Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

– Не забыл, – приобнял я ее. – Просто навалилось все как-то…

– Знаю. Чувствую. Ты грустишь, а еще злишься – сильно. И все в этом доме тоже. От этого мне плохо. Ни одной радостной эмоции. Еще и Ника постоянно плачет. Тоска зеленая.

– А ты не плачешь?

– Отплакала уже. Теперь я хочу мстить. За маму, за графа, за Тоньку эту вредную. Эх, добраться бы до того, кто это все устроил, я бы ему показала! – воинственно взмахнула она кулачком.

– Отомстим, не переживай. Кто с мечом к нам придет…

– От меча и погибнет?

– Нет, погибнет он от кола в заднице. О таких честное оружие марать не стоит. Так что отдыхай, Лишка. Сил нам завтра потребуется много…

Глава 22

Глава 22

Утро началось не с первых лучей солнца и не с трели телефона, а с низкого, нарастающего гула мощных двигателей, рвущего тишину поместья в клочья. Я уже был на ногах, кофе в моей руке остывал, так и недопитый. Инстинктивно рука потянулась к голенищу, к холодной рукояти засапожного ножа, но мозг уже отдавал команду «свой» – слишком много моторов, слишком слаженный и угрожающий рокот.

Из-за поворота аллеи, сминая гравий в щебень, выползли три черных, тяжелых внедорожника, похожих на бронированных жуков. За ними – два армейских тентованных «Витязя», из кузовов которых уже сыпались, отскакивая на подошвах с антиударным покрытием, люди в камуфляже нового поколения, с автоматами «Вепрь-7» на груди. Завершала караван длинная, как удав, «Ладога» с тонированными стеклами.

Свита. И не простая. По тому, как бойцы на вышках напряглись, но не подняли тревогу, а лишь провожали стволами эту процессию, было ясно – ждали. Но не такого масштаба.

Головная машина замерла у самого подъезда. Первым из нее выпрыгнул человек в темном костюме, с каменным лицом и спрятанным за складками пиджака комбинированным пистолетом-шокером – я уже видел такой у наших бойцов. Он одним взглядом оценил обстановку, отдал тихий приказ по рации и только потом распахнул дверь.

Из нее вышла девушка. Марина. Еще одна тетя Вероники – я узнал ее по фото в телефоне. Высокая, худая, с лицом, словно вырезанным из слоновой кости, и глазами, полными такой старой, такой выдержанной ненависти ко всему миру, что воздух вокруг нее казался ледяным. Ее черное платье по виду стоило больше, чем мы собирали дани с целого города. Богато живут нынешние графья.

Следом вывалился Игорь. Брат Натальи. Кряжистый, с короткой бычьей шеей и руками бойца, что не получалось скрыть дорогим костюмом. Его лицо было красно, глаза воспалены от недосыпа или чего-то покрепче. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд был обращен внутрь, в ад собственного горя.

Наталья вышла им навстречу. Она тоже была бледна, но держалась с тем ледяным, негнущимся достоинством, что было ее щитом. Не было ни объятий, ни рыданий. Лишь короткие, скупые кивки. Игорь что-то резко спросил, тыча пальцем в сторону леса, откуда пришла беда. Наталья коротко ответила. Его лицо исказилось гримасой боли и гнева. Он бросил взгляд на меня, оценивающий, мгновенно сканирующий, и, не удостоив ни словом, ни кивком, проследовал за сестрой в дом. Марина лишь на миг встретилась со мной взглядом – в ее глазах читалась бездонная глубина горя, но и решимость. Решимость сделать то, что должно быть сделано.

Они скрылись в холле, и через несколько минут тяжелая дубовая дверь в рабочий кабинет Натальи захлопнулась за ними. Я остался во дворе, наблюдая, как чужая гвардия выстраивает оборону вокруг всего дома. Воздух звенел от чуждой мне дисциплины и силы.

И тогда из-за двери кабинета донесся первый приглушенный крик. Голос Игоря, низкий, хриплый от ярости и горя. Неразборчивые слова, но интонация была ясна – гнев, неверие, требовательность. Ему ответил голос Натальи – сжатый, отчетливый, отчеканивающий факты.

