Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Глава 10

Глава 10

Я поднял руки. Не для заклинания. Для призыва. Справа, из чистейшего, сконденсированного света, родился длинный, прямой клинок, сияющий таким ясно, что он казался вырезанным из самого дня. Меч Света. Слева, из клубящейся живой тьмы, сплелся другой клинок – извилистый, как змея, поглощающий собой свет и звук. Меч Тьмы.

Одновременно с этим я ощутил, как моя плоть наполняется древней, медвежьей силой. Я не превратился в зверя. Стал его духом. Мои мускулы налились нечеловеческой мощью, кости обрели прочность стали, а в груди забилось сердце, не знающее страха. Образ Земляного Медведя, духа-хозяина тверди.

Ледяная Ведьма взмахнула рукой, и в меня полетела метель из ледяных осколков, каждый из которых был острее бритвы. Я скрестил мечи перед собой. Свет и Тьма слились в сияющий вихрь, обративший лед в пар.

Повелитель Костей ринулся на меня, его костяная секира описала смертоносную дугу. Я встретил удар Мечом Тьмы. Не было звона стали. Лишь глухой, взрывной звук, когда магия тьмы встретила магию смерти. Костяная секира треснула, но не сломалась.

Мертвый Домовой в это время ударил своим заступом по земле. Из-под насыпи выползли толстые черные корни, обвивая мои ноги, пытаясь сковать движение. Я издал свирепое рычание – низкий медвежий рык, от которого задрожала земля, и рванул ногами. Корни лопнули, как гнилые нитки.

Трое против одного. Шансов было мало. Но теперь я не держался. Теперь я мог биться всерьез. И первый удар в этом настоящем бою был за мной.

Я сделал обманное движение к Ведьме, заставив ее отпрянуть, и тут же с силой, умноженной духом Медведя, ринулся на Повелителя Костей. Меч Света вспыхнул ослепительным солнцем, и генерал, лишенный возможности видеть, на мгновение застыл. И этого мгновения мне хватило. Мой Меч Тьмы, как ядовитое жало скорпиона, пронзил его доспехи в месте сочленения, там, где пульсировала зеленая энергия.

Повелитель Костей издал не крик, а сухой, костяной хруст и, пошатнувшись, отступил, из его раны повалил едкий черный дым. Он был ранен. Не убит, увы. Но это не надолго.

Ледяная Ведьма взревела от ярости, и температура упала еще на двадцать градусов. Мертвый Домовой, пользуясь моментом, снова ударил заступом, и на этот раз из земли поднялась стена сплетенных меж собой скелетов.

Я отскочил, парируя удары ледяных кинжалов одним мечом и срубая скелетов – другим. Дыхание стало поверхностным. Легкие не успевали за моей скоростью. Сердце билось, как молот. Они были сильны. Их было трое. Но я был Мстиславом. И я только начал.

Время словно перестало существовать. Оно распалось на отдельные кадры, каждый из которых был наполнен зловещим свистом клинков, леденящим холодом, звоном ломающихся костей и моим собственным тяжелым, хриплым дыханием. Я был центром бури, вихря из света, тьмы и ярости стихий. Но буря эта начинала выдыхаться.

Я бился, отдаваясь бою всей своей сущностью, переключаясь между образами с быстротой мысли. Вот я – Огненный Волк. Мои движения – это вспышки пламени, удары меча Света оставляют в воздухе золотые шлейфы, а каждый шаг прожигает в земле раскаленные следы. Я атакую Ледяную Ведьму, заставляя ее отступать, испуская шипящие клубы пара там, где мой жар встречается с ее стужей.

Но Повелитель Костей бьет с фланга, его костяная секира, восстанавливаемая его же волей, обрушивается на меня с силой оползня.

Я мгновенно сменяю образ. Земляной Медведь. Мои ноги врастают в землю, становясь частью насыпи. Мои мускулы наполняются силой спящих в недрах камней. Я принимаю удар секиры на скрещенные клинки, и почва уходит у меня из-под ног, но я устоял. Ответный удар меча Тьмы – не режущий, а сокрушающий, словно каменный обвал, – заставляет генерала отступить, кости его доспеха трещат.

