Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

– Он испанец, и как все испанцы очень религиозен. Ты знаешь, что это такое?

– Да.

– Всё непонятное для него – от дьявола. Говорящий дельфин – тоже что-то непонятное и пугающее. А с моих слов выходит, что ты – Божье детище, а не дьявольское порождение. Для него мой рассказ – откровение. И он в него поверил. А что ты о его способностях сказать можешь? Будет прок?

– Он может слышать, но говорить сможет только после долгих тренировок. Тебе на него много времени потратить придётся. Он тебе как телепат нужен?

– Вообще-то нет, учитывая его необразованность, религиозность и фанатизм католических священников. Я сделал ошибку, подпустив его к тайне общения с тобой слишком близко. Он не очень умён, на язык слаб. Излишне восторжен, что не характерно для моряка, тем более испанского. Начну его обучать, а он проболтается об этом в кабаке или на исповеди. Тут его инквизиция и приберёт. Под пыткой наговорит разного, создаст нам проблемы. Я не хочу, чтобы на русичей испанские фанатики повесили ярлык пособников Сатаны. Не хочу конфронтации с католической церковью. Ещё рано для столкновения на этой земле двух конфессий.

Бродяга помолчал, медленно пошевелил грудными плавниками. Посмотрел на меня:

– Как у вас, людей, всё сложно. Хорошо, я знаю, что надо делать. Скажешь ему, пусть вечером, как стемнеет, сюда придёт. Один. А сейчас мне уже пора к моему народу возвращаться. Да, чуть не забыл. Здесь на дне лежит корабль. Он разбился, заходя в эту тихую бухту при ясной погоде. Налетел на невидимый под водой каменный зуб. Спасшихся не было, в глубине живут большие осьминоги. Твой прозрачный камень с того корабля. Ну, всё. Прощай.

Поворочавшись на мелководье, разумный дельфин развернулся в сторону океана и, сильно шлёпнув хвостом по воде, уплыл. С берега раздался громкий крик и в воду влетел Камило с куском лепёшки в руке.

– Не успел, – с отчаянием произнёс он, и в его голосе послышалось отчаяние.

– Он ещё приплывёт, Камило! Не расстраивайся! Вечером, как стемнеет, он просил тебя сюда прийти. Для чего, не знаю. Наверное, за лепёшкой приплывёт. Разрешаю тебе выход из лагеря после заката, пароль у дежурного узнаешь. – Я похлопал заулыбавшегося матроса по плечу и пошёл на берег. Камило ещё некоторое время постоял, глядя вслед давно нырнувшему дельфину, потом тоже вышел на песок и медленно двинулся в лагерь. Больше я от него разговоров об умных дельфинах не слышал. Видимо, Бродяга принял меры. И сам не показывается.

Я подумал о прячущемся в моей поясной сумке алмазе. Теперь я знал тайну его появления на дне бухты. Он так и остался единственным, хоть я, как только появилось свободное время, посвящал его поискам в прибрежных водах. Каждый день, как на работу, я нырял в океан, по часу шаря на его дне, но второго случая не представилось. Теперь я знал, что не там искал. Но обследовать риф, на который напоролся неизвестный корабль, очередь пока не доходила. Более важных дел прорва.

Когда я показал камень Моисею, у того аж руки затряслись. Из недр своей хламиды он достал небольшую лупу и долго рассматривал камень, вертя его под разными углами к солнцу. Судорожно вздохнув, с явной неохотой вернул мне алмаз и произнёс:

– Сейчас этот камень в Мадриде будет стоить тысячу эскудо, после огранки без оправы – не меньше трёх. В соответствующей оправе – около четырёх. Это королевский камень. Здесь же он ничего не стоит.

– Вот это да, – подумал я, – вот это подарок Бог мне сделал! От четырёх до шестнадцати килограммов золота за вообще-то невзрачный камушек!

Пряча камень в сумку, я, глядя на старого ювелира, произнёс:

– Рано или поздно, но мы наладим связь с метрополией и будем туда наведываться за необходимыми товарами. Так что камушек нам очень пригодится.

