Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Давление достигло пика. Воздух гудел от невысказанных заклятий, от боли, впитанной камнем. Казалось, сами стены вот-вот закричат от ужаса того, что здесь происходило.

Я сделал шаг внутрь. Потом еще один. Моя тень, искаженная свечами, легла на кровавые руны, на миг нарушив их идеальную симметрию.

И в этот миг массивная дверь за моей спиной с оглушительным грохотом закрылась. Звук был таким, словно захлопнулась крышка гроба. Я рванулся к ней, но уже знал, что это бесполезно. Древние засовы с щелчком встали на место, запирая меня в этой каменной гробнице.

Сердце упало куда-то в район сапог. Ловушка! Это была ловушка, и я, как самый последний дурак, в нее уверенно шагнул.

И тогда из самой гущи теней, из темной пустоты в центре кровавого круга, родился голос. Он был тихим, спокойным, почти ласковым, но в нем звучала такая леденящая душу мощь, что по коже побежали мурашки. Он был соткан из шепота тысяч голосов, из скрежета костей, из предсмертных хрипов.

– Ты, кажется, искал меня, Мстислав Инлинг, по прозвищу Дерзкий.

Тени в центре комнаты сгустились, приняли форму. Высокую, худую, закутанную в просторный балахон из ткани, что казалась сотканной из самой тьмы и звездной пыли. Капюшон скрывал лицо, оставляя лишь бездонную черноту, в которой, однако, я ощущал на себе тяжелый, изучающий взгляд.

Я замер, выхватывая меч. Руны на клинке вспыхнули тревожным синим светом, но его было катастрофически мало против сгустившейся тут тьмы.

Незнакомец не двинулся с места. Он просто стоял, являя собой воплощение того самого молчания, что дало имя этой Башне.

И тогда свечи, все до единой, разом, беззвучно погасли. Их мертвенные, лиловые язычки схлопнулись, как будто никогда и не существовали. Последнее, что я увидел, – это его рука, бледная, почти прозрачная, с длинными, тонкими пальцами, сделавшая легкое, повелительное движение.

И тьма выплеснулась.

Это не было просто отсутствием света. Это была физическая субстанция, живая, дышащая, враждебная. Она хлынула изо всех щелей, из-под плит, из самого камня стен, как черная, густая волна. Она накрыла меня с головой, обрушившись всей своей чудовищной тяжестью.

Я попытался вскрикнуть, но тьма влилась в рот, в нос, в уши, глуша звук, запечатывая чувства. Она давила на глаза, заставляя их слезиться от боли, она сковывала тело, как саван. Я рухнул на колени, потом навзничь, беспомощно барахтаясь в этом океане абсолютного мрака, теряя ориентацию, чувство времени, чувство себя.

Мир сузился до бесконечного, удушающего черного цвета и до того тихого, насмешливого голоса, который прозвучал прямо у меня в мозгу:

– Добро пожаловать, Ваше Величество. Я рад, что вы почтили меня свои визитом. Мы столько всего должны обсудить. Но это после. А пока…

Вот и закончилась первая и, я надеюсь, не последняя книга о Мстиславе Дерзком. Сколько всего ему еще предстоит пережить, пока не знаю даже я. Но уверен, он со всем справится… Не поленитесь, прежде чем перейти на новый том, поставить лайк Мстиславу. Он нуждается в вашей поддержке.

Тимур Машуков
Мстислав Дерзкий. Часть 2

Глава 1

Право древней крови

Императорский дворец. Российская империя.

– Отстань от меня! Я не буду есть эту гадость!!! – кричала со слезами в голосе девочка на служанку, что пихала ей тарелку с жидкой манной кашей, в которой с трудом угадывались очень мелко нарезанные фрукты. – Я хочу мяса. С кровью! И картошки жареной. И огурчиков малосольных!!!

– Но его Сиятельство сказал, что для вас полезней…

– Вот пусть он сам ее и жрет!

– Не к лицу Вашему Величеству так выражаться…

– Именно. Я императрица, а значит, могу и буду говорить, что хочу и как хочу! А еще сама буду выбирать, что мне есть. Отнеси ему это… Это дерьмо, а мне принеси нормальной еды!