Но тут Мертвый Домовой, хитрая тварь, бьет не по мне, а по земле вокруг. Грунт превращается в зыбучий, гнилой ил, засасывающий мои ноги. Я пытаюсь вырваться, но Ведьма не дремлет – она взмывает в воздух на вихре из инея и обрушивает на меня град ледяных копий, каждое размером с руку.

Образ Водяной Змеи. Моя форма становится гибкой, текучей. Я выскальзываю из грязевой ловушки, а ледяные копья пронзают меня насквозь, но не наносят вреда – они просто замирают, попав в плен, а потом тают в моей водной сути.

Я обвиваюсь вокруг ноги Повелителя Костей, и моя жидкая плоть мгновенно сковывается ледяным панцирем, сжимая костяную конечность. Раздается удовлетворяющий хруст.

Но они не унимаются. Они – Высшие. Они чувствуют мою усталость. Чувствуют, что каждое перевоплощение дается мне все тяжелее. Ран на теле уже не счесть. Глубокие царапины на плече, оставленные клыками Домового, сочатся черным ядом, который мне приходится выжигать изнутри силой света. Обмороженная ледяным дыханием Ведьмы ноет пронзительной болью. А костяная пыль, что поднимается при каждом ударе по Генералу, въедается в легкие, пытаясь задушить меня изнутри.

Оглядываться по сторонам некогда. Ни на секунду. Но краем затуманенного яростью взгляда я вижу. Вижу, как там, у вагонов, гибнут люди. Охрана поезда полегла почти вся. Капитан Иволгин, прижавшись спиной к стене вагона, еще отбивается от наседающих мертвяков, но его сабля – это всего лишь обычное оружие, она не может противостоять магии нежити. Добровольцев осталась горстка. Мертвяки теснят их все сильнее, вот еще один из защитников пал, и его тут же разрывают на части. Сквозь грохот битвы доносится его предсмертный хрип.

Надо заканчивать. Быстрее. Но откуда взять сил? Они на исходе. Каждое новое перевоплощение – это как вспарывание вен и выплеск крови. Моя магия, моя жизненная сила – все уходит в этот бешеный танец.

И тогда во мне что-то щелкает. Яростное, отчаянное, медвежье. Наплевать на боль! Наплевать на раны! Наплевать на то, что тело кричит о пощаде. Если я сейчас остановлюсь – умрут все. Умрет Иволгин. Умрут Нана и София. Умрет Россия, оставшись без своего императора в самый нужный момент.

Я заставляю себя двигаться быстрее. Еще быстрее. Я перестаю сменять образы. Я становлюсь их коктейлем. Ярость Волка, сила Медведя, гибкость Змеи, скорость Орла. Я больше не уворачиваюсь от всех ударов. Некоторые я принимаю на себя, стиснув зубы, и тут же отвечаю в десять раз сильнее.

Я тесню их. Вихрь из света, тьмы, когтей и пламени.

Вот Мертвый Домовой, почуяв конец, пытается сбежать, уйти под землю. Но я уже там, в образе Земляного Медведя. Моя рука, больше похожая на могучую звериную лапу, с силой вонзается в грунт, и я с торжествующим ревом выдергиваю его оттуда, как сорняк. Его глаза, полные тупой злобы, вдруг расширяются от удивления. Меч Света описывает короткую дугу. Голова Домового, все еще пуча глаза, катится по гравию, а его тело рассыпается в прах и щепки.

Ледяная Ведьма, лишившись одного из своих щитов, пронзительно взвизгивает и пытается отгородиться от меня, создав ледяную стену. Но я уже – Образ Огненного Волка. Я не пробиваю искрящуюся синим стену. Я стрелой проношусь сквозь нее, обращая лед в пар одним своим жаром.

Прислужница Мораны замахивается для нового заклятья, но мой верный меч Тьмы, холодный, как сама вечность, отсекает ей руку по локоть.

Конечность падает и разбивается вдребезги, как дорогой хрусталь. Ведьма в ужасе отступает, но я не даю ей времени опомниться и собраться с силами. Моя свободная рука сжата в кулак, из которого вырывается огненная плеть, сплетенная из ярости и воли. Она впивается в нежить, обвивает ее, и с ярким снопом искр ее тело раскалывается пополам, издав громкий звук ломающегося льда.

