Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Я ударился головой о потолок, потом о дверь. Стекла треснули, но выдержали. С грохотом, лязгом рвущегося металла мы плюхнулись на крышу, и на мгновение воцарилась оглушительная тишина, в которую тут же ворвались крики, треск огня, и, наконец, отрывистая, беспорядочная стрельба.

Пахнуло озоном, серой и раскаленным железом. Магия. Мощная, прицельная. Кто-то решил взять на вооружение мою же тактику. Устранить императора. Здесь, в самом сердце его империи.

Боль в плече, в боку. Голова гудела. Но яростный адреналин уже гасил все сигналы тела, заливая сознание чистым, белым огнем ярости. Они посмели. Не в бою, не в честном противостоянии. Так. Из-за угла. Как воры!

– Ваше Величество! – закричал офицер, пытаясь выбить покореженную дверь. Его лицо было залито кровью из рассеченной брови.

Я оттолкнул его руку. Гнев требовал выхода. Немедленного. Физического. Сконцентрировался, ощущая внутри ту самую древнюю силу, что досталась мне не от богов, а от диких предков, что бегали в шкурах по снегам. Жар разлился по жилам, сжигая остатки усталости и боли. Кожа загудела, будто под ней закипела лава.

Я зарычал. Звук был низким, исходящим из самой груди, нечеловеческим. И тогда образ мой поплыл, изменился. Я не превратился в зверя – нет. Я стал им, оставаясь собой. Вокруг моего тела сгустился, замерцал контур огромного волка, сплетенного из багрового пламени и ярости. Огненный шерстяной покров, горящие глаза, оскаленная пасть. Образ Древнего Хищника.

Я рванул дверь. Не открыл – сорвал с петель одним движением, с ревом выкатившись из перевернутой, уже начинавшей полыхать машины. Холодный утренний воздух обжег легкие.

Хаос. Дым. Валяющиеся обломки. Вторая машина охраны была на боку, из нее стреляли мои гвардейцы, укрываясь за колесами. С крыш и из окон противоположного здания строчили автоматы. Магический след был еще ярок – где-то там, в глубине квартала, притаился заклинатель, готовя новый удар.

Мгновенная оценка. Цель – я. Способ – диверсия. Силы противника – группа боевиков с огнестрельным оружием, минимум один боевой маг уровня не ниже второй ступени. Мои силы – уцелевшая часть охраны, и… я.

Ярость требовала немедленно ринуться туда, на крыши, рвать и жечь. Но холодный осколок разума, все еще работавший в пылающем сознании, диктовал тактику. Маг – главная угроза.

– Прикрыть! – проревел я, и мой голос прозвучал как раскат грома, смешанный с рыком. – Давите огнем на верхних этажах! Маг – мой!

Я не побежал. Я рванул с места, как из катапульты. Образ огненного волка делал меня не просто быстрым – он делал меня размытым пятном, живым смерчем. Пули пролетали мимо, отскакивали от ауры раскаленного магического поля. Я несся по мостовой, оставляя за собой опаленные следы, и влетел в подъезд того самого здания, откуда велся огонь.

Внутри пахло пылью, мочой и страхом. На лестничной площадке лежал труп в гражданской одежде, с автоматом в руках – работа кого-то из моих людей. Я мчался наверх, на пятый этаж, откуда, как я чувствовал, лился тот самый мерзкий, маслянистый поток чужеродной магии.

Дверь в квартиру была выбита. Влетаю внутрь. Пустая комната с голыми стенами. И посреди – он. Худой, в темном плаще, с руками, поднятыми для каста. Его глаза, голубые и бездонные, расширились от удивления. Он не ожидал, что я явлюсь сам. И так быстро.

– Гори, – прошипел он, и между его ладоней сформировался новый сгусток энергии, на этот раз багровый, пахнущий кровью и сталью.

Я не дал ему закончить. Мой огненный образ сжался, а затем выплеснулся вперед не сгустком, а волной, ураганом живого пламени. Он ударил в заклинателя, сметая его заклинание, как паутину.

Плащ вспыхнул факелом. Он закричал, высоко и жалко, пытаясь сбить огонь, катаясь по полу.

Я подошел, вновь обретая человеческий облик. Ярость моя никуда не делась, но теперь она была холодной, сконцентрированной. Я поставил ногу на его грудь, пригвоздив к полу.