– Боюсь, это невозможно. За вашим питанием следят лучшие лекари страны. И именно они решают, что вы будете есть. Прошу вас, Ваше Величество, будьте послушной девочкой и ешьте, что вам предписано. К тому же, эта каша действительно очень вкусная…

– Не буду! – решительно топнула Анастасия Федоровна ножкой. – Кто смеет за меня решать, что мне делать? Кто им всем дал такое право⁈

Служанка нахмурилась и подвинула тарелку еще ближе.

– Вот когда достигнете восемнадцати лет, тогда и будете решать, что делать и когда. А пока выполняйте, что вам умные люди говорят…

Этого девочка уже снести не смогла, один удар рукой – и каша растекается по лицу вредной бабки, которую юная императрица давно уже считала личным тираном и врагом номер три. Выше нее в этом списке ненависти были только дядюшка Шуйский и его сынок-идиот. А кстати, вот и он – легок на помине.

– Чего орешь, мелкая? – без стука вошел в ее личные покои тот, кого она ненавидела всем сердцем. Слизняк, ублюдок, самодовольный идиот – какими только словами она его не обзывала! Но ему всё, как с гуся вода – только ржет, как ненормальный, и издевается. И этого урода ей прочат в мужья⁈ Да она руки на себя быстрей наложит, чем выйдет за него! Мелкий, худющий, как доска, с вечно нечесаными волосами – прямо предел мечтаний какой-нибудь свинопаски. А уж про вечно застывшую гримасу брезгливости на его лице можно было и не упоминать.

– Твое какое дело? И научись, прежде чем заходить ко мне, стучаться. А то в другой раз можно и огнем в морду получить. Я, конечно, потом немножко раскаюсь, но тебе-то будет уже все равно.

– Маг одиннадцатого уровня мне ничего не сделает, – самодовольно заявил тот, чуть отодвигаясь от служанки, что вытирала лицо от каши, со злобой глядя на девочку.

– А давай проверим? – в руке императрицы зажегся огонек размером с яблоко. – Хотя, с твоим двенадцатым, работающим через раз, наверное, это слишком. И я даже не уверена насчет него – такой нестабильный источник вообще бывает только у простолюдинов. Наверное, за тебя хорошо заплатили при присвоении ранга.

– Вот еще, – брезгливо скривил губы Шуйский-младший. – У меня пиджак новый, еще испортишь его своей криворукостью.

– А что? Твой папочка не награбил тебе на еще один?

– Ты за языком-то следи… – нахмурился парень.

– А то что? Ну вот что вы мне сделаете, кроме того, что уже успели? А я тебе скажу – ни хре-на! Я могу тебя изуродовать, и максимум, что мне за это будет, меня накажут… Ну, как-нибудь. Потому как стоит хоть волоску с моей головы упасть, вас терпеть больше не станут. Вы давно ходите по краю, и сам знаешь, что среди Высших родов растет недовольство. Так что пошел вон отсюда! И если еще раз заявишься без стука, сильно пожалеешь!

Шуйский-младший лишь презрительно ухмыльнулся.

– Я буду заходить куда захочу и когда захочу. Пойми и прими – твой зад сидит на троне ровно до тех пор, пока это удобно нам. Ты никто и ничто. Птичка в золотой клетке, которую в любой момент может наказать хозяин. Например, забыв покормить. Кстати, – обратился он к служанке, – урежьте-ка ей порцию в два раза. Кажется, у нее появилось слишком много энергии, и в голову полезли глупые мысли.

– Как прикажете, Ваше Сиятельство, – с довольным видом поклонилась служанка, окончательно вытерев с лица манную кашу. – Лично прослежу.

– И не сомневаюсь, – кивнул тот. Потом свысока глянул на девочку: – А ты посиди и подумай над моими словами. Надеюсь, в следующий раз, когда я зайду к тебе, ты будешь более приветлива. Впрочем, на самом деле мне все равно.

Развернувшись, он вышел, а следом за ним и служанка, успев метнуть в девочку ненавидящий взгляд. За это она с третьей позиции в личном списке переместилась на первую.