Остался один. Повелитель Костей. Он, и только он, все никак не хотел сдохнуть. Каждое нанесенное ему повреждение он мгновенно восстанавливал, призывая кости из земли или просто перестраивая их. Потеряв союзников, он отступил на несколько шагов, его зеленые глаза пылали холодной, безжалостной ненавистью. Он понимал, что я выдохся. Что мои силы на пределе.

– Смерть… пришла… за тобой… смертный… – просипел он, и его голос был похож на скрежет камней под землей. – Это мир… Скоро падет… к ногам нашего повелителя. И останутся в нем только мертвые. Смерть смертным!!! – взревел он.

Он был прав. Я стоял, едва держась на ногах. Мир плыл перед глазами. Клинки Света и Тьмы в моих руках померкли, их сияние стало совсем слабым, призрачным. Еще один удар. Всего один. И меня не станет. А за мной – и всех, кого я должен защитить.

Я посмотрел на него. На этого генерала из свиты самого Кощея. На существо, которое не должно было оказаться здесь. И понял. Обычными методами его не взять. Нужно что-то большее. Что-то, что сожжет и его, и, возможно, меня.

– Не при моей жизни, тухляк. Скоро вы все окончательно сдохнете. А пока – передавай привет своему хозяину! Пусть ждет меня в гости, – воздух с хрипом вырывался из легких, тело вопило от боли, но сдаться – ни за что! Мстислав Дерзкий никогда не сдается и ни перед кем не склоняет голову. Даже перед Смертью.

Понимая, что это мой последний, отчаянный шанс, я пошел на рискованный шаг…

Решение это пришло не из логики, не из разума. Оно вспыхнуло из самых глубин моей израненной души, из той самой первобытной ярости, что была старше и сильнее всех корон и империй. Я всегда призывал духов по отдельности. Медведь для защиты. Волк для атаки. Змея для гибкости. Орел для скорости. Каждый образ был инструментом в моем арсенале, и я переключался между ними, как мечник меняет стойки. Но сейчас этого было мало. Слишком мало.

Чтобы сокрушить эту тварь, этого генерала из свиты самого Кощея, нужен был не инструмент. Нужен был Молот. Молот, выкованный из самой сути этого мира.

Я закрыл глаза. Всего на одно мгновение. Усилием воли отринул боль, отринул усталость, отринул страх. Я обратился внутрь, к тому источнику силы, что бился в моем сердце, – к наследию волхвов, к голосам земли, что пели в моей крови.

И я позвал их. Не по очереди. А всех сразу.

Это было похоже на то, как если бы внутри меня взорвалось солнце. Мир вздрогнул, потом перевернулся, затрещал по швам. Это была агония. Каждая клетка моего тела взвыла в протесте, не в силах выдержать чудовищное давление. Кости гнулись и трещали, пытаясь вместить в себя мощь Медведя. Мышцы растягивались и рвались, наполняясь гибкостью и живучестью Змеи. Сознание затуманилось красным туманом ярости Волка. А сердце забилось с такой бешеной скоростью, словно пыталось выпрыгнуть из груди, унося меня в небеса подобно крыльям Орла.

Я не превратился в некое химерическое чудовище. Я остался собой. Но теперь я был одновременно всем. Я чувствовал под ногами не гравий, а всю твердь русской земли, ее незыблемую, древнюю мощь. Я ощущал, как по моим венам течет не кровь, а гремучая смесь огня и льда, молний и воды. Я слышал не вой ветра, а шепот звезд и рев подземных пластов. Я больше не был ни человеком, ни духом. Я стал воплощением Стихии. Яростной и безжалостной. Готовой к последнему удару.

Повелитель Костей замер. Его зеленые огни-глаза, прежде такие спокойные и насмешливые, вдруг вспыхнули животным, примитивным страхом. Он увидел перед собой не мага. Он увидел то, чему его костяная магия не могла противостоять. Природу. Саму жизнь, восставшую против него, воплощения смерти.

Он поднял свою секиру, пытаясь собрать всю свою мощь. Кости с окрестных полей и из-под земли полетели к нему, сплетаясь в гигантскую, чудовищную лапу, способную раздавить холм.

Я не стал читать заклинаний. Я не стал делать выпад. Просто шагнул ему навстречу. Сделал всего один шаг. И в этом движении была неумолимая тяжесть медведя, стремительность волка, плавность змеи и неотвратимость падающего с небес орла.