– Кто? – спросил я. Всего одно слово, прозвучавшее тише шепота, но в нем была вся тяжесть имперского гнева.

Он, обугленный, задыхаясь, лишь хрипел. В его глазах читался не просто страх, а фанатичная преданность. Плевок. Кровь. И тихий, последний хрип:

– Пошел в жо…

Я не дал ему договорить. Моя рука, все еще хранящая жар трансформации, опустилась на его лоб. Быстро. Решительно. Хруст. Все кончено.

Стрельба на улице стала редеть. Мои гвардейцы делали свое дело. Я стоял над трупом мага, дыша тяжело, чувствуя, как адреналин отступает, а на его место возвращается усталость, тяжелее прежней.

Это было не просто нападение. Послание. Война – грязная, подлая – пришла к моему порогу. И теперь правил не будет вовсе.

Чуть отвлекшись, я не заметил, как в комнату неслышной змеей проскользнула тень…

Глава 16

Глава 16

Всего миг. Всего одно короткое мгновение, когда я отвел взгляд от мертвого мага, пытаясь уловить следы его сообщников за окном, когда мое внимание дрогнуло. И этого хватило, чтобы судьба в очередной раз пнула меня под мягкое место, явно намекая, что расслабляться рано.

Она проскользнула в комнату не как человек, а как сгустившаяся тень, как клок дыма, подгоняемый ветром. Не было ни звука шагов, ни шелеста одежды, лишь легкое движение воздуха, холодная струйка, пробежавшая по коже. Но инстинкт, отточенный сотнями схваток, крикнул громче любого сигнала тревоги.

Я рванулся в сторону, и смерть просвистела в сантиметре от моего виска. Блеснула тонкая, как игла, сталь, начиненная эфиром – я почувствовал его сладковатый, приторный запах.

Убийца промахнулся, после чего растворился, будто его и не было. Комната погрузилась в абсолютную, неестественную тьму. Это была не просто темнота, а живая, вязкая субстанция, давящая на глаза, заливающая уши, проникающая в самые потаенные уголки сознания.

И тогда послышался шепот. Неуловимый, ласковый, как прикосновение бархата.

– Устал… Очень устал… Предательства, войны, бесконечная тяжесть короны… Приляг. Усни. Все кончено.

Вкрадчивые слова липли к разуму, как паутина, пытаясь усыпить бдительность, погасить ярость, что еще кипела во мне после уличной бойни. Но для моей воли, закаленной в боях не только с людьми, но и с древними сущностями, этот шепот показался жалким лепетом. Детским бормотанием.

Во мне вспыхнуло то самое пламя, что только что клокотало в облике волка. Но теперь оно было иным – не яростным, неукротимым пожаром, а ослепительным, чистым светом, солнцем, рожденным внутри.

– Гори, – выдохнул я, и свет волной разошелся от меня.

Он не подпалил комнату, не уничтожил окружающее. Выжег саму тьму. Абсолютный свет поглотил столь же абсолютную темноту, и с тихим вскриком-полувсхлипом, похожим на шипение раскаленного металла в воде, тень была рассеяна. Из ничего, будто из самой пустоты, на пол вывалилась фигура.

Невысокая, гибкая, с ног до головы закованная в темный чешуйчатый доспех. За спиной – две рукояти коротких мечей. Лицо полностью скрывала маска, отлитая в виде головы змеи с изумрудными глазами-камнями.

Мой несостоявшийся убийца слегка дезориентировано покачивался на ногах, ослепленный моим светом, но уже принимал боевую стойку. Руки сами собой потянулись к эфесам за спиной.

– Прислужник Велеса, – произнес я без тени сомнения.

Бог подземного мира, плетущий нити заговоров и удушающей тьмы. Логичный выбор оружия для цареубийства.

– Твой бог серьезно ошибся, послав такого исполнителя своей воли. Неужели меня настолько не уважают, что выбрали подобного слабака?

В ответ он лишь молча выхватил свои клинки. Они не были похожи один на другой. Первый чуть длинней второго, но оба слегка изогнутые, с нанесенными на лезвие рунами. Оружие, предназначенное не для честной сечи в строю, а для тайного, коварного убийства.

Я усмехнулся. Усталость, злость, горечь – все это требовало выхода. Физического, грубого, честного. Магия была отыграна. Теперь пришла очередь стали.