Угрюмо посмотрев им вслед, девочка подошла к двери, подергала ручку – заперто. Отлично. Провела рукой, активируя охранные руны – теперь к ней никто зайти не сможет. Жаль, что они срабатывали лишь раз в день.

Подойдя к противоположной стене, девочка снова сделала похожий жест, и перед ней открылся широкий тайный проход, когда часть стены сдвинулась в сторону. Прекрасно зная дорогу, она уверенно зашагала по коридору, который тускло освещался магическими светильниками.

– Ваше… Ваше Величество, – склонилась перед ней женщина лет пятидесяти, в выцветшем халате и с усталым лицом.

Комната, где они находились, напоминала каменный мешок с одной дверью, без окон. Комната прислуги, поломойки. Низшая должность во дворце.

– Оставь, Лина, – поморщилась та. – Я такое же величество, как ты сиятельство. Правильно мне сказали, я никто. Просто птичка в клетке.

– Опять с Алексеем ругались?

– А что? Так заметно? – императрица, ничуть не сомневаясь, уселась за стол и жадно следила, как женщина ставит на него приборы.

– У вас глаз дергается. А это верный признак того, что вы в ярости. И причиной этого, учитывая, что регента нет во дворце, может быть только его сын.

– Я стала предсказуемой. Какой кошмар, – совсем не аристократично Настя затолкала в рот большой кусок мяса и, щурясь от удовольствия, принялась его энергично жевать.

– Нет. Вы так только на Шуйских реагируете, – женщина с улыбкой смотрела на девочку, которая жадно уплетала еду, сметая все со стола.

Лина была единственной, кто сохранил преданность роду Инлингов и лично Насте, которую знала с рождения и была готова отдать свою жизнь за ее счастье. Бывшая фрейлина и кормилица сохранила некоторые связи вне дворца и теперь активно собирала все слухи, которые вились вокруг Шуйских. Скрипя зубами, ей пришлось согласиться на предложение Разумовского стать его глазами и ушами при дворе. Утешало ее лишь то, что это служит благу империи и ее воспитанницы.

Много раз она хотела увести девочку и уже там, за пределами дворца, поднять бунт против регента. Но время для такого шага еще не пришло – сторонников юной императрицы все еще было слишком мало. Но Лина работала над этим, готовясь в любой момент все же бежать вместе с Анастасией.

– Я бы им всем головы отрубила, – воинственно взмахнула девочка вилкой. – А особенно Алексашке. Слышала, что этот урод опять учудил?

– Нет, а что?

– Притащил на урок банку с белой краской и вылил ее на голову Вики Астаховой, дочери графа Астахова. Ну, ты же помнишь, это начальник внутренней канцелярии. И знаешь, почему? Потому что она назвала его безмозглым. И ведь верно сказала – он даже элементарных правил построения магических конструктов не знает. А когда она ему врезала за это – эх, как жалко, что это была не я, – он разревелся и убежал. А потом набежали всякие защитники, и ее долго ругали. И за что⁈ За правду⁈

– Нынче правда не в чести во дворце, – тихо сказала служанка, опустив глаза.

– Когда правил отец, такого не было, – категорично заявила девочка. – Ладно, мне пора возвращаться и имитировать голодные обмороки. А делать это с полным животом очень сложно. Пока, до вечера!

Махнув рукой, Настя быстро скрылась в тайном проходе в стене, и спустя всего пять минут уже вновь была в своей ненавистной комнате, которая казалась слишком большой для одной девочки. Чрезмерно большой.

Высокие потолки, расписанные сценами из жизни богов и украшенные позолотой, терялись в полумраке, нависая каменным небосводом. Стены, обитые парчой цвета увядшей розы, поглощали звуки, делая каждый вздох неслышным, каждый шаг – беспомощно глухим.

Воздух здесь стоял густой, спертый, пахнущий эфиром от никогда не гаснущих магических светильников в массивных подставках, закрепленных прямо на стене, древней мебелью и сладковатым, приторным ароматом благовоний, который ей был так ненавистен.

