Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

– Браво, Твое Величество, – произнес он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. – Картинку собрал, паззл сложил. Красиво. Жаль, что твой оппонент – неблагодарная сволочь, которая не оценила по достоинству твой монолог.

Но я уже отвел взгляд от Видара. И не смотрел на Арину, в чьих глазах застыл ужас. Я не смотрел на Вегу, чье тело, словно змеиное, было готово к смертоносному броску.

Мой взгляд, холодный и неумолимый, как смертный приговор, был прикован к одному человеку. К тому, кто медленно, очень медленно поднимал голову. И в его глазах, еще секунду назад полных страха, теперь плясали черные огоньки давно знакомого мне безумия, ненависти и… торжества. Я смотрел в лицо твари.

– Лишка, будь добра, скажи мне, какие эмоции сейчас испытывают Арина и Григорий Андреевич, – обратился я к девочке, не сводя с сидящих глаз.

Она подобралась, стараясь скрыть нервозность и выглядеть невозмутимой под взглядами взрослых.

– Арина – нервничает, боится, надеется… Не совсем понятно. А этот – спокоен, собран, кажется, ему даже… весело. Тоже непонятно. Трудно считать, – пожаловалась девочка

– Спасибо, родная, – кивнул я. – И теперь у меня лишь один вопрос к вам, господин Разумовский. Или вас лучше называть Хозяин?..

Глава 10

Глава 10

– Спрашивайте, Ваше Величество, настало время приоткрыть завесу над некоторыми тайнами, – с готовностью ответил он, не обратив никакого внимания на то, как я только что его назвал.

Я подавил очередной приступ гнева и сдержанно спросил:

– Как вы смогли обойти клятву верности, крови и силы?

– И это все, что вас сейчас волнует, Ваше Величество? – в его голосе послышалась усмешка. Глаза лукаво блеснули. – Все достаточно просто, если бы вы хоть раз задумались, то поняли бы – клятва смертному никогда не будет сильней клятвы, данной богине.

– Арина заодно с вами?

– Отработанный материал, – брезгливо поморщился он, даже не глядя в ее сторону. – Тупая курица, что не смогла сдержаться.

Пренебрежительно отмахнувшись, он дал понять, что этот предмет разговора ему более неинтересен.

Затем он откинулся на спинку кресла, сложил руки на животе и довольно улыбнулся. Сейчас, как никогда, он был похож на добродушного дядюшку, искренне радующегося успехам юного племянника.

– Что ж, позвольте принести вам мои поздравления, – проговорил он, – вы мастерски все разложили и попали почти везде прямо в яблочко. Аплодирую вашей проницательности, пусть и слегка запоздалой. Но я заметил в ваших глазах некоторое сомнение. Что же окончательно убедило вас в том, что я и есть тот самый Хозяин, как высокопарно называл меня всякий сброд?

– Твоя метка на руке, – криво усмехнулся я.

– На руке? – непритворно удивился он.

Рукав чуть задрался, показывая абсолютно чистую кожу.

– Именно. Да, невооруженным глазом ее не видно. Но если знать, где искать…

Я негромко щелкнул пальцами, и легкий морок развеялся, показывая перевернутую куриную лапу – метку Чернобога.

– Как глупо, – с легким огорчением потер он запястье. – Предполагаю, память мира подсказала?

– Это уже не столь важно. Но у меня остался последний вопрос: так зачем все-таки вам нужно было мое тело? Ни магии, ни силы оно в тот момент не содержало.

– Зато в нем была кровь. Кровь последнего Инлинга, впитавшего в себя все четыре духа-образа. Правильный ритуал – и ваша сила стала бы моей.

Да, я все знаю о вас – древнем витязе-волхве, и о том, как вы погибли. Моя хозяйка поделилась со мной вашей историей. Занимательно, интересно, необычно.

Впрочем, хватит болтать – мы же здесь не за этим собрались? Итак, жду вас в Нави, на поле Смерти в течение трех дней. Там и решим наши разногласия. Победите меня, и моя связь с Мораной будет разрушена. И тогда ваш друг, – он кивнул в сторону Видара, – сможет начать действовать. Проиграете – и мир живых падет. А я, забрав вашу силу, стану лишь на одну ступень ниже моей госпожи.