Я отошел подальше, к каменной балюстраде, выходящей в сад. Но даже здесь, сквозь добротную шумоизоляцию старого дома, доносились обрывки того шторма, что бушевал в кабинете. Голоса то взвивались до пронзительных, исступленных визгов Марины, то обрушивались до зловещего, шипящего шепота Игоря. Слово «позор» прозвучало как удар хлыста. «Бездействие» – еще один. «Устинов» – это имя прозвучало особенно громко, и за ним последовал оглушительный удар кулаком по столу.

Я представлял себе, что происходит там. Наталья, сухая от бессонницы и горя, выкладывает им все. Не только о нападении нежити и круге призыва. Но и о визите градоначальника, о его наглых угрозах, о своем тихом расследовании через Приказ. Она бросала на стол перед ними не просто горе, а политическую бомбу, разрыв которой грозил уничтожить не только Устинова, но и всю хрупкую стабильность в регионе.

Я не слышал ее оправданий. Их и не было. Я слышал лишь взрыв. Взрыв семейной ярости, долга, оскорбленной чести рода. Они кричали не на нее. Они кричали от боли, которую она им обнажила. Они кричали на мир, который позволил этому случиться. И они кричали на того, кто посмел оскорбить их кровь, когда та текла по этой земле.

Я отошел еще дальше, к противоположной стене, сделав вид, что копаюсь в телефоне. Но избежать обрывков их разговора было невозможно.

– … безумие! Полное безрассудство! – это визжала Марина.

– … должны были предвидеть! – рычал Игорь.

– … не дети, чтобы няньку иметь! – парировала Наталья, ее голос звенел сталью.

– … приказ! Немедленно в столицу! Всех!..

– … никогда! Это наш дом!..

– … счета заморозят! Изымут!..

– … посмотрим, кто посмеет!..

– … Устинов! Этот ничтожный червь!..

– … раздавим!..

Стекло в кабинете звенело от повышающихся криков. Охрана у входа в коридор стояла навытяжку, делая вид, что не слышит ровным счетом ничего. По рации то и дело шипели голоса, докладывая о занятии позиций на подступах к дому.

Я понимал, что там, за дверью, решается не просто судьба поместья. Там, в огне семейной скорби и гнева, Наталья выкладывала им всё. Про нападения. Про круг. Про Башню Молчания. Про угрозы Устинова. Она бросала на стол все козыри и все риски, играя в открытую с людьми, чье представление о мире было высечено в граните родословных и имперских указов.

И судя по накалу страстей, доносящихся из-за двери, игра шла не на жизнь, а на смерть. Они были в ярости не только от потери. Они были в ярости от того, что их втянули в эту грязную, непредсказуемую войну с тенью, поставив под удар безупречную, столетиями выстраиваемую репутацию рода.

Этот гневный гул за дверью длился почти час. Потом голоса внезапно стихли. Стало тихо – пугающе тихо. Тише, чем было до их приезда. Это была тишина принятого решения. Тишина перед бурей, которую теперь собирался обрушить на врага не один человек, а вся могущественная семья Темирязьевых.

Дверь открылась. Первым вышел Игорь. Его лицо было каменным, глаза сужены до щелочек, в которых тлел холодный огонь. Он бросил на меня один-единственный взгляд – и в этом взгляде уже не было отчуждения. Было молчаливое признание союзника в предстоящей войне. Он ничего не сказал, прошел мимо, отдавая тихие, отрывистые приказы своим офицерам.

За ним вышла Наталья. Она выглядела изможденной, но спокойной. Как больной, переживший кризис лихорадки. Она встретилась со мной взглядом и едва заметно кивнула. Все было решено.