Всюду – золото. Золото рам на портретах суровых предков, чьи глаза, написанные маслом, следили за ней с немым укором. Золото на ручках тяжелых, никогда по-настоящему не открывавшихся окон, забранных ажурной решеткой – якобы от воров, на самом деле – от нее самой. Золото по краям огромной не по возрасту кровати с балдахином из плотного бархата, похожей на погребальный катафалк. Роскошь давила. Душила. Была не свидетельством богатства, а подтверждением заточения.

Это была не комната. Это была клетка. Прекрасная, дорогая, выстланная шелками и уставленная фарфоровыми безделушками, но клетка. Ее золотая клетка.

Анастасия Федоровна сидела на подоконнике, поджав под себя ноги в тонких шелковых туфлях. Лоб она прижала к холодному стеклу, взирая на кусочек мира, который ей дозволялось видеть: парадный двор, где маршировала стража в синих с золотом мундирах – цветах Шуйских, а не ее. Ее цветов у нее не было. Точней, были, но их отняли, полностью перекроив форму гвардейцев, несмотря на их возмущенный ропот.

На роскошном персидском ковре у ног валялась скомканная куча бумаги – очередной доклад от регента, который был вручен ей «на подпись и ознакомление».

Слова сливались в ядовитые строчки: «совет находит целесообразным…», «Ваше Величество соблаговолит утвердить…», «воля регентского совета непреклонна…».

Ее воли не существовало. Ее подпись – всего лишь кривая, детская закорючка, которую ставят под чужими решениями, прикрывая ее именем свои грязные игры.

Горечь подкатывала к горлу, едкая и беспомощная. Они, Шуйские… Их лица всплывали в памяти – улыбчивые, сладкие, с глазами холодными, как зимний камень. Они говорили с ней снисходительно, как с несмышленым щенком, а за спиной творили, что хотели. Ее унижали ее же троном. Ее именем облагали народ новыми поборами. Ее титулом развязывали мелкие, подлые войны.

Рука сама сжалась в кулак, костяшки побелели. Она ударила им по холодному стеклу – тихо, глухо. Боль пронзила суставы, но была приятной. Единственное, что она могла контролировать – это собственная боль.

Иногда, вот так, когда за дверью замирали шаги придворных и в покоях воцарялась мертвая, давящая тишина, ее охватывала такая ярость, что хотелось кричать. Кричать до хрипоты, до кровавых слез, рвать на себе это дурацкое платье с кринолином, ломать эти дурацкие золоченые стулья, крушить все вокруг. Чтобы увидеть хоть каплю настоящего, а не напускного ужаса на лицах своих тюремщиков.

Но она не кричала. Она плакала. Тихо, украдкой, зарывшись лицом в бархатные подушки, которые впитывали слезы, не оставляя следов. Или просто сидела, как сейчас, окаменевшая, глотая комок обиды и ненависти, глядя в свое отражение в темном стекле – бледное, испуганное личико девочки в слишком взрослом и слишком пышном обрамлении прически и одежд. Птичка в золотой клетке. Государыня-кукла.

Ее выпускали. Периодически. Как редкую, ценную птицу из вольера – на люди. На смотры, на парады, на балы. Заставляли улыбаться, кивать, произносить заученные, пустые фразы. Она видела лица подданных – одни смотрели с жалостью, другие – с подобострастием, третьи – с плохо скрываемым презрением к этой «девчонке на троне». И она ненавидела каждое мгновение этих выходов, потому что они лишь подчеркивали ее несвободу. Ее выставляли напоказ, а потом загоняли обратно. В эту комнату. В эту тишину. К этим немым портретам.

Иногда, в самые темные ночи, когда за окном выла вьюга, а в камине догорали поленья, ей становилось так тяжело, что и дышать не хотелось. Казалось, что стены смыкаются, и этот позолоченный гроб станет ее вечной обителью. Что она так и останется здесь навсегда – вечной девочкой-императрицей, куклой, которой дергают за ниточки, пока ниточки не порвутся, и ее не выбросят, забытую и ненужную.

Она снова посмотрела на свое отражение. И прошептала в холодное стекло, чтобы не услышали ни предки на портретах, ни шпионы за дверью:

– Я вас ненавижу. Всех вас ненавижу.

Но стекло молчало, возвращая ей лишь образ одинокой, несчастной девочки в огромной, прекрасной и абсолютно пустой комнате. Ее единственной и самой прочной тюрьме.