– А кто сказал, что ты отсюда уйдешь? –зашипел я. Мои мечи сами собой возникли в руках.

– Э-э-э, нет, Ваше Величество. Боюсь разочаровать вас, но эта битва пройдет по моим правилам и только там, где я этого захочу. Не прощаюсь!

Свет в комнате мигнул, и эта тварь исчезла, будто и не бывало.

– Да как так-то!!! – не сдержавшись, заорал я, грохнув руками по столу, отчего он с треском развалился.

– Богиня призвала своего раба. Как предсказуемо. А ты-то куда собралась? – послышался голос Видара, что держал за горло хрипящую Арину, приподняв ее над полом.

– В Холодную ее, одев Осквернители на руки, – бросил я Веге. – Мы с ней позже поговорим. Все свободны, кроме Видара.

– Мстислав, – начала Наталья.

– Потом! Все потом! – рявкнул я, теряя терпение, и спустя миг в комнате остались лишь мы вдвоем с темнейшим князем.

– Пригрел на груди гадюку, – подвел он итог, разливая по стаканам рубиновую жидкость.

– Чувствовал в нем гниль, – сквозь зубы произнес я, сделав большой глоток. Огненная влага обожгла горло, но не принесла успокоения. – С самого начала. Но был уверен… Был уверен, что клятва верности, скрепленная кровью и силой, не даст ему поднять на меня руку. Оказывается, есть клятвы и сильнее.

– Боги, они такие, – философски заметил Видар, присаживаясь на подлокотник кресла напротив. – Всегда ставят на то, что их слуги – бо́льшие подлецы, чем слуги их врагов. Ну что, твое величество, каков дальнейший план? Три дня – срок не резиновый.

Я закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. В уставшей голове проносились обрывки мыслей, карты, донесения, цифры.

– План… – я снова открыл глаза и посмотрел на него. – На пороге у нас война с Цинь. Полномасштабная. Армия у границ, флот в море. Я должен быть там. Должен вести их. Но…

– Но это все меркнет перед тем пи**ецом, что готовится в Нави, – закончил за меня Видар. Его лицо стало серьезным. – Я видел те разрывы, Мстислав. Не те, что открывались в Костроме – маленькие, для отвода глаз. Я говорю о главных. Тех, что зреют в самых тонких местах мира. Если они откроются все сразу… Тогда твою Землю уже ничто не спасет. Ее просто разорвет на куски, а потом поглотит. И никакая армия здесь не поможет. В моем мире было подобное. Пустошь с ее Наместником, не к ночи он будет помянут. Тоже из нее лезло всякое. И знаешь, как мы победили? Вызвали огонь на себя. Одновременно, со всех сторон. Глупо? Возможно. Но мы, в отличие от вас, знали все известные Пустоши, хотя тогда много и диких открылось… М-да. К чему это я – где откроются ваши разрывы, никто не сможет предсказать. Но я видел легионы мертвяков и тысячи Высших. Если они ударят разом, Земля падет. Тут без вариантов. И подготовиться вы, в отличие от нас, не сможете. Потому как мы хоть и грызлись друг с другом, но в час беды забыли о разногласиях. А у тебя тут полная задница и почти гражданская война. Никаких сил не хватит, чтобы сдержать это.

Я знал, что он прав. Я чувствовал это. Давление, исходящее извне, росло с каждым днем. Мир истончался, как пергамент, прогорающий на огне.

– Сражаться с ним на его территории, в Нави, будет самоубийством, – пробормотал я. – Он будет иметь все преимущества. Ему поможет сама Морана. Мне нужны… союзники. Сила, способная противостоять этому.

И тут в моей памяти, как короткая, но яркая вспышка, возник образ. Древний, покрытый пылью веков, но от того не менее четкий. Поле. Стоны раненых. Плач по павшим. И лица. Верные, преданные лица, что смотрели на меня тогда, в последний миг.

– Память… – прошептал я. – Память предков. Я должен обратиться к ним.

Видар нахмурился.

– К мертвым? Сомнительные союзники. Они безвольны. Ими легко управлять. Как теми солдатами в Костроме.