Я не стал говорить ему, что знаю, где такие камни в реках как голыши лежат, а местные индейцы месят с ними глину и обмазывают стены хижин. Моисея от моих слов тут же кондрашка хватила бы. А мне он нужен живым и здоровым. Один-два проекта, формировавшихся в моей голове, были плотно завязаны на ювелире – на его мастерстве и его связях с промышлявшими ювелирным делом соплеменниками. Вовремя мне на глаза эта семья попалась. С ним и его сыном, вернее, дочерью, вообще всё оказалось не так просто, как казалось. «Сын мой, ты не сын мне, а дочь!» – восклицал персонаж одного анекдота. Смешно, если это устное народное творчество, а не правда жизни. Но только в данном случае дочь всегда знала, что она дочь. А «сыном» стала для окружавших её и Моисея злых и жадных быдлян, жаждавших их смерти как развлечения. Тайну эту я раскрыл совершенно случайно, когда построили баню. И строго храню! Даже сами Толедано не знают, что раскрыты.

А было это так. Сидел на скамеечке, как сейчас, и просто отдыхал в предвкушении банного удовольствия. Думал о том, о сём, и почему-то пришло на ум, что я не знаю, где Моисей с сыном живут. Со стрельцами я их не видел, да и отдельно не замечал. Каюсь, после аварийной высадки и суеты с возведением укреплений я замотался и выпустил эту пару из вида, да и сами они на глаза мне не лезли, держались в отдалении. Но на работы ходили чуть ли не первыми, а Валентин так ещё и снайперской стрельбой из пистолета отличился, за что был мною награждён золотой монетой. И что я за руководитель такой? Не умею всех и вся под надзором держать. Вот не знаю, где они уже столько времени живут! Опять прокол.

Сижу, отдыхаю, думаю. Пантелеймон, закончив свои дела, ко мне присоединился. Тут, кстати, и Моисей нарисовался вместе с сыном. Я поднялся со скамейки и пошёл им навстречу. За несколько шагов до меня они поклонились, я ответил коротким кивком и спросил, как и где они устроились и есть ли какие просьбы.

– Всё хорошо у нас, благородный гранд, – ещё раз поклонившись, произнёс Моисей. – Нас кормят и не обижают. Живём в редуте, возле пушки, если благородный дон не прогневается. А просьба у меня есть, если господин позволит.

– Говори.

– Дозволь нам взять кусочек парусины, навес сделать. А то дождь пойдёт, как в прошлый раз, а нам и укрыться нечем.

– А что, в палатках стрельцы вам места не дали? Так я распоряжусь!

– Нет, нет, не надо! Нам предлагал господин Олег поселиться вместе с его воинами, но мы привыкли к уединению, чтоб никого не стеснять. Но мои старые кости подсказывают, что скоро опять будет дождь, вот я и осмелился потревожить господина своей ничтожной просьбой. Но если…

– Стоп. Я понял тебя. Пантелеймон!

– Здесь я, воевода.

– Выдели кусок парусины, помоги поставить палатку в редуте. Пошли стрельцов травы накосить. Да, ещё кусок на одеяло дай.

– Благодарю, благородный гранд, за заботу! – отец и сын синхронно поклонились.

– А вечером – в баню! Я, Маркел и вы оба моемся в последнюю очередь. После бани получите чистое бельё, из княжеских запасов, а своё сможете там же постирать.

Оба Толедано, собравшиеся уже уходить, вдруг замерли, а Валентин побледнел.

– О милости просим! – задрожавшим голосом произнёс Моисей, вместе с сыном вдруг рухнув на колени. – Позволь нам отдельно от всех мыться, милостивый господин!

– Что так? Вера не позволяет? Или больны чем?

– Здоровы мы, вашими заботами. А вместе с вашей милостью мыться в одном помещении нам не по чину, да и вера, вы правильно сказали, нам не позволяет. А мы вам ваше бельё постираем, только дозвольте одним нам в бане быть.

Я потеребил себя за бороду. Что-то про такой запрет в католической религии не слышал. У них даже индивидуальный помыв не приветствовался, не говоря уже о коллективном. Может, боится домогательств к сыну? А что, парень смазливый, а у католиков гомосексуализм в порядке вещей. Это на Руси шестнадцатого века голубизна считается смертным грехом. И карается не менее ужасным способом. Но Моисей-то об этом не знает, поди. Судит по Европе.