Я медленно, почти небрежно обнажил свои мечи. Два длинных, немного изогнутых клинка, которые были со мной всю мою сознательную жизнь. Правый – сияющий, словно выкованный из лунного серебра, от него исходила легкая дымка холода. Левый – матово-черный, поглощающий свет, словно провал в пространстве. Свет и Тьма. Красиво. Пафосно.

Я демонстративно скрестил их перед собой, издав негромкий, звенящий звук, и сделал изящный, приглашающий жест лезвием.

– Подойди. Покажи, чему тебя научили в ваших храмах. Хотя, ты же, наверное, недоучка, раз в Божественную сотню не взяли.

Убийца промолчал, не реагируя на мои подколки, ответил мне лишь коротким, почти неуловимым поклоном. И в этот же миг он исчез.

Не в тьму, нет. Он просто сорвался с места с такой немыслимой скоростью, что его фигура будто размазалась в пространстве. Я едва успел подставить клинки, парируя первый удар. Звон стали, резкий и высокий, вонзился в тишину пустой квартиры.

И началось.

В небольшой комнате началась пляска. Пляска смерти. Мой противник был скользящей тенью, молнией, призраком. Его стиль казался мне чуждым, извращенным, построенным на обмане зрения и инстинктов. Он атаковал не туда, куда смотрел, его клинки выписывали немыслимые траектории, черный меч путал восприятие, а белый – смертельно сверкал, жаждая крови. Он кружился вокруг меня, его удары сыпались градом – слева, справа, сверху, низкие подрезы, молниеносные тычки. И целью каждого было мгновенное убийство. В горло, в глаз, в висок, в сердце.

Но я стоял. Был не стремительной молнией и не бесплотной тенью. Я превратился в скалу. Несокрушимый утес, о который бессильно разбивались волны. Мои клинки описывали вокруг меня непрерывный сияющий круг, точный и выверенный до миллиметра. Каждый удар был идеален. Я ловил его черный меч своим левым, отводя в сторону, и в тот же миг правым отвечал на атаку белого.

Сталь пела. Искры, холодные и горячие, сыпались из-под наших клинков, как слезы разъяренного бога.

Я видел его глаза за маской. В изумрудных полупрозрачных стеклах читалось сначала холодное равнодушие, затем – легкое удивление, а потом – ярость. Ярость охотника, чья добыча оказалась гораздо опаснее, чем он предполагал. Он выкладывался полностью. Каждый его мускул, каждый нерв был напряжен до предела. А я… я пока лишь защищался. Спокойно, без надрыва. Изучал его. Читал его стиль, как книгу. Замечал, как он переносит вес, как меняется его дыхание перед очередной атакой, куда он при этом бросает взгляд.

Я хотел взять его живым. Мне нужны были ответы. Имя заказчика. Нити заговора. Поэтому я не стремился завершить бой, убив его. Я парировал, уворачивался, отступал на шаг, заманивая его, заставляя раскрываться. Бил эфесом по руке, стараясь выбить меч, делал подсечку, пытаясь опрокинуть. Но он был слишком хорош. Слишком быстр. И слишком жаждал моей смерти.

Вот он пошел на отчаянный прием. Сделал ложный выпад белым мечом, и, когда я среагировал, черный клинок, словно ядовитое жало скорпиона, рванулся прямо мне в горло из-под руки. Смертельный удар. Уклоняться было поздно.

И тут во мне что-то щелкнуло. Осторожность, желание взять пленного – все это испарилось, сожженное окутавшей меня безудержной яростью. Он сам сделал свой выбор! Он выбрал смерть.

Мое тело среагировало без приказа. В этот раз я не стал уворачиваться. Вместо этого сделал шаг навстречу удару. Мой левый меч пошел вниз, отбивая черный клинок убийцы в пол с такой силой, что во все стороны брызнули искры. И он на мгновение открылся. Всего на короткий, практически неуловимый миг. Но мне этого хватило.

Мой правый меч описал короткую, ослепительную дугу. Быстро. Неумолимо. Идеально.

Не прозвучало ни предсмертного крика, ни стона. Лишь тихий, влажный звук разрезаемой плоти и кости. Голова в змеиной маске на миг замерла в воздухе, изумрудные глаза-камни смотрели на меня с немым вопросом, а затем рухнула на пол и покатилась, оставляя за собой кровавый след.