– Не к мертвым, – покачал я головой. – К духам. К светлым воинам, что пали в боях, но не ушли в небытие. Их воля слишком сильна, чтобы раствориться. Их ярость слишком чиста, чтобы служить тьме. Мои друзья… витязи-волхвы. Они похоронены там же, где и я. Или рядом. Но если я вернулся… Их души, должно быть, тоже там. Они ждут зова. Найду их, и тогда этого урода ждет большой сюрприз.

Я поднялся с кресла, энергия снова заструилась по жилам, но теперь это была не ярость, а решимость.

– Но обряд нельзя проводить здесь. Стены дворца пропитаны ложью и предательством. Они заглушат зов. Мне нужно место силы. Место, где все началось.

Я подошел к камину, задумчиво смотря на огонь. Опять мне нужна сила, которой я не имею. Казалось бы, вот – ты получил все, что хотел. Но пришла очередная беда, и я вновь оказался слаб перед ней. И опять нуждаюсь в помощи. Что ж, посыпать голову пеплом буду потом, а сейчас…

– Дядька Китеж… – прошептал я в пустоту. – Мне нужен твой совет. Твоя память. И твое молчаливое присутствие.

Воздух в камине задрожал. Пламя свечей на мгновение погасло, затем вспыхнуло снова, но теперь их свет был холодным, призрачным. Из тени за камином, словно из самой стены, вышел он. Высокий, полупрозрачный старец в простых одеждах древнего русича. Его лицо было изборождено морщинами, но глаза горели мудрым, нестареющим огнем. Дух-наставник. Хранитель знаний моего рода.

Он не произнес ни слова. Лишь кивнул мне, и его взгляд был полон понимания и печали.

– Нам нужно уйти. Сейчас, – сказал я, глядя на Видара и на духа. – Никем не замеченными.

Мы вышли из дворца не через парадные залы, а по потайным лестницам и переходам, известным лишь мне и призракам прошлого. Дядя Китеж шел впереди, его полупрозрачная фигура словно рассекала саму тьму, указывая путь. Видар двигался бесшумно, как тень, его присутствие было почти неощутимо.

Вскоре мы оставили позади огни города и углубились в старый, дремучий лес, что подступал к самой столице. Лес хранил память. Память о временах, когда здесь не было ни дворцов, ни империй, лишь курганы да священные рощи.

Наш путь лежал на поле Свенельдово. Туда, где когда-то все началось. Где стояло наше войско. Где состоялась финальная битва. И где в не освященной, но оттого не менее святой земле, должен покоиться прах моих братьев по оружию. Именно там, в месте, пропитанном кровью, верностью и древней силой, я должен был попытаться совершить невозможное – призвать души тех, кто ушел тысячу лет назад. Последняя надежда в надвигающейся тьме.

За стенами дворца, за пределами удушливой атмосферы города, ночь обрушилась на нас во всей своей первозданной, почти осязаемой мощи. Воздух был холодным, чистым и густым, пахнущим хвоей, влажной землей и далекими звездами. Он обжигал легкие, смывая остатки той затхлой, отравленной атмосферы, что царила в Голубой гостиной. Здесь, на просторе, я смог вновь дышать полной грудью. Здесь я смог думать.

Я закрыл глаза, отбросив прочь образы предательства, голос Разумовского, полный лживого смирения, искаженное ужасом лицо Арины. Я углубился в себя, в ту часть души, где хранилась память не об империи, не о троне, а о чем-то более древнем и диком. Я искал связь с землей, с небом, с ветром.

– Брат мой крылатый, остроглазый, чей взор пронзает тьму, чьи крылья режут волю небес… Я зову тебя. Дай мне свои очи, дай мне свой полет, – слова эти были не звуками, а лишь мысленной формой, криком духа.

Эфир вокруг меня вздрогнул. Воздух за спиной сгустился, затрепетал, и я ощутил, как на плечи мои ложится ощутимая тяжесть. За спиной возникли и расправились два огромных, сияющих маревом крыла, сотканных из самого света звезд и силы земли. Дух-орел. Не физическая птица, а воплощение зоркости, свободы и небесной ярости. Я взмыл вверх одним мощным толчком, оставив под ногами темную землю.