– Хорошо. Пойдёте последними, будете одни. Я даже распоряжусь караул поставить, для вашего спокойствия. Но обещанное – выполните.

– С радостью, господин! Спасибо!

Отвесив поясной поклон, ювелир с сыном отошли. А я вдруг зацепился глазом за походку Валентина, чем-то она отличалась от походки идущего рядом Моисея. И тут у меня в голове как будто что-то щёлкнуло: так ходит женщина! Правда, увидеть и понять, что я вижу, мне помогли лишь несколько не проконтролированных разумом шагов – Валентин (?) уже шёл как мужчина, чуть косолапя и размахивая руками. Вот это мимикрия! Я по всегдашней привычке русских поскрёб затылок. С каждым днём всё чудесатее и чудесатее!

Несколько месяцев на тесном корабле, среди толпы мужиков, в среде, где каждый твой шаг под прицелом множества глаз – и обмануть всех! Что же подвигло юную девушку на такой поступок? Любовь отметаем сразу, не вижу и не предполагаю наличие соответствующего объекта. Значит, побег от смертельной опасности. Ведь они – мараны, крещёные евреи, гонимые быдлянами и уничтожаемые инквизицией. Толедано их фамилия. А не те ли Толедано, о которых Рамон мне говорил? Да нет, смерть их он видел собственными глазами. Может, тот горожанин напутал, или казнили родственников или однофамильцев? Ведь при крещении, не мудрствуя лукаво, священник давал фамилии по месту жительства. А в Толедо, думаю, была не одна еврейская семья.

Я хлопнул себя по лбу. Так ведь и имя совпадает! Валентин и Валентина. Ох, Рамон. Счастлив твой путь, коли на нём ты, считай, уже нашёл свою оплаканную слезами сердца любовь. А я тебе в этом помогу, поддержав и защитив отважную девчонку.

Тут во мне проснулся циник-прагматик и заявил:

– И очень крепко привяжешь этим к себе очень ценного кадра.

Да, привяжу. Потому как Рамон мне ну очень-очень нужен! Практически всё, что пока ещё смутно зарождается в моей голове, завязано на его обязательное участие. Да, я прагматик, да, циник, способный и горе, и счастье людское вплести в узор ДЕЛА, мне порученного! Но не ради какой-то материальной выгоды для себя, хоть и самого любимого! Для всего нашего маленького коллектива. А поставленная задача – большая. И мне её решать так же, как и всему «Русскому экспедиционному корпусу»: быстро, чётко, правильно, без фатальных ошибок. Нам необходимы люди – товарищи по оружию и труженики знающие, добрые, надёжные, верные. Добровольно примкнувшие, разделяющие наши чаяния и надежды так сказать. А чтобы они со временем не превратились в просто попутчиков, их надо чем-то удерживать. Для Рамона таким якорем станет возвращённая любовь и благодарность за неё. Как, возможно, скажут в будущем: ничейного оружия нет. А любовь – это тоже оружие. Или рычаг воздействия, кому как.

Рамон сейчас далеко и не может знать, что его ожидает, когда он вернётся за нами из Буэнос-Айреса. Вот будет картина маслом! И как он сам-то не почувствовал её присутствие на каракке? Видимо, смирился с потерей и поставил крест в душе. Да и девица хороша! Как смогла обвести вокруг пальца грубых голодных мужиков? Снимаю шляпу и низко кланяюсь. А Рамона тоже не узнала что-ли, как он её? Или не захотела? Так-так, не будем в эти дебри пока вдаваться! Дождёмся Рамона.

Первый десяток помывшихся стрельцов со смехом и шутками вывалился из бани. Голые распаренные мужики побежали к недалёкому роднику. Вскоре по округе разнёсся довольный рёв: стрельцы черпали бадьёй холодную воду и окатывали друг друга. Лепота! Наигравшись, выскочили из ручья и, похватав со скамейки стопки чистого белья, принялись одеваться. А в баню, толкаясь и пересмеиваясь, ринулся следующий десяток, оставив накопёшке сена сложенное кучкой грязное бельё. Стирать будут специально выделенные из каждого десятка люди, скорее всего – самые молодые. Дедовщина процветает! Но в этом времени она – на благо. Молодых старые учат не только порты стирать, но и оружием владеть мастерски. А постирушками на товарищей каждый из них в своё время занимался.