Мои клинки, Свет и Тьма, слились воедино. Они перестали быть мечами. Они стали лучом. Лучом сконцентрированной воли, в котором сплелись ярость всех четырех стихий. Я не рубил. Я не колол. Я просто направил этот луч на Повелителя Костей.

Он даже не успел вскрикнуть. Костяная лапа, его последнее творение, коснулась луча и рассыпалась даже не на отдельные осколки, а на мельчайшую белую пыль. Луч дотронулся до его груди. И все его тело, каждую косточку, каждую частицу темной энергии, что его оживляла, пронзила вибрация такой чудовищной силы, что оно не сломалось и не сгорело. Оно просто… рассыпалось. Размололось в труху. Беззвучно. Мгновенно. От Повелителя Костей не осталось ничего, кроме облачка белесой пыли, которое тут же развеял ветер.

И тут же, как эхо, как отзвук этого удара, багровый разрыв реальности, лишившийся подпитки трех Высших, судорожно сжался. Его края затрещали, из него вырвался последний, предсмертный вой, и он захлопнулся, словно рана на теле мира, оставив после себя лишь порыжевшую, выжженную землю.

И тут сила покинула меня. Образы развеялись, как дым. Я снова стал просто Мстиславом. Израненным, обескровленным, пустым. Мои мечи – Свет и Тьма – погасли и исчезли. Я рухнул на колени, а потом и навзничь, в пыль и гравий. Тело сотрясали конвульсии, не от боли, а от шока. От той чудовищной мощи, что только что прошла через меня. Я чувствовал, как что-то внутри меня ломается и перестраивается. Осколки силы Высших, которых я уничтожил, впитывались в мою плоть, в мою душу, переплавлялись в ней, делая меня… другим. Более сильным. Более… чудовищным.

Лежать. Просто лежать. Закрыть глаза и забыться. Темнота звала меня, обещая забвение и покой. Усталость была такой всепоглощающей, что сама мысль о движении казалась кощунственной.

Но тут до меня донеслись звуки. Не затихающие. Наоборот. Яростные крики, выстрелы, звон стали. Бой все еще продолжался. Орда мертвяков, лишившись своих предводителей, не исчезла. Она просто обезумела. И теснила оставшихся защитников все сильнее.

Я повернул голову, и мой взгляд упал на вагоны. На то самое окно, где стояли Нана и София. Они смотрели на меня. Нана – с каменным, нечитаемым лицом, но в ее позе была надежда. София – с мольбой и верой, которую я видел у солдат перед атакой. Вера в то, что я их спас.

«Люди… – пронеслось в моем помутневшем сознании. – Люди моей империи».

Капитан Иволгин, весь в крови, отбивался у подножья вагона, прикрывая собой группу пассажиров. Его сабля была уже сломана, он отмахивался обломком. Рядом с ним бился монах с окровавленным посохом, и еще пара мужчин. Их оставалась всего горстка. А против них – десятки, сотни тварей.

Отдых? Покой? Это было бы предательством. Предательством того, ради чего я взошел на трон. Предательством тех, чьи жизни были вверены мне.

Собрав всю свою волю в железный кулак, я заставил свое тело подчиниться. Каждый мускул вопил. Каждая кость стонала. Но я скрипя зубами, не обращая внимания на вопящую от усталости и боли плоть, уперся руками в землю. Потом встал на одно колено. Потом на обе ноги.

Я шатался. Мир плыл. Но я стоял. Я поднял руку, и в ней, слабая, как первый луч зари, но непоколебимая, как скала, вспыхнула снова искра. Из этой искры появился мой старый друг – меч короля Артура. Простой, стальной, сейчас без всякой магии. Но в моей руке он был страшнее любого заклятья.

Я не кричал. У меня не было сил на крик. Я просто, сжав рукоять до хруста в костяшках, бросился в бой. В самую гущу. Туда, где решалась судьба простых людей. Моих людей.

Я шел вперёд, шаг за шагом, и мертвяки рассыпались передо мной в прах. Не от магии. От той ярости, той непоколебимой воли, что горела в моих глазах. Я был уставшим. Я был раненым. Но я был их императором. И я пришел, чтобы защитить своих людей.