Ветер завывал в ушах, холодный и резкий. Я парил в черной купели ночи, а ниже, столь же стремительно, неслась по земле серая молния. Это был Видар. Он не летел – он стлался над самой землей, его форма была размыта и неясна, поглощая не только свет, но, казалось, и сам звук его движения. От него веяло безмолвием Пустоты, абсолютным отсутствием, которое было куда страшнее любого рыка.

Наши пути были разными – я устремлялся к небу, к предкам, он же был порождением иной, чуждой этой земле силы, что двигалась в стороне, дабы не осквернять своим присутствием тот ритуал, что мне предстояло совершить.

Поле зрения остроглазого орла было всеобъемлющим. Я видел, как под нами проплывали спящие деревни, темные ленты дорог, серебряные змейки рек. И вот, спустя час бешеной скачки и полета, мы достигли цели. Место, что искал не я, но мое сердце, моя кровь, в которой звучало эхо тысячелетней давности.

Я пошел на снижение, и дух-орел с тихим шелестом рассеялся в ночи, его сила вернулась ко мне. Мои ноги коснулись земли.

Мы стояли на опушке леса. Кругом, под сенью вековых сосен и елей, царила глубокая, казалось бы, нетронутая тишина. Ничто не напоминало о том, что когда-то здесь, на этом самом месте, решалась судьба не одного княжества, а всего мира живых. Не было здесь ни курганов, ни памятных камней. Только земля, деревья и звезды над головой. Но я-то знал. Я чувствовал. Мои стопы жгло, будто я стоял на раскаленных углях. Воздух был густ от невысказанных слов, не пропетых песен, не пролитых до конца слез.

Я замер, закрыв глаза, вслушиваясь в тишину. Она была обманчива. Под слоем покоя здесь сквозила стон извечной боли, немой крик ярости и скорби.

Видар, словно тень, отделился от ствола сосны и беззвучно отошел далеко в сторону, к самому краю леса. Он понял без слов. Его энергия, чужая, пронизанная безразличием Нави и всепоглощающей Пустотой, могла стать стеной между мной и теми, кого я пытался достичь. Он был гостем здесь, молчаливым стражем, и его роль пока заключалась в невмешательстве.

Оставшись один в центре этой немой арены, я медленно опустился на колени. Пальцы впились в холодный, покрытый мхом и хвоей грунт. Это была не поза подчинения. Это была поза единения. Я отбросил все – императорский сан, магическую мощь, горечь предательства. Я стал тем, кем был когда-то. Простым витязем. Воином, оплакивающим своих братьев.

Я запрокинул голову к звездам, и из самой глубины души, из тех потаенных уголков, где жила невыносимая боль утраты, полились слова. Это была не заученная молитва из гримуаров. Это был зов. Крик души, идущий от крови – к крови, от сердца – к сердцу.

– Слышите ли вы меня, братья? – начал я, и мой голос, тихий и хриплый, был поглощен тьмой, но я знал – он уходит дальше, в иные слои бытия. – Витязи, что пали рядом со мной в тот последний, кровавый рассвет! Воины, что не дрогнули перед ликом самой Смерти! Духи света и ярости, не сложившие оружия даже перед вратами небытия!

Земля под коленями будто затрепетала. Воздух стал гуще, ощутимо холоднее.

– Я зову вас! Не император, не владыка… а ваш князь. Ваш друг. Ваш брат, что пролежал в каменной темнице тысячу лет и был возвращен в мир, что забыл ваши имена и вашу жертву!

Я сжал землю в кулаках, чувствуя, как слезы – настоящие, горькие – подступают к глазам.

– Они забыли! Но я – нет! Я помню каждый взгляд, каждую улыбку, последний хрип в горле и свет, угасающий в глазах! Я помню вашу верность, что была крепче стали, и вашу ярость, что была чище родниковой воды!

Ветер, до этого молчавший, вдруг зашелестел в вершинах сосен. Но это был не простой ветер. В его шепоте слышались отголоски давно отзвучавших кличей, лязг мечей, ржание коней.

– Миру снова грозит Тьма! Та самая, что мы пытались остановить тогда! Она пришла, осквернила память о нашей битве, посмела ступить на эту землю, политую вашей кровью! Она пришла, чтобы забрать все, что мы защищали!