Я посмотрел на двор, кишащий теперь чужими, но сильными воинами. Похороны, что должны были состояться завтра, представлялись теперь уже не просто церемонией прощания. Они стали бы демонстрацией силы. Первым залпом в новой, совсем другой войне. И я понимал, что моя охота на Башню Молчания должна была состояться до них. Потому что после – вся земля вокруг будет полыхать уже другим огнем. Но человек предполагает, а боги в этот момент над ним смеются…

Трапезная, обычно поражавшая своим размером и мрачным великолепием, в тот вечер казалась меньше. Не из-за тесноты – нас было всего пятеро, – а из-за невероятного давления, что исходило от собравшихся за дубовым монолитом стола хозяев дома. Воздух был густым, пропитанным запахом дорогого вина, жареного мяса и невысказанной, кипящей ярости.

Я сидел напротив них, отодвинутый в тень, словно зритель в первом ряду, наблюдающий за разыгрывающейся семейной драмой, которая пахла отнюдь не театральным гримом, а кровью и грязью имперских подворотен.

Наталья представила меня коротко и без подробностей: «Мстислав. Воин. Спас Веронику из самой гущи мертвяков. Ее наставник».

Игорь и Марина едва заметно кивнули мне с тем машинальным уважением, которое аристократы уделяют верным псам, охраняющим их дом. В их глазах мелькнула искренняя, но быстротечная благодарность – я спас плоть и кровь их рода. А после их взгляды скользили по мне, как по предмету мебели, тут же забывая о моем присутствии. Я был орудием, и на этом моя роль в их глазах была исчерпана. То, что я сидел с ними за одним столом и было главным признанием. Но меня уже списали – кому интересен старик? И в этом была моя сила – быть невидимкой, впитывая всё, что скажут. Потому что сейчас, в этом месте решалась судьба рода, с которым меня связала судьба.

Пока молчаливые слуги расставляли блюда, Игорь, лицо которого всё еще было темным от налитой кровью ярости, изложил суть. Они изучили досье из Тайного приказа. Толстая папка, принесенная его личным секретарем, лежала на столе, как труп на поминках.

– Этот ублюдок, – начал Игорь, и его голос был низким, словно скрежет камня по камню, – этот выкормыш крыс возомнил себя хозяином жизни и смерти только потому, что у него есть печать и несколько продажных судей в кармане.

Он тыкал толстыми пальцами в бумаги, зачитывая отрывки. Это был отвратительный, но привычный для Империи букет: казнокрадство, сговор с контрабандистами, скупка краденого у налетчиков, организация притонов, ростовщичество под умопомрачительные проценты…

Десятки, сотни мелких и крупных пакостей, сплетенных в единую, липкую паутину, в центре которой сидел упитанный паук по имени Устинов.

Я слушал, отхлебывая вино. Каждый новый факт был очередной каплей дегтя в бочке меда под названием «Великая Российская Империя». Как же все это прогнило. Как удобно устроились крысы наверху, пока простой народ кормил их и умирал за их интересы на границах. Во мне поднималась знакомая, горькая волна презрения. Я видел такую же гниль и в других углах этого монстра-государства. Просто здесь она предстала передо мной в особенно концентрированном, наглом виде.

– Его нужно вздернуть! – прорычал Игорь, с силой ударив кулаком по столу. Тарелки жалобно звякнули. – Просто ворваться к нему в этот его позолоченный бордель, который он называет резиденцией, и повесить на его же воротах! Пусть все видят, что бывает с теми, кто смеет угрожать Темирязьевым!

Его глаза горели нетерпеливым, прямым гневом воина. Он мыслил категориями силового решения – быстро, эффективно, устрашающе.

– Смерть – это слишком милостиво для подобного отродья, – холодно парировала Марина.

Ее гнев был иного свойства – ледяной, расчетливый. Она не кричала. Ее пальцы сжимали нож так, что костяшки побелели.

– Он должен потерять всё. Всё! Его состояние должно быть конфисковано и распродано с молотка. Его имя – опозорено и вымарано из всех списков. Его родственников – изгнать из города и столицы, лишить всех постов и привилегий. Чтобы даже внуки его внуков помнили этот позор и молились, чтобы их кровь пресеклась. Объявить войну его роду. Стереть в порошок.

Это была месть аристократки. Долгая, методичная, тотальная. Удар не по личности, а по наследию.