Мы на этом берегу уже тридцать шестой день. Ахмет со своими разведчиками успел обшарить округу километров на пятьдесят, дошёл до каменистых холмов. Саванна сменилась пампой – уругвайской безлесной степью. Там даже кусты редко встречаются, только море высокой травы колышется под ветерком. Разведчики даже в пампасах несколько раз ночевали, костра не разжигая. Но аборигенов местных ещё не встретили. Хотя, необнаружение их присутствия ещё не подтверждает их отсутствие.

Мои воспоминания были прерваны громким возгласом часового:

– Разведка возвращается!

Я встал. Вытащив из лежавшего на скамеечке тубуса подзорную трубу, посмотрел в сторону, указанную часовым. Разведчики шли плотной группой с севера. В руках бердыши, за спинами – наполненные чем-то мешки. Шли тяжело. Один прихрамывал, опираясь на бердыш. С левой стороны его поддерживал другой, помогая идти. На рукаве ещё одного белела повязка. Моё сердце ёкнуло.

– Дежурный! – Голос зычно разнёсся над лагерем. Ко мне подбежал десятник Захар. Его люди сегодня несли караул, а он сам, соответственно, был дежурным по части. С первых дней высадки я стал приучать стрельцов к службе по Российским воинским Уставам. Подъём, построение, назначение на службу и работы. Вечером опять построение, подведение итогов дня, ужин, отбой. Приём пищи – тоже по расписанию, для чего и кашевара пришлось приучать к дисциплине и регламенту. Потому чуждые в шестнадцатом веке слова «дежурный по части», «регламент», а так же ещё много других слов и выражений века двадцать первого уже не вызывали у стрельцов недоумения и непонимания.

Подбежавший десятник встал «смирно» и, приложив к шапке ладонь, доложил о прибытии. Научился.

– Возьмёшь десяток любых воинов и встретишь разведчиков. Выполнять!

– Есть! – Ладонь к виску, поворот через левое плечо, и вот уже голос Захара раздаёт команды. По моему приказу, дежурный по части являлся во время дежурства моим заместителем, и его команды были обязательны для исполнения всем населением лагеря, кроме Пантелеймона, моего заместителя по тылу. Команду или распоряжение дежурного можно было оспорить, но только после выполнения оной. Первое время происходили небольшие трения, если десятник-дежурный чем-то загружал стрельца чужого десятка. Но после моего вмешательства и популярного объяснения положений Устава воинского, трения прекратились.

А вот и разведчики. Усталые, прокалённые солнцем, в грязных кафтанах, на некоторых – пятна крови. Что случилось? Набежавшие стрельцы встретили своих товарищей приветствиями. Но, увидев раненых и кровь, притихли. Подхватив на руки разведчика, правое бедро которого было перевязано замызганной тряпицей, понесли в палатку. Раненый в руку пошёл следом. Остальных, сняв с них тяжёлые мешки, проводили до кухни. Там уже ждал Фома с разваристой кашей с мясом и грудой лепёшек, выложенных на длинном столе под навесом. Разведчики с видимым облегчением опустились на вкопанную возле стола скамью. Бердыши прислонили рядом с собой. Фома быстро набросал в миски каши, положил перед каждым по две лепёшки. Поставил на стол два больших кувшина с кипячёной водой, в которые влил по литру вина. Кувшины были тут же опорожнены, после чего, вынув ложки, люди стали неторопливо есть. Усталость чувствовалась в каждом их движении. Было видно, как они вымотались. Сил даже на еду остались сущие крохи. Я не стал отвлекать людей, а пошёл в их палатку. Там подожду. Моя тревога, к сожалению, оправдалась, что-то в поиске произошло нехорошее.