Я поднялся с колен, распрямив спину. Голос мой окреп, в нем зазвенела та самая сталь, что вела тогда нас в последний бой.

– Но я жив! Я вернулся! И я не позволю этому случиться! Но я не справлюсь один! Мне нужны ваши крепкие руки, что держали мечи! Ваши пламенные сердца, что горели верой! Ваши чистые души, что не смогли уйти, ибо жаждали одного – мщения за поруганную правду!

Я простер руки к небу, будто пытаясь схватить и обнять звезды.

– Придите же ко мне! Услышьте мой зов! Поделитесь со мною вашей силой! Не для трона, не для власти – для последней битвы! Чтобы раз и навсегда изгнать Тьму с этой земли и дать вам, наконец, вечный покой! Придите! Во имя нашей дружбы! Во имя нашей клятвы! Во имя Свенельдова поля, что стало нам могилой и вечным памятником!

Слова умолкли, повиснув в воздухе. И в наступившей тишине что-то изменилось. Сначала это было едва уловимое дрожание воздуха, мерцание на грани зрения. Потом тишину стали наполнять звуки. Не ветра, не тихого шелеста листвы. Отдаленные, будто несущиеся из-за толстого стекла, но все же отчетливые. Скрип кожаных ремней, глухой перестук копыт по утоптанной земле, сдержанное, хриплое дыхание. В воздухе запахло озоном, пылью давно отгремевших сражений, дымом походных костров и… железом. Кровью.

Я стоял, не шелохнувшись, сердце колотилось в груди, как кузнечный молот. Истовая молитва, крик, идущий из самой глубины души, унеслись ввысь, туда, где обитают воины, не ушедшие на перерождение, те, что добровольно остались в вечном дозоре, жаждая одного – возможности смыть обиду смерти в новой битве. И теперь оставалось лишь ждать. Ждать, услышат ли они мой зов. И захотят ли на него откликнуться…

Глава 11

Глава 11

Мой зов, вырвавшийся из самой глубины души, повис в ночи, и наступила тишина. Не та благоговейная тишина ожидания, а гнетущая, мертвая пауза, словно мир затаил дыхание, боясь спугнуть хрупкое мгновение между прошлым и будущим.

Сердце в груди замерло, превратившись в тяжелый, холодный камень. Они не услышали. Не захотели. Или… или их просто тут уже не было. Может, я ошибся? Может, за минувшую тысячу лет их души все же нашли покой, ушли в небытие, оставив меня одного с этой непосильной ношей?

И в этот миг, когда отчаяние уже готово было сомкнуть над моей головой ледяные пальцы, откликнулось небо.

Надо мной разразился не просто гром. Это был всесокрушающий рёв, который родился не в тучах, а в самых основах мироздания. Он обрушился сверху, сотрясая воздух, землю и кости. Вслед за ним, рассекая побагровевшую мглу ночи, ударила молния. Но не ослепительно-белая, а цвета расплавленного золота и старой крови. Она не испепелила деревья, а опалила само пространство, оставив в воздухе на мгновение шрам – зияющий разрыв, через который хлынула иная реальность.

Земля под ногами вздыбилась. Не как при землетрясении, а словно гигантский зверь, спавший под тонкой коркой почвы, начал ворочаться, пробуждаясь от долгого сна. Грунт ходил волнами, выворачивая пласты вековой грязи и переплетенные корни.

Мои ноги, впившиеся в землю, погружались в нее, будто в трясину, а на плечи будто обрушилась вся невыносимая тяжесть мира. Не физическая, а тяжесть памяти, ответственности, долга. Тысячелетняя скорбь, ярость и тоска давили на меня, пытаясь вбить, как кол, в эту землю, политую когда-то нашей кровью.

И сквозь этот грохот и хаос, сквозь вой штормового ветра, что внезапно поднялся и принес с собой ледяное дыхание давно минувших зим, я услышал. Не ушами. Душой.