Глава 11

Глава 11

Каждый шаг был пыткой. Каждый взмах клинка отзывался огненной болью в изможденных мышцах. Я шел, вернее, ковылял сквозь хаос, и мои удары, еще недавно бывшие молниеносными и точными, теперь были тяжелыми, рубящими, больше полагающимися на инерцию и остатки медвежьей мощи, что тлела где-то в глубине, чем на искусство. Руки тряслись так, что я едва удерживал клинок. В ушах стоял оглушительный звон, а перед глазами плясали черные пятна. Я был пустой скорлупой, из которой выпили всю кровь, всю магию, всю волю.

Но сдаваться я не имел права. Вид капитана Иволгина, который, истекая кровью, отбивался обломком сабли, вид старика с раздробленным плечом, но все еще стоявшего на ногах, вид этих простых людей – купцов, чиновников, студентов – сжимавших в белых от ужаса пальцах окровавленные монтировки и охотничьи ружья… Они смотрели на меня. В их глазах был не просто страх. Была надежда. Та самая надежда, что была в глазах Софии. Они видели, как я разметал Высших, и теперь верили, что я их спасу.

И я должен был оправдать эту веру. Даже если для этого придется вывернуть свою душу наизнанку и выскрести из нее последние крохи силы.

Но забота, холодная и рациональная, точила мозг, как червь. Они видели слишком много. Слишком. Мечи из света и тьмы. Духи-образы. Все это не укладывалось в образ купца Сидорова. Слухи поползут. Неизбежно. Они достигнут ушей тех, кто не должны знать. Я не могу заставить принести магическую клятву всех оставшихся в живых в этом аду. Это невозможно и бессмысленно.

Мысль металась в усталом черепе, не находя выхода. А я тем временем рубил, отбивался, отступал к вагонам вместе со всеми. Мертвяков стало меньше. Значительно. Без Высших, управляющих ими, они превратились просто в опасных, но предсказуемых тварей. Последние очаги сопротивления давили. Еще немного. Еще чуть-чуть.

И тут, отдалившись на несколько шагов от основной группы сражающихся, чтобы привлечь на себя очередного упыря, я нашел решение. Оно пришло не как озарение, а как грязный, циничный, но единственно возможный выход.

Мой взгляд упал на валявшийся рядом труп. Какого-то пассажира, безымянного, одного из многих. Ему оторвало голову. Идеально.

Я сделал вид, что спотыкаюсь, отходя еще дальше в тень, за колесо развороченного вагона. Никто не смотрел прямо на меня – все были заняты своим выживанием. Я наклонился над обезглавленным телом, и, тратя последние капли эфира, которые еще можно было выжать из своего опустошенного естества, наложил на него морок. Иллюзию. Простейшую, но эффективную. Я сделал его… собой. Одежда купца Сидорова. Лицо Артемия Петровича. Безжизненное, бледное, с открытыми, пустыми глазами.

– Держись, Сидоров! – услышал я хриплый крик Иволгина. Он, превозмогая боль, пытался пробиться ко мне, видя, что я «отрезан».

Медлить было нельзя.

Я работал быстро, на автомате, как машина. Пока капитан отвлекал на себя пару тварей, я подхватил заговоренное тело и с силой, которой, казалось, уже не осталось, подкинул его под когти ближайшему мертвяку – высокому, тощему упырю в лохмотьях бывшего мундира, при этом скрыв себя пеленой отрицания. Слабенькой, но хватило, что бы меня не видели.

– Не-ет!!! – закричал Иволгин, и в его голосе была неподдельная боль.

Мертвяк, обрадованный легкой добычей, с рычанием впился когтями в грудь «купца». Он рвал одежду, плоть, издавая чавкающие, отвратительные звуки. Он уродовал тело, делая его неузнаваемым. А потом, широко раскрыв неестественно вывернутую пасть, он… проглотил его. Не целиком, конечно. Но он впился зубами в шею и с жадностью стал пожирать, заглатывая куски.

Отлично. Театральная постановка должна быть убедительной до конца. Теперь все, кто видел этот момент, будут знать наверняка – купец Сидоров мертв. Растерзан и частично съеден. Никаких вопросов.