Тишина в комнате была густой, как кисель. Она не давила – она обволакивала, проникала в уши, в легкие, в самые мысли, замедляя их ход до тягучего, мучительного ползания. Анастасия сидела, не двигаясь, уставясь в резные узоры на паркете. Взгляд ее был пустым, размытым, но внутри бушевало море – море унижений, ярости и горькой, детской тоски.

И тогда, спасаясь от этого удушья, ее сознание рванулось туда – в единственное место, где не было ни Шуйских, ни регентов, ни этой позолоченной тюрьмы. В сон. В тот единственный, яркий, как вспышка молнии, сон, что приснился прошлой ночью.

Он пришел к ней не во тьме, а в сиянии. Неясном, рассеянном, как первый свет утра после долгой бури. И он стоял там… высокий, плечистый, в простой, но прочной дорожной одежде. За его спиной из-за плеча торчала рукоять меча – тяжелая, без изысков, рукоять боевого клинка, видавшего виды. Он был воином. Она знала это. Знала так же уверенно, как знала биение собственного сердца.

Но не меч привлек ее внимание. А его глаза. Голубые. Такие же, как у нее. Того же оттенка, что и летнее небо над Новгородом. Только в его взгляде не было ни страха, ни забитости, ни усталости. В них читалась сталь. И… тепло. Странное, невозможное тепло, которое она не чувствовала, кажется, с самой смерти матери. Он смотрел на нее – и в его взгляде была капля осуждения, будто он видел всю ее немощь, все ее унижения, и судил за них не ее, а весь этот проклятый дворец. Но за этим осуждением сквозила такая бездонная, братская нежность, что у нее внутри все переворачивалось и сжималось в комок.

Он не говорил ничего. Просто шагнул вперед и взял ее руки в свои. Его ладони были грубыми, покрытыми следами от мозолей и старыми шрамами. Но прикосновение было… живым. Настоящим. Таким твердым и надежным, что ей захотелось зарыдать и броситься ему на шею, как делала когда-то в раннем детстве с отцом, прячась от нянек.

Она всматривалась в его черты. Крутой лоб, прямой нос, упрямый подбородок. И снова – эти глаза. И чем дольше она смотрела, тем явственнее проступало сходство. Не точь-в-точь, нет. Но что-то неуловимое, кровное, родное. Как будто она смотрела на свое собственное отражение, но – мужское, повзрослевшее, закаленное бурями.

Он был магом. Она чувствовала это кожей – тихое гудение силы, исходящее от него, не было похоже на вычурную магию придворных чародеев. Его сила казалась дикой, свободной, как ветер в полях, и холодной, как глубинный лед.

И пока она стояла, завороженная, чувствуя, как по ее щекам текут беззвучные, горячие слезы, он наклонился чуть ближе. Его дыхание было теплым на ее ухе.

И он сказал. Всего несколько слов. Тихо, но с такой невероятной силой и уверенностью, что каждое слово врезалось в память, как раскаленный клинок в лед.

– Жди, родная. Я скоро приду.

И тут же сияние померкло. Его образ растворился, его тепло сменилось привычным холодом постели. Она лежала, всхлипывая в подушку, уже в своей комнате, в своей клетке, но с горящими щеками и с бешено стучащим сердцем.

Сейчас, сидя у окна, она снова услышала эти слова. Они эхом отдавались в тишине, громче, чем любые приказы регента.

Жди, родная. Я скоро приду.

Она медленно выдохнула, и на стекле перед ее лицом образовалось мутное пятно. Она провела по нему пальцем, рисуя бессмысленный узор.

Бред? Отчаяние больного сознания, рождающего призраков-спасителей? Возможно.

Но почему тогда это чувство родства было таким… физическим? Почему она до сих пор, спустя почти сутки, чувствовала на своих ладонях шероховатость его рук?

Она сжала кулаки. Нет. Это не был бред. Это было… предчувствие. Знак. Обещание.

Она подняла голову и посмотрела на решетку на окне. Узор ее вдруг показался ей не таким уж и прочным. А холодный блеск золота в комнате – не таким уж и ослепляющим.

Она больше не была просто униженной девочкой. Она была той, кого ждали. Той, кому обещали прийти.