Сначала это был едва различимый гул, похожий на отдаленный ропот морского прибоя. Потом в нем начали проступать обрывки. Шепот. Стоны. Сдержанные возгласы. Имена. Мои имя. «Мстислав… Князь… Брат…»

Сердце в груди не забилось – оно сорвалось с места, заколотилось, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки. Оно стучало в такт этому нарастающему гулу, в такт древнему боевому ритму, что начинал звучать откуда-то из-за грани.

И тогда пролился свет.

Он обрушился с небес не лучом, а целой рекой. Он был ярок, как тысяча солнц, но не слепил и не жег. Его прикосновение было теплым, как рука матери, утешающей ребенка после страшного сна. Он омывал меня, проникал сквозь кожу, согревал остывшую за тысячу лет душу.

И я не сдержался. Из глаз против воли хлынули слезы. Горячие, соленые, очищающие. Они текли по моему лицу, смешиваясь с потом и пылью, а в ушах стоял нарастающий гул воспоминаний. Они нахлынули, как бурная река, сметая все на своем пути.

Я видел их. Всех. Не как туманные тени, а ясно, отчетливо, будто мы только вчера расстались. Лучезарную улыбку Святослава, который мог голыми руками гнуть подковы. Хитрый прищур Добрыни, всегда знавшего, где искать слабое место в обороне врага. Суровое, испещренное шрамами лицо Лихобора, чьи заклятья могли усмирить бурю. Юного, погибшего в первой же сече Всеслава, что так мечтал о славе. Я слышал их голоса – хриплые команды, шутки у костра, предсмертные хрипы. Я помнил их имена. Каждое. И любил их, как никого другого за всю долгую, разорванную жизнь.

Я стоял, искалеченный грузом памяти, исторгающий из себя слезы скорби и радости, а вокруг буйствовала стихия. Вековые сосны и ели, словно былинки, вырывало с корнями и швыряло в темноту. Земля рвалась под ногами, небо ревело. Но я, стоя в самом центре этого апокалипсиса, был островком абсолютного, невозмутимого спокойствия. Вихри обходили меня стороной, молнии не смели коснуться, грохот не мог оглушить. Я был якорем. Той точкой, ради которой все это и происходило.

И тогда, сквозь плач и грохот, раздался Голос. Он был тихим, но перекрыл все звуки мира. В нем звучала мощь скалы, мудрость веков и безграничная, суровая любовь:

– Ты звал, и мы пришли.

Я поднял голову, смахнув слезы тыльной стороной ладони. Золотой свет передо мной сгустился, превратился в сияющую пелену, и из нее начали выходить воины.

Они были призрачными, полупрозрачными, но от них веяло такой сконцентрированной силой, такой несокрушимой волей, что воздух звенел. Они стояли в сверкающих, будто только что выкованных кольчугах, в шлемах, скрывающих лица. Их строй был безупречен. Молчаливый, грозный лес из стали и духа.

И впереди всех, на шаг опережая своих воинов, стоял он.

Высокий, плечистый, в доспехах, на которых играли отсветы нездешнего света. На его плече лежал клинок, который я узнал бы из сотни тысяч. Большой, тяжелый двуручный меч, на темной рукояти которого была вырезана руна нашего рода – волк, оскаливший пасть. Я видел этот меч бесчисленное количество раз. Я держал его в руках, когда был юн и только учился владеть оружием. Я видел, как он сверкал в руке отца, рассекая врагов и утверждая правду.

Он сделал шаг вперед, и его фигура стала четче. Еще шаг – и я увидел лицо. Лицо, которое не видел тысячу лет, но память о котором пронес через все века. Суровые, резкие черты, прорезанные глубокими морщинами у глаз и рта. Седая, коротко подстриженная борода. И глаза… Глаза, в которых горел тот же стальной огонь, что и в моих. Глаза, полные той же боли, той же ярости и той же бесконечной, суровой любви.

Он остановился в двух шагах от меня. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, скользнул по моему лицу, по императорским одеждам, поверх которых я по-прежнему носил походную рубаху витязя, и на его губах дрогнула тень улыбки.

Я стоял, не в силах вымолвить ни слова. Гора обрушенных чувств перекрыла горло. Весь мир сузился до этого мгновения, до этого человека.

Он медленно снял с плеча свой меч и воткнул его лезвием в землю между нами. Древний металл вошел в почву беззвучно.