Теперь вторая часть фокуса. Я отполз в самую гущу других тел, наваленных у колес. Сделал себе личину того, кого использовал в роли купца. После чего упал рядом, полностью расслабившись и притворившись еще одним полумертвым телом. Впрочем учитывая мое состояние даже притворятся особо не пришлось.

Обмен завершен. Купец второй гильдии Артемий Петрович Сидоров мертв. А я, непонятно кто, лежу здесь, «без сознания», просто один из выживших, а потом и вовсе раненый пассажир, которого никто не узнает.

Я слышал, как бой пошел на убыль. Крики «Ура!» и последние, предсмертные хрипы нежити. Слышал голос Иволгина, полный горечи: «Сидорова съели, черти! Мужик был что надо…» Слышал, как кто-то начал читать отходную молитву.

Облегчение, тяжелое и горькое, волной накатило на меня. Теперь можно. Теперь можно отпустить.

Я не притворялся. Я просто перестал держаться. Тьма, звавшая меня все это время, наконец накрыла с головой. Я не чувствовал ни боли, ни усталости. Только пустоту и тишину. Последнее, что я успел подумать, прежде чем провалиться в небытие, было: «Вот и все. Легенда, в одиночку справившаяся с Высшими, мертва. Свидетелей тому – куча. Не подкопаешься. Теперь вперед, к настоящему делу…»

И я потерял сознание. По-настоящему. Потому что сил не осталось совсем.

Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, как пробивающийся сквозь толщу земли росток. Сначала – сквозь плотную вату беспамятства – до меня донеслись звуки. Не оглушительный грохот битвы, а другой, не менее жуткий оркестр. Стоны. Глухие, протяжные, полные боли и отчаяния. Чей-то сдавленный плач. Резкие, отрывистые команды. Скрип и лязг металла, тяжелое, прерывистое дыхание. Воздух был густым и сладковатым – знакомый тошнотворный коктейль из пороха, крови и смерти.

Я лежал на чем-то жестком и холодном. Гравии? Нет, железе. Меня трясло и качало. От слабости, от усталости. Поезд. Мы все еще в поезде.

– Эй, ты! Живой? – хриплый голос прозвучал прямо над ухом, и чья-то рука грубо встряхнула меня за плечо.

Я с трудом разлепил веки. Мир плыл, но постепенно обретал формы. Надо мной склонилось закопченное, исцарапанное лицо капитана Иволгина. Его мундир был разорван в клочья, одна рука перевязана окровавленным платком, но в его глазах, уставших и воспаленных, горела прежняя стальная решимость. И… горечь. Глубокая, неподдельная горечь.

– Дышишь, и ладно, – крякнул он, видя, что я пришел в себя. – Лежи пока. Нашел тебя в куче… Думал, помер уже.

Он отступил, и я смог окинуть взглядом помещение. Мы были в тамбуре между вагонами. Вокруг, прислонившись к стенам, сидели и лежали другие выжившие. Кто-то молча смотрел в пустоту, кто-то тихо стонал, зажимая рану. Через открытую дверь был виден кусок насыпи, усеянной обломками и темными, неподвижными силуэтами. Нападение было отбито. Ценой чудовищных потерь.

Люди, те, кто еще мог держаться на ногах, копошились снаружи. Слышались приглушенные голоса, скрежет. Я приподнялся на локте, чтобы посмотреть. Уцелевшие машинисты и несколько пассажиров, среди которых был и тот самый запомнившийся мне дед, работали, расчищая путь. Они использовали слабую, бытовую магию – кто-то приподнимал обломки ветром, кто-то пытался сварить вмятины на рельсах простым плетением огня. Это было жалко и героически одновременно. Разбитые, обгоревшие вагоны сталкивали с насыпи под откос. Уцелевшие, чудом удержавшиеся на рельсах, цепляли к чудом сохранившемуся локомотиву. Вагонов осталось меньше трети. Но и людей тоже было гораздо меньше.

– Сидорова нет, – вдруг отрубил Иволгин, глядя куда-то в сторону, где валялись остатки того самого мертвяка, что «съел» купца. – Черт знает что… Его не просто убили. Его… сожрали. На моих глазах. А он нас всех, можно сказать, спас. Без него с теми тварями… – он махнул рукой, не в силах договорить.