Наталья сидела между ними, и в ее глазах я видел согласие с обоими. Ее собственная ярость, оскорбленная гордость хозяйки, кипела внутри, требуя и крови, и уничтожения.

– Он посмел угрожать мне, когда мы даже не похоронили наших, – произнесла она тихо, и от ее тишины стало еще страшнее. – Этому нет прощения. Ни на земле, ни на небесах. Я согласна. И вздернуть, и уничтожить.

За столом будто собрались тучи графского гнева. Казалось, сами свечи горят темнее, а тени на стенах сгущаются и тянутся к нам. Воздух стал тяжелым, им было трудно дышать. Это была не просто злость людей – это была ярость целого рода, могущественного и старого, которого коснулась грязная лапа наглого выскочки.

Споры длились долго. Голоса то опускались до свистящего шепота, полного ненависти, то звучали громовыми раскатами. Приводились доводы, вспоминались прецеденты, оценивались риски. Я молчал, наблюдая за этой жутковатой работой – как из дикой, кипящей ярости куется холодное, отточенное оружие возмездия.

И, наконец, план родился. Он был сложным, многоходовым и прекрасным в своем дьявольском изяществе. Темирязьевы не стали бы марать руки о барона напрямую. Нет. Они использовали бы его же оружие – бюрократию, законы, связи. Подброшенные улики в руки честным, но карьерно-озабоченным следователям. Анонимные доносы его же сообщникам, чтобы те, спасая шкуру, начали давать на него показания. Внезапные проверки его счетов из столицы. Статьи в лояльных газетенках, постепенно готовящие общественное мнение к «разоблачению ужасного коррупционера». И венец всего – его арест в самый неподходящий момент, полное крушение и… несчастный случай в камере или по дороге на каторгу. Чтобы не тянуть время, дожидаясь унизительного суда.

Он потеряет всё. Состояние, имя, свободу. И в конце концов – жизнь.

Только после этого, отдав последний долг палачам, семья Темирязьевых сможет с чистой совестью отдать последний долг мертвым. Завтра похороны, а после расправа. Максимально жестокая и беспощадная.

Когда все было решено, за столом воцарилась тягостная, но удовлетворенная тишина. Гнев нашел выход, преобразовался в действие.

Я допил последний глоток вина. Оно было терпким и горьким. Я смотрел на них – на этих властителей жизни и смерти, плетущих сеть интриг за ужином, и чувствовал себя чужим. Их методы были не моими. Но я понимал их. И в глубине души признавал их эффективность.

Моя же война была проще. Там, у Башни Молчания, не нужно будет подбрасывать улики. Там нужно будет найти врага и отрубить ему голову. И эта мысль казалась мне сейчас до неприятного чистой и простой.

– За падение негодяев, – Игорь поднял бокал. Все выпили. Молча.

Потом мы разошлись – аристократы отправились отдавать указания своим людям насчет Устинова и готовиться к похоронам. Гостей ожидается немного – все же Темирязьевы были хоть и древним родом, но не сильно влиятельным. Я не был обязан как принимать участия в подготовке, так и потом присутствовать. Но, ощущая свою вину – ведь именно из-за меня их всех убили, я не мог не отдать последние почести погибшему графу и его семье.

– О чем задумался? – тронула меня за руку незаметно подошедшая Вероника.

– О жизни и смерти, о подлости и предательстве, о гнили, которых еще так много в империи.

– Какие плохие у тебя мысли. И что ты с этим собираешься делать? Как ни крути, но твое место на троне. Ты видел, что происходит внизу, в отличии от тех, кто сидит наверху.

– Это слишком умные мысли для маленькой девочки, – чуть взлохматил я ей волосы.

– Эй, мне уже двенадцать лет!!! – возмутилась она. – И о нашем мире я знаю побольше тебя. И вообще, ты когда опять молодым станешь?

– А что? – хитро улыбнулся я. – Замуж за меня хочешь?

– Вот еще, – надулась она. – Просто на рожу твою настоящую хочу посмотреть.

– Не надо. А то влюбишься еще в такого красавчика, как я.