Рядом со мной шёл Вито. Теперь он от меня не отходил, сопровождая всюду. И разговаривал. Мыслеречью. По совету Бродяги, данному им в нашу последнюю встречу, я попробовал поговорить с Вито на телепатическом уровне. Пацан очень удивился, но не испугался. Позже, когда я подучил Вито правильно формировать свои мысле-слова и строить чёткие фразы, он сказал, что мама часто так его звала к себе, когда не видела, где он. Сказал, и на его глазах навернулись слёзы. Я прижал ребёнка к себе и стал успокаивать, послав в его мозг волну доброты и нежности. Но добился обратного! Вито заплакал навзрыд, введя меня в смущение и привлекши внимание находившегося рядом Пантелеймона. Дядька осуждающе глянул на меня, поднял Вито на руки и, что-то шепча ему на ухо, пошёл к нашей палатке. Через полчаса Вито, уже улыбающийся, прибежал ко мне и показал кусочек сахара, зажатый в кулачке. Дядькин подарок. Ведь общается же как-то старый с пацаном! А как?

Я подошёл к палатке разведчиков. Там уже были лекарь Семён и Жан-Пьер. Раненый лежал на кошме. Другой сидел с обнажённым торсом на нарах. Штаны с лежащего уже сняли, а исподнее, пропитанное кровью, разорвали, открыв рану.

– Рана от стрелы, – сказал Семён. – Плохая, грязная. Как бы антонов огонь не прикинулся.

Раненый, тихо постанывая, лежал с закрытыми глазами. Бедро уже опухло. Как он с такой раной ещё и шёл сам? С ведром горячей воды прибежал Петруха, приставленный князем к французу. С жалостью глянул на раненого.

Жан-Пьер на правах хирурга начал осматривать рану через водружённое на нос пенсне. Что-то буркнул себе под нос и, посмотрев на меня, произнёс по-русски:

– Резать, бистро! Камень мелкий рана. Убрать!

Потом, видимо не уверившись, что его поняли, обращаясь ко мне, сказал на своём родном языке:

– Стрела дикарская, с каменным наконечником. Попала в кость. Часть наконечника отломилась и осталась в ране. Его надо достать, пока нагноение не произошло.

– Что тебе для этого надо?

– Инструменты я принёс, вода есть. Нужен чистый холст и крепкое вино.

– Холст есть, крепкого вина нет. Только сладкое и кислое, а оно для твоих целей не подойдёт.

– Вы знаете, для чего мне оно нужно?!

– Конечно. Для обработки кожи вокруг раны, ну и самой раны. И рук врача!

– Не врача, хирурга! – воскликнул Жан-Пьер. – Врач это он! – показал на Семёна.

– Ладно. Для обработки рук хирурга. Доволен?

Посмотрев на меня удивлёнными глазами, француз пробормотал:

– Невероятно! – И стал рыться в своей сумке.

– Илья Георгич, – услышал я негромкий голос дядьки, – возьми. – И он сунул мне в руку кожаную фляжку. – Хлебное вино там.

Самогон! Отлично! Я передал фляжку Жан-Пьеру. Тот, выдернув пробку, понюхал и скривился от мощного сивушного запаха. Потом достал из сумки стеклянный сосуд, похожий на стакан, грамм на двести, налил его полный. С помощью Семёна, приподнявшего потерявшего сознание раненого за плечи, влил ему в рот немного. Раненый поперхнулся, но очнулся, обвёл мутным взглядом окружающих. Сконцентрировал взгляд на стакане, взял его и опростал одним глотком. Откинулся на спину и сказал:

– Реж, потерплю.

Хирург сунул раненому в зубы толстую щепку и щедро полил рану самогоном. Тот громко застонал. Я отвернулся. Подошедшие разведчики составили бердыши в подобие пирамиды у полатей. На колышки, вбитые в столбики каркаса палатки, повесили тулы с луками и колчаны со стрелами, и вышли наружу. Я вышел следом. Вместе отошли к редуту и сели у пушки. Стрельцы молчали, насупившись.

– Докладывай, – глядя на хмурого Ахмета, приказал я.

– Бачка, мой вина нет. – Вскочив, от волнения не по-уставному произнёс татарин. – Дикарь местный стрела пускал.

– Успокойся и говори по-порядку. Сядь.