Жди, родная.

«Я буду ждать,» – прошептала она в тишину, и в ее голосе впервые за долгое время не было слез. Была решимость. – «Брат.»

Глава 2

– … Добро пожаловать, Ваше Величество. Я рад, что вы почтили меня своим визитом. Мы столько всего должны обсудить. Но это после. А пока…

– А пока ты сдохнешь, – прохрипел я.

Мои каналы пылали нестерпимым огнем, сознание туманилось, глаза ничего не видели. И лишь рука, твердо сжимающая меч, на который я оперся, была как и прежде тверда. Я этого не видел, но руны на нем полыхали неземным светом, и лишь они не давали тьме окончательно завладеть мной.

– Сопротивляешься неизбежному? – в голосе говорившего послышалось легкое удивление. – Силен. Но так даже лучше. Сильный раб лучше слабого. Хотя, признаюсь, недвижным трупом ты мне нравился больше. ПОКОРИСЬ МНЕ!!!

Голос резко сменил тональность, ударил, словно взорвав голову изнутри, рот моментально наполнился солоноватой кровью. Сплюнув ее, я с тоской подумал – еще немного, и я точно потеряю себя. Щупальца тьмы уже вовсю хозяйничали в моем теле и медленно подбирались к голове. Еще чуть усилий с их стороны, и я сделаю все, что он скажет. Но это уже буду не «Я».

Что ж, я и не надеялся жить вечно и, возможно, это будут мои последние слова, сказанные именно мной. А значит, прочь сомнения! Сегодня этот мир услышит давно забытые слова призыва силы. И тут у меня вариантов нет, потому как после этого я просто не смогу двигаться, если не управлюсь за пару минут.

И услышал мир слова древние, заветные. И содрогнулось небо, и услышана была молитва, идущая от сердца, от души. И ответили на нее…

'Отцы! Деды! Прадеды! Внемлите!

Кровь ваша во мне стынет от скверны, что ползет извне и точит душу изнутри. Тьма шепчет на ухо сладкие речи о сдаче, о покое, о том, чтобы сложить оружие и принять ее объятия. Ее пальцы тянут жилы, обещая покой, но несут гниение.

Я слышу вас во сне. Ваши голоса – как скрежет мечей в забытых курганах. Ваши лики – как щиты, поросшие мхом, но не сломленные. Вы зовете меня стоять. А я… я устал.

Но не прошу я у вас отдыха! Не прошу забвения или легкой доли!

Даруйте мне гнев!

Тот самый, что гнал полчища врагов! Тот, что заставлял подниматься с окровавленной земли для последнего удара! Пусть он станет щитом моим против сладких речей врага. Пусть жжет мне душу, как раскаленный уголь, чтобы холод тьмы не мог к ней подступиться.

Даруйте мне упрямство нашего Рода!

Упрямство дуба, что стоит вопреки бурям, корнями впиваясь в самую сердцевину земли! Чтобы ноги мои не двинулись вспять, чтобы воля моя не дрогнула, даже если плоть будет изодрана в клочья. Чтобы я помнил – за мной вы. Все вы. И если я паду – падет последний щит, и тьма затопит родовые поля.

Даруйте мне ясность!

Чтобы видеть врага не только в чужеземном доспехе, но и в собственных слабостях. В усталости, в сомнении, в мимолетной жалости к себе. Чтобы мой взор был остр, как ваши мечи, и разил ложь в самое сердце.

Я – плоть от плоти вашей. Кость от костей ваших. В моих жилах течет ваша кровь, не остывшая за тысячу лет. Так не дайте же ей остановиться теперь! Не дайте мне осрамить вашу память!

Восстаньте во мне! Говорите моим голосом! Сражайтесь моими руками!

Я – Мстислав, сын Олега, из рода Великих Князей Инлингов. И я не склонюсь. Не отступлю. Не приму чуждую тьму в свой дом.

Но один я слаб. Потому взываю к вам, могучие тени.

Даруйте мне силу сопротивляться!

Да будет так.

И пришел ответ, и яростный огонь выплеснулся в мои каналы, резко вырос источник. В ответный удар я вложил всю свою ненависть к тому, кто играл жизнями живых, натравливая на них мертвых.