– Да фу на тебя! Что вы, взрослые, за люди такие⁈ Все разговоры только о любви, да о войне. А где все остальное?

– Так больше ж заняться нечем, вот и говорим о том, что видим.

– И все-таки?

– Не знаю, – тяжело вздохнул я. – Источник еще больше окреп после того, как мы этих уродов, что пришли к поместью, убили. Тело меняется, укрепляется. И происходить это должно постепенно. Ломать легче чем строить, сама должна знать. Так что придется потерпеть меня в таком виде еще немного.

– Я потерплю, – тихо сказала она и внезапно порывисто обняла меня. – Ты, Мстислав, только не вздумай умирать, пожалуйста! А то мне совсем тоскливо станет.

Быстро чмокнув меня в щеку, мелкая убежала, а я так и застыл, глядя ей вслед.

– Не умру, Ника. И тебя не брошу, – шепнул я. – Про других не скажу, и чую, скоро кому-то станет очень больно. За каждую твою слезинку я возьму плату кровью. По максимуму…

Глава 23

Глава 23

Сидя в удобном кресле, я гонял эфир по каналам, кинув все на укрепление тела. Ну, и пока тело отдыхало, я дал нагрузку голове, потому как ее тоже надо качать. Права Ника – я об этом мире пока ничего не знаю, и это очень плохо. Поэтому, раз учителей нет, займемся самообразованием.

Сначала – газеты. Чтобы понять, чем дышит улица сейчас.

«Великий Князь Алексей Васильевич Шуйский младший посетил мануфактуру летательных аппарелей в Царском Селе…» С ним всё ясно. Наследник, которого пророчат в мужья Насте и который старше ее на два года. Слабое звено. Его берегут как зеницу ока, но трон для него сейчас – смертный приговор. Пока все друг с другом не договорятся, престола ему не видать, несмотря на все старания папочки.

«Регентский совет под предводительством светлейшего князя Шуйского объявил о новых квотах на экспорт мана-камня в Германское королевство…» Ага. Значит, немцы снова нажали. Им вечно нашего камня не хватает для их паровых големов и рунных двигателей.

«Императрица Анастасия Третья пожаловала личную аудиенцию послу Королевства Суоми для обсуждения поставок рунической древесины…» К статье прилагается фотография. Хрупкая девочка лет тринадцати в огромном, явно слишком тяжелом для нее кокошнике-диадеме. Вид сбоку – лица не разобрать. Кукла на троне. Ее «правление» – это бесконечная череда церемониальных выходов, благословений и подписания заранее подготовленных указов изящным, еще не окрепшим почерком. Шуйский и его клика водят ее за ручку, как манекен, демонстрируя легитимность.

Я отложил газеты и взял учебник истории – поход в библиотеку графа выдался продуктивным. Страницы шелестели, распространяя запах типографской краски.

Империя… Моя империя. Как они тебя здесь описали?

Все было гладко, патриотично и… пусто. Войны выиграны, территории присоединены, враги повержены. Но о цене этих побед ни слова. О том, как рубились леса для строительства флота, как усмиряли сибирских шаманов, как договаривались с горными духами Урала… Все спрятано под ковер казенной риторики.

Я листал дальше, и сердце сжималось все больнее.

Магия. Они свели ее к технологии. К службе.

«…развитие современной магической теории позволило систематизировать потоки эфира и создать централизованные накопители…»

Перевод: заковали живую силу мира в кристаллические решетки, чтобы любая деревенская знахарка не могла без разрешения Эфирнадзора шепнуть заговор на урожай.

«…боевое волхвование ныне представляет собой дисциплину точного расчета…»

То есть, забыли зов яри, превращающий простого ратника в берсерка. Вместо этого – маги в мундирах, стреляющие скучными залпами ослабленного огня из артефактов, заряжаемых казенной маной.

«…установление дипломатических отношений с духами местности является прерогативой Императорской Коллегии Геомантии…»

А до этого с духами говорили. Договаривались. Пировали с ними. Иногда сражались. Это была жизнь, полная опасности и чудес! Теперь же все свели к бюрократической процедуре для избранных.