Ахмет, взяв себя в руки, продолжил:

– Первый день мы дошёл до большой ручей, там, на закат. – Он махнул рукой на запад. – Полдня на север вдоль нему дошёл до лес. Не густой. Верста – два верста, где-то так. Потом болото начался. По колено. Неширокий, полверста будит. За ним река, мутный. Туман был, какой широкий река не видал. По лес около река-болото на восход шёл. Зверь болото шастал, якши зверь! Много зверь! Моя стрелял, пять раз попал. Сеня стрелял, Кеша. Все попал! Один место земля твёрдый к река пришёл. Там решил из зверь потроха бросать. Последний зверь брюхо резать, тут лодка рядом камыш выплыл. Ерёма близко стоял, ему два стрела, грудь, нога. Грудь – отскочил стрела, кольчуга! Нога стрела застрял. Я лук хватал, другой тоже лук хватал. А Ерёма упал. Дикарь с лодка берег сигай, копьё тыкай, весло махай. Мы бегать нет! Дикарь двадцать штук был. Голый, даже тряпка блуд не закрыт, бусы на шея. Мы всех убил! Бердыш якши! Я потом аркан лодка лови. Вот, лодка был, дикарь был.

Ахмет вытащил из-за спины тощий мешок, из него – весло с короткой ручкой и большой лук, сделанный из ветки дерева. Довольно упругий, я попробовал его натянуть. Отполирован. Видимо, много лет им пользовались. Тетива из верёвочки, сплетённой из растительных волокон. У стрел древки ровные, длинные, не оперённые. Наконечники действительно каменные. Изготовлены довольно тщательно.

– Вот, воевода, – Ахмет явно начал успокаиваться. – У дикарь лодка нашёл.

Он вытряхнул мешок на кусок холстины. Появились топоры: каменные, один медный и один железный. Железный топор явно европейского происхождения. Несколько довольно хорошо изготовленных каменных ножей с резными деревянными рукоятками. Ещё на холстине появились несколько палочек, длиной с палец, из цветного дерева: тёмно-красного, бежевого, зелёного. И несколько продолговатых, длиной с пальцевую фалангу и толщиной с карандаш, зелёных камней, похожих на изумруды. Они были привязаны жилками к верёвочкам – амулеты, скорее всего. А вот это интересней! Я взял в руки настоящее произведение дикарского искусства: ожерелье в три нити с серебряной застёжкой. На каждой нити, тоже привязанные жилками, висели разноцветные камешки, мелкие радужные раковинки, круглые и ромбовидные кусочки отполированного, тоже разноцветного, дерева, яркие птичьи пёрышки. В центре композиции находились тоже зелёные камни, но более тёмные. На верхней нити – один небольшой камень. На средней – два покрупнее, а на нижней – три, из которых тот, что посередине – величиной с перепелиное яйцо. Эти камни были очень похожи на изумруды. Или мне так кажется? Точнее Моисей скажет, но это потом. Похоже, мои разведчики кого-то из индейских вождей оприходовали.

– Дальше говори, – я положил ожерелье на холстинку.

– У них лодка ещё два зверь убитый был, мы забрал, не потрошил, мешок клал. Шибко быстро домой шёл, вся ночь! Потом поспал мала-мала, дальше шёл. Ерёма нога шибко заболел, медленно шёл. Но сам, таскай не нада. Батыр!

«Был бы ещё и повнимательнее, не поймал бы примитивную стрелу в ногу» – подумал я, но произносить это вслух не стал. Потом разбор полётов.

– Убитых куда дели?

– Река бросай, океан плыви, акула кушай! Лодка ломай, тоже река бросай. Лодка дрянь, корыто похож, где баба порты моет. Только большой-большой! Двадцать дикарь ехал.

– Следов много оставили?

Ахмет, тяжело вздохнув, виноватым голосом произнёс:

– Многа. Ночь, темно…

– Ну что ж, когда-то это должно было произойти. Вы, мужики, похоже, какого-то их вождя акулам отправили. Аборигены его обязательно искать будут. Найдут ваши следы и придут сюда. Что будем делать?

Я оглядел встрепенувшихся разведчиков. Те быстро в полголоса переговорили между собой, и Ахмет высказал общее предложение:

– Засада нада делай, там, где мы шёл.

– Неправильно! Ахмет, отойдём-ка в сторонку!