Яркий свет, подобно очистительной волне, хлынул из меня, смывая всю грязь тьмы сначала из моего тела, а потом и из этого места. Грохот стоял такой, что казалось, будто само небо обрушилось на это место. И лишь краем сознания я сумел уловить дикий вопль боли. А потом наступила тишина.

В себя я приходил мучительно долго. Казалось, в жилы залили раскаленную лаву, а тело грозит развалиться вот сию же секунду. Я даже стонать не мог – только чуть слышно хрипел. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я смог начать шевелиться. С большим трудом достал из заплечного мешка флягу с водой и долго пил из нее. И растекаясь внутри меня, живительная влага возвращала силы.

Сел, стараясь не кряхтеть, как старый дед. Получалось с трудом, но я держался. Огляделся – зал был пуст. Вот совсем. Ни рун, начертанных на полу, ни свечей – ничего. Только оплывшие от жара камни. И что? Я зря сюда пришел, что ли?

Встал на трясущихся ногах. Меч казался очень тяжелым, но бросить его я не мог. Меня за это и живые, и мертвые проклянут. С трудом засунул его в ножны, стараясь не думать, что в ближайшее время я его точно вновь достать не смогу. Внутрь себя даже заглядывать не стал, и так знал, что там увижу.

Источник вырос – не намного, но заметно. Хотя, я думал, что разрушу его – предки делились огромной силой, и мое тело, моя суть могли ее и не выдержать. Но обошлось.

Физически тело тоже изменилось – теперь я выгляжу лет на шестьдесят. С хвостиком. Большим. Но уже не на семьдесят, что радует. Еще немного, и я начну думать о девках. Хорошо.

Нет, плохо. Потому что надо думать о том, что я ни черта не узнал!!! Так, спокойно, Мстислав – раз тут кто-то был, значит, должны остаться следы. Не бывает так, чтобы совсем пусто было. Выброс света был сильным, но он бил по мертвому, а значит…

Опять сел на пол, прислонившись к еще не успевшему остыть камню стен, потому как мог рухнуть. Закрыл глаза и обратился к миру, который уже увидел меня и рад был мне. Он знал и помнил тех, кто его защищал. Признал мою кровь, признал мое право встать на его защиту. А значит, мог помочь.

Мне нужна была его память – он видел и знал все. Обращаясь к нему, я рисковал просто утонуть в потоке воспоминаний, раствориться в нем без остатка. Но сейчас другого выхода у меня не было. И пусть голова раскалывается, а каналы пылают, но если я еще немного задержусь, то потом будет сложней. Произошедшее недавно легче увидеть. Чем дальше событие по времени, тем сильней нагрузка, и как итог – развоплощение.

Я закрыл глаза, отогнав гнев, изгнав из себя все, кроме вопроса, желавшего вырваться наружу криком. Я вложил в это касание все свое существо, свою боль, свою ярость, свое требование.

Покажи мне!!!

Сначала ничего. Лишь биение собственного сердца в висках. Потом… слабый толчок. Едва уловимая вибрация, идущая из глубин земли, проходящая через камень в мою руку, в запястье, в мозг.

И мир перевернулся.

Не в глазах. Внутри. Я все еще чувствовал холод камня под коленом, но теперь я также видел.

Помещение передо мной дрогнуло, поплыло. Тени ожили и понеслись вспять, солнечный свет за окном помчался по небу, сжимая дни в секунды. Это было похоже на бешеную перемотку кинопленки, где люди мелькали призрачными пятнами, их голоса – искаженным писком.

И вдруг все остановилось.

Картинка была мутной, подернутой дымкой, словно видимая сквозь запотевшее стекло. Но я узнал это место. Та же комната, но… чистая. Еще пахшая сыростью и плесенью, а не смертью. И в центре, на том самом месте, где теперь не было ничего, сидел Федька Холодный. Неповоротливый, тяжелый, с лицом запойного борца. Он что-то жевал, смотря в пустоту. Он еще был жив. И он был один.