Они все забыли. Они выхолостили самую суть. Магия стала удобной, предсказуемой, как пар в котле. Она больше не текла бурным, неукротимым потоком из самого сердца мира. Ее собрали в котлы, разлили по трубам и подавали населению по подписке.

И именно в этом я увидел свой шанс. Острый, как лезвие бритвы.

Они слабы. Все они. Шуйский с его интригами, германский кайзер с его машинами, фракийский басилевс с его древними, но окостеневшими ритуалами. Они играют в песочнице, подражая мощи, которую на самом деле давно утратили.

Они забыли язык ветра. Забыли, как слушать шепот камней. Забыли вкус настоящего дикого эфира, что пьянит и сжигает изнутри. Загнали в рамки обезличенной маны, сами себе создав костыли. Они боятся ее. А я – нет. Я помнил.

Мне не нужны были их кристаллы, их академии, их разрешительные грамоты. Мне нужна была былая сила. Та, что бралась не из учебников, а из крови, воли и глубинной связи с миром. Та, что делала волхва повелителем стихий, а не клерком с жезлом.

Вернуть ее – вот ключ. Не вписаться в их жалкие игры за трон, а перевернуть саму доску.

Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В ушах стояли звуки битвы, перед глазами мелькали километры исхоженных дорог в поисках Правды и Знания. Где-то там, за стенами, за сотни верст, спали леса, текли реки, дремали в своих логовах духи земли. Они ждали не очередного чиновника из Коллегии. Они ждали того, кто вспомнит их истинные имена.

Проблемы Империи? Война с Фракией из-за проливов? Интриги Османов? Давление Германского королевства? Это все симптомы одной болезни – забвения.

И у меня было лекарство. Оставалось лишь приготовить его. Вернуть себе силу, которую они с таким трудом пытались повторить своими жалкими машинами.

Я открыл глаза. Взгляд упал на газету, на фотографию маленькой Анастасии. Ее тоже заперли в золотую клетку их правил, их слабости. Возможно, она была не проблемой. Возможно, она была шансом.

Но сначала… сначала нужно было снова научиться летать, пока они ползают по земле.

Я смотрел в пустоту, и что-то не давало мне покоя. Что-то из того, что я видел ранее, но не обратил внимания. Полез просматривать все заново, понимая, пока не найду, не успокоюсь. История – не то, договоры – опять мимо. Награждение, зря… Стоп. Я смотрел на фото и не мог понять, что меня так в нем зацепило. Хлопнул себя по лбу, полез в сеть и найдя нужное, замер. Моя рука с хрустом сжала подлокотник кресла, а взгляд застыл на фото императрицы, на котором, в отличии от газетного, было четко видно ее лицо.

С экрана на меня, чуть щурясь, смотрела моя Настя. Та, что, наверное, умерла много веков назад – и вот теперь вновь ожила. Всё те же ясные, голубые как небо глаза, все та же прическа, чуть вздернутый носик. Все это было мне знакомо и любимо. Острая игла боли и ярости кольнула в сердце, а из глаз невольно хлынули слезы.

– Родная, – нежно погладил я экран телефона. – Жди меня, и я скоро приду. Смерть не смогла разлучить нас. И если в той жизни я не вернулся к тебе, то в этой обязательно это сделаю, и мы больше никогда не расстанемся! А теперь посмотрим, кто же тебе реально мешает…

Ярость. Она пожирала меня изнутри, тихая, холодная, куда более страшная, чем мимолетный гнев. Она была подобна раскаленному железу, вложенному в грудь, от которого не кричишь, а лишь сжимаешь челюсти до хруста и смотришь на мир сужеными, горящими точками зрачков. Телефон валялся на полу – я едва его не разбил, в гневе швырнув на кровать.

Комната, еще недавно казавшаяся нейтральной территорией, теперь была моей клеткой. Воздух, пахнущий воском и знаниями, стал удушающим и лживым. Я метнулся в библиотеку – благо, она находилась рядом, мои пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, теперь лихорадочно скользили по корешкам книг. Мне нужна была правда. Не та, что для простых людей, а та, что прячется в титулах, в придворных хрониках, в сухих генеалогических древах.