Отведя разведчика подальше от его людей, чтобы уши не грели, устроил ему головомойку:

– Ты опытный воин, Ахмет. Но ты опростоволосился. Почему допустил внезапное нападение на вас? Почему вы все в куче были? Почему не поставил дозоры вниз и вверх по реке, хотя бы саженей на полста от вашего бивака? Расслабились, что до сих пор никого не встретили? А встретили – и обгадились! И то, что вы их всех порубили, говорит лишь о том, что оружие ваше лучше их оружия. А будь у них такое же? Акул сейчас вы бы кормили, а мы – от внезапной атаки отбивались! Делай выводы, десятник разведчиков! Вы обязаны всё и всех видеть, а вас – никто. Надеюсь, ты меня понял. А насчёт засады – нас для неё маловато будет. И толкового места для неё нет. Теперь пошли.

Понурившись, Ахмет шёл сзади. Но, приблизившись ко входу в редут, поднял голову и принял не хмурое, а озабоченное выражение лица. Что воевода говорил десятнику один на один, рядовым знать не обязательно. Это не их дело. А десятник не должен показывать рядовым, что воевода его мала-мала туды-сюды!

Говорить я больше ни с кем не хотел, мне надо было подумать. Потому разведчиков отпустил отдыхать. Повеселевшие воины, переговариваясь, гурьбой ввалились в свою палатку, но остановились и притихли, пропустив меня вперёд. Навстречу шагнули оба эскулапа.

– Я вытащил обломок и зашил рану, – доложил один.

– А я мазь наложил и повязку, – продолжил другой.

– Дал раненому ещё твоего вина, он спит, – закончил доклад Жан-Пьер и показал обломок наконечника. – Теперь ему нужен покой. Если будет угодно Богу, через две недели раненый выздоровеет. У второго стрельца рана небольшая, касательная. Тоже промыл и зашил. Скоро зарастёт.

– Мы будем молиться об этом, – ответил я и перекрестился.

Да. Мы всё же обнаружены противником. Скрытно отсидеться не удалось. Надо готовиться к визиту. Не дружественному.

И дело закрутилось. Дал команду ускорить помывку, чтобы до темноты все успели. Через дежурного вызвал десятников и проинструктировал. Пантелеймону, моему заместителю по тылу, дал указание подготовить берсо, проверить снаряжение их сменных затворов. Остальным стрельцам приказал разнести по орудиям, стоящим у тына, запас пороха, пыжей, ядер и картечи. Хорошенько пробанить стволы. Бестолковой суеты в лагере не было. Просто воины готовились к бою.

Медленно прохожу по лагерю, присматриваюсь к людям. Оба лекаря, тихо переговариваясь, режут кусок холстины на длинные полосы. Приставленный к французу ещё князем Петруха, засучив рукава, бросает эти полосы в чан с кипятком, потом вынимает, зацепив тонкой палочкой, и развешивает на натянутые верёвки. Бинты готовят. Я как-то спросил Петруху, учит ли он язык французский, и, получив утвердительный ответ, тут же его проэкзаменовал. Произношение, конечно, хреноватое, но понять можно. И он понял, что я ему говорил. Словарный запас, правда, маловат, да и тот, вот француз-шутник! – на треть состоял из тех слов, что в присутствии не каждой мамзели и произнесёшь! Взяв Жан-Пьера за шиворот, я настоятельно посоветовал и Жану, и Пьеру учить мсье Пьетро правильному французскому, а не его клошарному варианту. Оба, подрыгавшись на весу, поклялись в неукоснительном выполнении моего пожелания. И вновь воссоединились, ощутив землю под ногами. А я удивился появившейся в руках силе, но вида не подал и ушёл.

Возле порохового погреба под руководством Пантелеймона возились пороховых дел мастер Макар Рыжий, мужик тридцати двух лет, несколько стрельцов и Моисей с сыном. Своё прозвище Макар оправдывал полностью. Такого цвета волос я в жизни не видел, даже у девчонок в двадцать первом веке, любивших экстравагантность и красившихся во все цвета радуги. Стрельцы заняты важным делом: по шаблонам подбирают ядра для каждой пушки и разносят на носилках по редутам. Стандарта на диаметры стволов ещё не существует, на ядра – тоже. Вот и приходится сортировать, чтоб в бою не мешкать, подбирая подходящее. Про шаблоны это я подсказал и показал кузнецам, как сделать. Они расковали медный брусок в лист, нарубили из него пластин. Я двумя палочками измерил диаметр ствола каждой пушки, кроме фальконета и берсо, и начертил на пластинах, а мастера потом уже сами вырубили в них круглые отверстия и напильниками подогнали под необходимые размеры. Теперь сортировка шла непосредственно в месте хранения ядер, а не возле орудия.