Во мне что-то екнуло. Не совесть. Скорее, холодное удовлетворение от хорошо сыгранной роли. Легенда умерла героической смертью. Теперь она не вызовет вопросов.

– Ладно, валяться тут нечего, – Иволгин снова наклонился ко мне. – Вставай, если можешь. Толку с лежачего. Мое купе уцелело, окно выбито, но ехать можно. Прошелся по вагонам, мест свободных много… – в его голосе прозвучала непроизвольная дрожь. Он имел в виду, что прежние пассажиры, занимавшие эти места, мертвы.

Он помог мне подняться. Ноги подкашивались, все тело гудело одной сплошной болью, но я был жив и, в основном, цел. Иволгин, кряхтя, почти втащил меня в знакомый вагон и толкнул в дверь моего бывшего купе.

Внутри было холодно от сквозняка из разбитого окна. София сидела на своей полке, вся съежившись, и тихо, безутешно плакала, уткнувшись лицом в подушку. Ее плечи вздрагивали. Бабушка Нана сидела рядом, прямая и негнущаяся, как всегда, но ее рука лежала на спине внучки, а сама она смотрела в тусклое стекло, и по ее морщинистой щеке медленно скатывалась одна-единственная слеза. Они оплакивали его. Простого купца. Человека, который стал для них опорой в этом аду.

Иволгин тяжело вздохнул.

– Вот… Новые соседи. Этот… Как тебя? – он посмотрел на меня.

Мозг, затуманенный болью и усталостью, заработал с привычной скоростью. Артемий Сидоров мертв. Мне нужна новая легенда. Простая, незапоминающаяся. И главное – мне нужно сойти с этого поезда при первой же возможности. На ближайшей станции начнется опрос выживших, составление списков, возможно, даже приедет кто-то из местных властей или из Тайного Приказа. Мне нельзя попасть в эти отчеты. Ни под каким видом.

– Черемушкин, – выдавил я, сделав свое лицо максимально пустым и вымученно-болезненным. – Александр Александрович. Чиновник… из канцелярии. Ехал в командировку.

Иволгин кивнул, ему было все равно. Его мысли были там, на насыпи, с тем, кого он считал погибшим героем.

– Ну, устраивайся, Александр Александрович. Места хватит. До ближайшей станции часа четыре-пять, не меньше. Там подлатаемся, может, другой поезд подождем.

Он имел в виду, что этот состав, вероятно, дальше не пойдет. И это было мне на руку. Я кивнул, изобразив слабую благодарность, и, не глядя на плачущую Софию и суровую Нану, полез на верхнюю полку – ту самую, где недавно лежал купец Сидоров. Тело скрипело, каждое движение отзывалось пронзительной болью в перегруженных мышцах и потревоженных ранах.

Я упал на жесткий матрас лицом вниз. До ближайшей станции – пять часов. Пять часов, чтобы хоть немного восстановить силы. Пять часов, чтобы исчезнуть. Я сойду там. Скажу, что мне нужно к местному врачу, что меня встретят. А сам растворюсь в толпе и найду другой способ добраться до Грузии. Хотя нет – надо выйти чуть раньше. Поезд будут встречать, допрашивать выживших, а мне это не нужно. Хотя это будет сложнее и дольше, но безопаснее.

Лезть в разговоры, в расспросы, в это общее горе мне было категорически нельзя. Каждая лишняя секунда внимания ко мне была риском.

Я закрыл глаза, отгородившись от стонов снаружи, от тихого плача Софии, от тяжелого дыхания Иволгина. Я сосредоточился на одном – на сне. На том, чтобы выключиться и дать телу хоть кроху отдыха. Сквозь туман усталости я чувствовал, как что-то внутри меня изменилось. Стало прочнее, острее, опаснее. Осколки силы поверженных Высших, как предсказывало чутье, стали моими. Но расплачиваться за это пришлось сейчас – полным, животным истощением.

Не вдаваясь больше ни в какие мысли, не обращая внимания ни на что, я провалился в сон. Глухой, беспробудный, как в могилу. Впереди был долгий и опасный путь к султану. А этот эпизод с поездом и мертвяками должен был остаться позади. Как страшный, но забытый сон.