И я нашел. Фолиант, еще более роскошный, чем учебник истории. «Дом Шуйских: служение Царю и Отечеству. От удельных князей до регентского совета». Переплет из черного сафьяна с тиснением золотом, тяжелый, как надгробная плита.

Я швырнул его на стол, заставив вздрогнуть светильники. Прижал ладони к столешнице, пытаясь остудить жар в крови. Затем, с усилием, открыл.

И погрузился в мир отборной, выверенной лжи.

С каждой страницей моя ярость росла, кристаллизуясь в нечто твердое и острое.

Вот они, Шуйские. Оказывается, во времена смуты они были не теми, кто метил в цари, предавая всех и вся, а «верными слугами государства, сохранившими престол для законного наследника». Читай: вовремя переметнулись к победителю, утопив в крови своих бывших союзников.

Вот они усмиряют «бунт волхвов» на Урале. На иллюстрации – благородный князь в мундире, а против него – сборище дикарей с посохами. Я понимал, что все было иначе. Понимал, что все было изменено. Это была не усмирение. Это был геноцид. Уничтожение древних родов, хранивших знания, которые не вписывались в новую, «систематизированную» магию Империи. Шуйские вырезали их, как скот, и конфисковали их реликвии, их гримуары. Не для порядка. Для монополии на силу. Увы, я прекрасно умел находить зерно правды среди плевел лжи.

Страница за страницей. Война с Фракией. Оказывается, ключевая победа при Балканах – заслуга не генерала Дубасова, а «мудрой дипломатии князя Шуйского», который «убедил» союзников ударить в нужный момент. Читай: продал им за золото и торговые преференции планы нашего наступления, сделав Дубасова козлом отпущения за неудачи, а сам получил лавры за победу, купленную кровью наших солдат.

Я читал между строк, и передо мной вставала не история служения, а история гнили, предательства и ненасытной жажды власти. Род, который столетия ползал у трона, как змея, кусая одних и подползая поближе к другим. Они не строили Империю. Они ее пожирали изнутри, прикрываясь громкими титулами и фамильной «честью».

И самый горький, самый ядовитый плод этого древа – нынешний регент. Василий Шуйский. Тот, кто довел страну до ручки. Кто распродает мана-камень немцам, оставляя наши собственные артефакты на голодном пайке. Кто задушил последние очаги вольной магии, превратив волхвов в госчиновников. Кто встал возле трона за спиной девочки-сироты и теперь водит ее, как куклу, прикрывая ее именем свое воровство и слабость.

Мои пальцы сжали страницу, готовясь разорвать этот сафьяновый покров лжи. Но я остановился. В конце, среди описания современных заслуг рода, мелькнуло имя.

«…младший отпрыск дома, светлейший юноша Алексей Шуйский, проявляющий недюжинные способности в Императорском магическом лицее, подающий великие надежды…»

Алексей Шуйский. Ему лет шестнадцать. Посмотрел в телефоне его фотографию. Худой, с лицом, на котором уже читались надменность и жестокость. Вероника говорила, он травит однокашников, злоупотребляет положением отца. Избалованная, испорченная мразь.

И тут же, в тексте, легкое, почти невинное упоминание: «…многие при дворе видят в юном князе Алексее достойную партию для юной Императрицы, дабы укрепить династию и привнести новые силы в правящий дом…»

Кровь ударила в виски. В ушах зазвенело.

Они… они хотят этого! Этот ничтожный регент, этот паук, сплетающий паутину в своем кабинете, хочет женить своего выродка на Анастасии. Привязать кровью узурпированную власть к трону. Сделать свою ветвь рода официальной династией. Закрепить все свои преступления брачным контрактом.

Я представил его руки – эти холеные, белые руки придворного интригана – на плечах девочки. Представил ее испуганный взгляд, обращенный к этому чванливому щенку с пустыми глазами.

Глазами, которые смотрят на Империю, как на свою будущую собственность.

– Этого не будет.