Макар на весах развешивал порох, ювелир ссыпал его в шёлковые мешочки и складывал в бочонки. Правильно, от одинаковости навесок пороха напрямую зависит стабильность стрельбы и дальность полёта снаряда. Да и с шуфлой, совком для засыпания пороха в ствол, суетиться на позиции не надо. И скорость стрельбы возрастёт. Молодцы! Рядом с отцом на расстеленном индейском плаще сидит, скрестив ноги по-турецки, Валентин и шьёт эти самые мешочки. Я для их пошива отдал отрез шёлка, найденный среди груза галеона. Ловко у него получается! Может, Моисей его в портные, а не в ювелиры готовит? Эта специальность нам тоже весьма нужна, пообносился народ.

Последним инспектировал поварню. Заодно и пробу снял. Уха у Фомы получилась отменная, жирная и наваристая. С пшеном и кусочками картошки, привезённой доном Мигелем из Буэнос-Айреса. Земляные яблоки, как испанцы называют картошку, уже выращивают в окрестностях города. Индейцы не мешают. Как говорил дон Мигель, а ему – кто-то из знакомцев, живущих в городе, гранд Гильермо по прибытии встретился с вдовой брата и её родственниками. Подтвердил и показал им подписанный королём Филиппом Вторым мирный договор, а потом выдал вдову брата за одного из своих не женатых дальних родственников, последовавших за ним в изгнание. Так что войны нет пока, и картошка растёт. Князь, наверное, каждый день жареную трескает! Я завистливо вздохнул и облизал ложку. Спрятал её в чехол на поясе, поднялся со скамейки и огляделся. Праздношатающихся небыло. Стрельцы дружно банили стволы пушек. Вито, пыхтя от усердия, тащил к кухонной печи охапку дров. Один я стоял «руки в боки» и обозревал этот праздник труда.

Прошло часа два. Солнце заканчивало клониться к западу, но до заката ещё было немного времени. К возможному нападению стрельцы подготовились, теперь ужинали. Я оглядел притихший лагерь, мысленно прокручивая план обороны. Вроде всё предусмотрел, всех проинструктировал. Свой огнестрел весь зарядил: турецкий штуцер и пистолеты – пулями, пищаль – двенадцатью крупными дробинами. Ещё у меня будет сабля и косарь на поясе. Бердыш не беру, мне он для руководства обороной не нужен. И так, включая кольчугу, изрядный вес на плечах. Раздал гражданским трофейные пистолеты и мушкеты. Всё по одному лишнему, а может, и не лишнему, выстрелу у бойцов будет. Факелов на ночь приказал не зажигать, а возле каждой пушки, под стенкой, но подальше от пороха, приказал поставить по два зажжённых масляных фонаря. Когда основные приготовления были закончены, построил гарнизон и рассказал, что случилось и с кем нам придётся сразиться. Я был уверен в успехе предстоящего боя. Но не хотел расхолаживать воинов шапкозакидательскими настроениями. Всё-таки чарруа воевали с конкистадорами, с паулистами – охотниками за рабами из Бразилии, с поселенцами, а потом и с правительственными войсками, до 1832 года, когда были уничтожены последние 500 индейцев. Вот такой упёртый противник обнаружил наше здесь присутствие.

Раздав необходимые распоряжения по несению караула в усиленном режиме, договорился с Пантелеймоном о поочерёдной проверке службы. Вновь обошёл лагерь, проверяя, всё ли сделано и нет ли чего упущенного. А потом, лёжа на постели и смотря на ярко горящие звёзды Южного Креста, прокручивал в голове предстоящее, для меня – первое в этом мире, боестолкновение. И незаметно уснул. Пантелеймон, заботливый, приказал дежурному меня ночью не будить, сам посты проверял.