– Сын мой, – произнес он, и в этом простом слове заключалась вся вселенная. – Долго же ты заставил себя ждать.

Слово отца, простое и безграничное, повисло в воздухе, и за ним хлынул поток. Из сияющей пелены, что колыхалась за его спиной, словно живая, начали выходить они. Не два-три призрака, не дюжина теней – а целая рать. Река света, плоти и стали, что лилась нескончаемым потоком, заполняя собою все пространство поля, вытесняя тьму и ужас ночи.

И я смотрел, и глаза мои не верили. Это было не просто воинство предков. Это была сама история, вставшая из могил.

Вот шагнул вперед, звеня кольчугой, исполинского роста витязь в шлеме с бармицей, закрывающей лицо. В его руках – тяжелая секира, на которой даже сейчас, спустя тысячелетия, виднелись зазубрины от вражеских клинков. Я узнал его – Святогор, мой молотобоец, чья сила слагала легенды. Рядом с ним, как тень, встал другой – стройный, в кольчуге до колен, с длинным, изящным мечом на поясе и луком за спиной. Векша. Его хитрый, острый ум не раз выручал нас из, казалось бы, безвыходных положений.

Но они были лишь первыми каплями в этом море.

Вслед за дружинниками моего времени вышли другие. Воины в пластинчатых доспехах московской Руси, с алебардами и бердышами в руках, их лица суровы под шишаками. Строй стрельцов в красных кафтанах, с зажженными фитилями на бердышах-подставках для их пищалей. Гренадеры в темно-зеленых мундирах и гренадерках, с ружьями, увенчанными штыками. Гусары с закрученными усами, в ментиках, расшитых шнурами, их сабли готовы были блеснуть в призрачном свете.

И были те, кого я видел впервые, но чья кровь, чей дух был мне родным. Ополченцы в простых армяках, с вилами и топорами. Пехотинцы в шинелях цвета хаки, с винтовками. Спецназ в тактических шлемах и разорванных бронежилетах, с автоматами, на которых еще виднелась пыль чужых земель. Летчики в кожаных куртках, штурманы в морской форме… Тысячи. Сотни тысяч. Они стояли плечом к плечу – витязь с секирой рядом с автоматчиком, гусар с саблей – с гренадером, держащим ружье со штыком.

Их доспехи и форма сияли тем же призрачным светом, что и фигура отца. Они были духами, но от них веяло такой плотской, осязаемой силой, такой несокрушимой волей, что воздух трещал от напряжения. Они были мертвы, но их ярость была живее самой жизни.

И они смотрели на меня. Тысячи пар глаз, полных вопроса, ожидания, суровой надежды. Сначала был лишь шепот – шелест призрачных шагов, лязг призрачного оружия. Потом шепот стал нарастать, превращаясь в гул. Голоса, разные по тембру, по выговору, по эпохе, сливались в единый, мощный рокот. Это был гул самой истории, гул земли русской, пробудившейся ото сна. В нем слышались отзвуки битв на Калке и Куликовом поле, грохот орудий в Первой Магической, свист пуль в Исфганистанских ущельях. Этот гул был оглушительным, он заполнял собой все, давил на уши, на разум.

И тогда мой отец, князь Олег, повернулся к этому морю призрачных воинов. Он не кричал. Он просто произнес, и его голос, ровный и властный, как удар колокола, перекрыл весь этот многотысячный рокот.

– ТИХО!!!

И гул мгновенно стих. Словно кто-то выключил звук у всего мира. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Тысячи воинов, от древнего витязя до современного десантника, замерли, уставившись на него, а затем – на меня.

– Воины! – голос отца гремел под усмиренных небес. – Строй!

И это море призраков пришло в движение. Бесшумное, отлаженное. За несколько мгновений хаотичная толпа превратилась в безупречный, выстроившийся строй. Шеренги, колонны. Секиры, мечи, ружья и автоматы подняты в едином порыве. Они стояли, безмолвные и грозные, ожидая.

– Мой сын говорить будет, – произнес отец и отступил на шаг, уступая мне место в центре этого невероятного зрелища.