Время рвануло вперед. Сгустились сумерки. Появились другие люди. Его бандиты, мрачные, туповатые громилы. Они волокли кого-то. Молодого парнишку, испуганного, с залитым кровью лицом. Они бросили его на пол. Федька что-то сказал, ухмыльнулся. Пленник что-то кричал, но звука не было. Это было немое кино ужасов.

Один из бандитов занес дубину. Движение было резким, профессиональным. Удар. Еще один. Тело затрепыхалось и замерло.

И тут тени у дальней стены зашевелились. Они отделились от общего мрака. Не бандиты. Другие. Фигуры в длинных, темных балахонах, с глубокими капюшонами, наглухо скрывающими лица. Их было трое. Они двигались бесшумно, плавно, словно не шли, а скользили над каменным полом.

Бандиты – эти быки, забияки, чьи руки были обагрены кровью многочисленных жертв, попятились. На их лицах я читал не страх даже, а животный, первобытный ужас. Федька Холодный, этот царек гнилой банды, сгорбился и опустил голову, как побитая собака.

Главный из троих, тот, что был чуть впереди, сделал едва заметный жест рукой в перчатке. И бандиты Федьки, будто получив удар плетью, бросились хватать одного из своих. Того, что только что забивал парнишку.

Он отчаянно сопротивлялся, кричал беззвучно, его глаза были наполнены ужасом. Его повалили, прижали к полу, как раз там, где потом будет стоять тот, кто ждал меня в Башне Молчания.

Фигура в балахоне приблизилась. В руке что-то блеснуло. Кривой нож, странной формы, словно выточенный из кости или черного камня.

И началось.

Нож взметнулся и опустился. Я ждал алого, фонтанирующего потока, но… Ничего такого не было. Из раны на горле побежала не кровь, а густой, черный, как смола, дым. Он стелился по полу, не поднимаясь вверх, обтекая камни, складываясь в сложные, извращенные узоры. Руны. Они горели тусклым, багровым светом, напитываясь дымом-кровью.

Первая жертва еще билась в предсмертных судорогах, а человек, чье лицо было скрыто в тени капюшона, методично, без малейшей дрожи в руке, продолжал свое дело. Он не убивал. Он совершал обряд. Остальные двое стояли поодаль, безмолвные стражники этого кошмара.

За одной жертвой следовала другая. Потом еще и еще… Бандитов Федьки выводили по одному, как скот на убой, и приносили в жертву на алтаре этого проклятого подвала. Их «хозяин», Федька, стоял на коленях и рыдал, его трясло, но он не смел поднять глаз на того, кто распоряжался жизнями его людей.

Кто он? Кто стоит за этим?

Я напряг всю свою волю, пытаясь пробить взглядом эту дымку, заглянуть под капюшон. Но там была лишь тьма. Глубокая, бездонная, нечеловеческая. Я пытался услышать, прочесть по губам, но губы не виделись, а звук тонул в абсолютной, немой пустоте.

Он был лишь силуэтом. Тенью, отдающей приказы. Хозяином.

И в этот миг, когда я уже готов был отступить, истощенный видением, он повернулся. Не ко мне. К Федьке, ползавшему у его ног. Сделал еще один резкий, отрывистый жест – убирайся.

И когда он махнул рукой, рукав его балахона оттянулся.

Я не увидел лица. Но я увидел руку. Худую, жилистую, смертельно бледную. И на ней, от запястья почти до локтя, зиял длинный, старый, мертвенно-белый шрам. Словно руку когда-то почти отрубили, а потом кое-как сшили. И на пальце той же руки – перстень. Массивный, из темного, почти черного металла. И на нем – знак. Резкий, угловатый контур. Перевернутая птичья лапа с растопыренными когтями, впивающимися в ободок.

Моргнув, я разорвал контакт.

Видение исчезло. Я сидел на коленях на холодном, зловонном полу от которого так и смердело смертью, вдавленный в реальность собственным весом. Сердце колотилось, выбивая дробь ужаса и ярости. Перед глазами все еще стоял тот шрам. Тот перстень.

В голове само собой возникло слово, родившееся из самого видения, из того почтения, с которым его слушались даже призрачные бандиты.

Хозяин. Тварь, которая устроила все это. На чьих руках была кровь Темирязьевых и многих других. И ему нужен был я.