Проснулся я часа через четыре – поезд мирно спал. Сквозь окно, обшитое пленкой, защищающей от ветра, смутно виднелись проносящиеся мимо нас деревья. И лишь тихое бормотание разрушало кратковременную идиллию. Повернувшись, я увидел Софью, что пустым взглядом смотрела в окно и шептала, как заведенная:

– Не выйду. Я за него не выйду. Ничтожество. Умру, руки на себя наложу, но не выйду. В окно выброшусь. Вот сейчас встану и прыгну…

Так, ее надо спасать, иначе как бы до греха не дошло. Что-то нехорошее творится у нее в душе. Но как? Не умею я особо-то девушек утешать.

– … Вот Сидоров был герой. Мужественный, красивый. За него бы я вышла, не задумываясь. И еще у него были молодые глаза. Будто маску на себя надел. Хорошую маску. Но меня не проведешь. Я видела его другим. Да, за него бы вышла и была бы счастлива. Почему он умер⁈ – продолжалось бормотание.

Очень интересно. Это она меня под телолепкой смогла разглядеть? Но так не бывает. Это ж не магия, а физическое изменение тела. Баронесса полна сюрпризов и, в моем случае, крайне неприятных. А если она об этом кому расскажет? А если ей поверят? Надо оно мне? И что делать? Не убивать же ее. Нет, есть способ получше. Сидоров, говоришь…

– Ох, что-то плохо мне. Милая барышня, простите уж за такую просьбу, но… Вы не могли бы меня проводить до уборной? А то могу и не дойти, – простонал я тихо, стараясь никого не разбудить.

– Конечно, – с готовностью подскочила она.

Я аккуратно слез и, опираясь на нее плечо, двинулся в сторону тамбура. Ранее утро – часа четыре, людей нет – идеально.

– София, – моя черты поплыли, возвращая мне уже знакомый ей вид купца.

– Артемий! – чуть взвизгнула она и сразу повисла у меня на шее. – Родной, да как же это⁈ Ты же нас спас, я думала, ты умер, – говоря все это, она целовала мое лицо.

Признаюсь, я поплыл. Эта девушка была настоящей красавицей – черные волосы, будто крыло ворона, стройная фигура, грудь… Даже описывать не буду. Мои руки сами сомкнулись на ее талии и крепко прижали к себе.

– Послушай меня, девочка, – зашептал я ей на ухо. – О том, что ты видела, ты никому не должна говорить. Я сейчас сойду на станции, и мы теперь встретимся не скоро. Но возможность такая будет – если захочешь. Когда у тебя намечается свадьба?

– Через месяц, – чуть всхлипнув, отстранилась она от меня.

– Тогда диктуй адрес и телефон. Уверен, я справлюсь со своими делами намного быстрей, и тогда мы поговорим о твоей дальнейшей судьбе. Могу тебе обещать лишь одно – постылого брака не будет. Поверь мне, отменить его в моих силах. Как только я вернусь, сразу наберу тебя, и мы встретимся. А там… Как сама решишь.

– Но… но.

– У тебя будет время подумать. Если уж станет совсем плохо, если что-то изменится, и начнут давить или принуждать, запиши вот этот телефон… – я продиктовал ей номер Разумовского. – Позвонишьи скажешь, что купец Сидоров из поезда попросил помочь. И тебе помогут, будь уверена. Но звони лишь в самом крайнем случае. Это не тот человек, которого стоит беспокоить по пустякам.

– Хорошо, я поняла, – закивала она головой. – А если спросят, куда ты делся?

– Не знаешь. Проснулась, меня нет. Да и тебе все равно на случайного попутчика. Купца убили, а остальное тебе не интересно. У тебя шок и паника. Сумеешь сыграть?

– Легко, – чуть улыбнулась она.

– Ну, тогда до встречи в Тифлисе, София. Надеюсь, до скорой.

Я открыл дверь вагона, собираясь сигануть в нее. Вдалеке уже виднелись огни станции – сам до нее доберусь, а там решу, как дальше двигаться.

– Подожди! – схватила она меня за руку, а после резко прильнула к моим губам. О предки, какие же они у нее сладкие! Чуть не потерял контроль над собой. – На удачу, – выдохнула, заалев, красавица.

– Увидимся, – крепкое объятье, и вот я выпрыгиваю из вагона.