А я стоял. Стоял и смотрел на них. На этих людей, что отдали жизни за эту землю в разные времена, при разных правителях, но по одной причине – потому что не могли иначе. И по моему лицу, помимо воли, расползлась глупая, широкая, мальчишеская улыбка. Улыбка абсолютного, немыслимого счастья и гордости. Они пришли. Ради меня.

И в этот момент на мое плечо легла рука. Твердая, но не тяжелая. Я обернулся. Рядом стоял дядька Китеж. Его полупрозрачное лицо тоже озаряла улыбка, мудрая и немного печальная. Его глаза, видевшие столько веков, смотрели на это воинство с безмерным уважением и… удовольствием. Он смотрел, как смотрят на хорошо выполненную работу.

Он чуть толкнул меня вперед, в спину. Легкий, но уверенный толчок. Он не говорил ни слова, но я все понял.

Иди. Твой выход. Ты позвал их, и они пришли, откликнулись на зов твоей крови и твоей боли. А теперь… теперь скажи им все. Скажи им правду. И веди их. Веди, как вел когда-то. Ибо они – твоя сила. Твоя ярость. И твоя последняя надежда.

Я сделал глубокий вдох, вбирая в себя воздух, напоенный запахом истории, стали и несокрушимой воли. Я шагнул вперед, навстречу тысячам безмолвных взглядов. Моя улыбка не сошла с лица, но в ней появилась сталь. Пора было говорить. Пора было вести их в последний, самый важный бой.

Я сделал шаг вперед. Всего один. Но в тишине, что царила над полем, этот звук прозвучал громче любого барабана. Сотни тысяч взглядов, острых как копья и твердых как сталь, были прикованы ко мне. Я видел в них отголоски бесчисленных битв и смертей. Эти воины, мои братья по крови и духу, ждали. Ждали речи. И я должен был найти такие слова, что будут достойны их жертвы и их доверия.

Я расправил плечи, поднял голову, и голос мой, усиленный магией и волей, понесся над их бесшумным строем, наполняя собою все пространство между землей и небом.

– Братья! – начал я, и это обращение было не пустым звуком, а констатацией факта. Каждый, стоящий передо мной, был мне братом – по оружию, по судьбе, по пролитой за эту землю крови. – Воины Руси, от древних витязей до защитников наших дней! Вы услышали мой зов и откликнулись. Вы оставили вечный покой, чтобы вновь встать в строй. И я… я низко кланяюсь вам за эту честь.

Я склонил голову, и этот поклон был искренним, идущим от самого сердца.

– Но не для воспоминаний о прошлых подвигах я звал вас. Не для того, чтобы поплакать о былой славе. Я звал вас, потому что миру, за который вы отдали жизни, вновь грозит гибель. Гибель страшнее любой войны, любой чумы, любого вражеского нашествия.

Я прошелся взглядом по шеренгам, встречаясь глазами то с витязем в золоченом шлеме, то с солдатом в каске-«халхингке».

– Из тьмы между мирами, из царства вечного холода и покоя, что мы зовем Навью, на нас надвигается Тьма. Та самая, с которой сражались наши предки в седую старину. Та самая, что мы пытались остановить здесь, на этом самом поле, тысячу лет назад. Мы не смогли. Мы пали. Но мы задержали ее. А теперь… Теперь ее час пробил.

Я рассказал им все. Без утайки. О своем пробуждении в мире, который забыл старые заветы, но не забыл гордыню и жадность. О предателе, что, как ржавчина, подтачивал опоры империи изнутри, прикрываясь маской верности. О том, как на поместье моих спасителей обрушились мертвяки, вырезав почти весь его род. О битве в Костроме, где я увидел, что даже боги, которым здесь молятся, – лишь марионетки в руках истинного Врага.

– Их предводительница – Морана, – имя это прозвучало, как похоронный звон. – Богиня Смерти, Зимы и Забвения. Но не та, что соблюдает природный цикл. Нет. Та, что жаждет лишь одного – конечного, всепоглощающего Ничто. Она возжелала наш мир. Мир живых. Мир ваших детей, внуков и правнуков! Она хочет погасить солнце, остановить реки, превратить цветущие поля в вымороженную пустыню, где ветер будет носить лишь пепел былой жизни!