Шепот сорвался с моих губ едва слышно, но в тишине комнаты он прозвучал, как обет, данный перед алтарем. Я чувствовал, как пальцы сами собой ложатся на рукоять меча, сжимая ее с такой силой, что костяные накладки впиваются в ладонь.

Сдохну, но не допущу.

Они думают, что играют в свою игру. Думают, что все просчитали. Регент, его сынок, их придворные шавки. Они копошатся у подножия трона, деля между собой власть и богатства, забыв, что такое настоящая сила. Забыв, что такое гнев воина.

Они забыли род Инлингов. Считали нас угасшими, сошедшими со сцены. Преданными анафеме и истории.

Они ошиблись.

Я оттолкнулся от стола. Ярость ушла, испарилась. Ее место заняла холодная, абсолютная, алмазная решимость. Она наполняла меня, выпрямляла спину, делала взгляд острым, как клинок.

Они выставили напоказ свою «славную» историю, написанную кровью других. Скоро весь их род узнает, что значит, когда за тобой приходит не летописец, а мститель. Узнает, как может мстить Мстислав из рода Инлингов.

Не мечом, хотя и он пригодится. Не грубой силой.

Знанием. Тем самым знанием, которое они пытались уничтожить, вымарать, присвоить. Правдой, которая разъедает ложь, как крепкая кислота.

Я подошел к окну. Изборск спал, убаюканный ложным спокойствием. Скоро, очень скоро его сон станет беспокойным.

И первым проснется тот, кого они боялись больше всего. Не изгой. Не призрак.

Проснется память. И с ней – я.

– Ты чего такой злой? – просочилась в библиотеку Вероника.

– А ты чего не спишь? Час поздний, – вопросом на вопрос ответил я.

– Тяжело дома находиться. Давит все, – придвинув кресло, она заглянула в книгу, которую я читал. – А, добрался до родственничков?

– Поясни.

– Ну так Шуйские, это ж пусть и дальняя, но родственная ветвь Инлингов. Их какая-то там прабабка была замужем за братом императора. Иначе как бы они стали регентами?

– По праву силы?

– И это тоже, – кивнула она. – Но еще он был дружен со старым императором. Можно сказать, они были не разлей вода. Логично, что после смерти императора именно Шуйский захватил власть. Его и армия поддерживает, и Посольским приказом родной брат управляет.

– И что? Вот прям нет никого, кому бы он не нравился?

– Да как же не быть? Есть, конечно. Ты ж понимаешь, что я далека от столичных интриг, да и возрастом не вышла, чтобы в это лезть? Но однажды к нам в школу привезли девочку – Сашу Дубинину, из захудалого баронского рода. И все бы ничего – учится, и ладно. Да только слухи пошли, что никакая она не Дубинина, а младшая дочь князя Григория Андреевича Разумовского – начальника Приказа Тайных Дел. И тут она прячется. Конечно, это всего лишь слухи, но вот тебе правда – через пару месяцев ее забрали. И приехали за ней пять бронированных машин с гербами Разумовских. Охрана была такая, что даже если бы в этот момент открылся разрыв из Нави, и то бы отбились, вообще не напрягаясь. Так что если ищешь союзников, думаю, тебе к ним. По, опять же, слухам, у них очень напряженные отношения с регентом.

– Считаешь, они лучше Шуйских?

– Идеально хороших нет, – пожала она плечами. – Но из двух куч дерьма всегда выбираешь ту, что меньше воняет.

– Фу, графиня. Как вы можете говорить такие слова? – чуть улыбнулся я.

Несмотря на испорченное настроение, я расслабился. Все, что надо, я узнал, торопиться пока некуда. Все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать.

– Право имею. Я воин, а не комнатная болонка!!! – воинственно потрясла она кулачком.

– Воин, воин, – погладил я ее по голове. – Немного занятий магией и оружием, так вообще станешь непобедимой.

– Как ты? – посмотрела она на меня.

– Увы, меня тоже можно победить. Сама же видела, в каком состоянии меня к вам привезли. Но и я хочу стать сильней. Не идти вперед – значит идти назад.