Тело еще секунду постояло в своей изящной стойке, затем медленно, почти церемонно, осело на колени и завалилось набок.

Я стоял, тяжело дыша. Пар вырывался изо рта – адреналин и остатки магии покидали тело. В комнате пахло озоном, кровью и смертью. Я посмотрел на отрубленную голову, на остекленевшие глаза за маской. Этот человек был орудием. Искусным, смертоносным. Но всего лишь орудием.

Подняв свой правый клинок, все еще чистый, несмотря на последний смертельный удар, я поднес его к лицу в старом рыцарском жесте – отдавая дань уважения мастерству павшего воина. Пусть его бог примет его душу. Мне же предстояло иметь дело с теми, кто его послал.

Развернувшись, я вышел из квартиры. На улице уже стояло оцепление. Мои гвардейцы в синей форме, маги в серых плащах с горящими жезлами. Лица у всех были бледные, испуганные.

– Ваше Величество! Вы ранены?

– Ничего, – отрезал я, снова надевая на себя маску невозмутимого правителя. – Убрать. Найти всех, кто связан. Доложить.

Я прошел к уцелевшей машине. Водитель, белый как полотно, держал дверь открытой.

– Ваше Величество, может, вернемся во дворец? Обеспечим безопасность…

– В Приказ, – сказал я тихо, садясь на сиденье. – Как и планировалось.

Дверь закрылась, отсекая лихорадочную суету и крики. Машина тронулась. Я закрыл глаза, чувствуя, как дрожь отступающей схватки наконец-то проходит по моим рукам. Но внутри оставалась ледяная пустота. Охота началась. И теперь я знал, что оставлять живых свидетелей – роскошь, на которую у меня больше не было права.

Приказ Тайных Дел, обычно напоминавший замерзшее болото – спокойное на поверхности, но кишащее скрытой жизнью в глубине, – сейчас походил на растревоженный улей. В длинных, слабо освещенных коридорах сновали то туда, то сюда курьеры и младшие офицеры, их шаги отдавались частым, нервным стуком по каменным плитам.

Отовсюду слышались приглушенные, отрывистые команды, хлопали двери, то и дело трезвонили телефоны в боковых кабинетах. Весть о покушении на императора, словно внезапный удар грома посреди ясного дня, всколыхнула это подземное царство, и теперь каждый его обитатель судорожно пытался доказать свою полезность, свою бдительность, свою непричастность.

Я бесстрастно прошел через эту суматоху, как ледокол через хрупкий лед. Не обращая внимания на застывающих в почтительных позах агентов, на испуганные взгляды, на общий гул тревоги. Внутри меня все было пусто и холодно. Ярость от уличной бойни, адреналин от схватки с убийцей – все это осталось там, за толстыми стенами, превратившись в тяжелый свинцовый шар на дне души. Сейчас меня интересовало только одно. Арина.

У дверей в глубинный блок, где располагались казематы для особо важных заключенных, меня ждал полковник Бекендорф Фридрих Германович. Бывшая правая рука Разумовского, а теперь – формальный заместитель Натальи. Человек-призрак с лицом бухгалтера и душой палача.

Он был бледен, но собран, его бесцветные глаза за прозрачными стеклами очков бесстрастно оценили меня, отмечая отсутствие ран, пыль на мундире, холодную ярость во взгляде.

Я планировал оставить его на прежнем месте, в роли заместителя уже Темирязьевой. Да, она молода и должного опыта у нее нет. Но опыт – это как раз дело наживное. Тем более, если ей будут оказывать содействие и помощь. В бом случае отдавать столь могущественную организацию в чужие руки было бы верхом глупости. А брать с Бекендорфа клятву я не хотел – без особых причин, просто на интуитивном уровне.

– Ваше Величество, – отчеканил он, по-военному лихо щелкнув каблуками. – Глубочайше соболезную… Меры приняты, ведется расследование…

– Где она? – прервал я его, не желая выслушивать стандартные бездушные формулы.

– В третьей допросной. Все готово.

– Проводите.

Бекендорф, что отреагировав на мое настроение, больше не произнёс ни слова, лишь развернулся и повел меня по узкому, тускло освещенному коридору.

Воздух здесь был спертым, пахло сыростью, лампадным маслом и чем-то еще – сладковатым, лекарственным запахом усталой боли.

Мой провожатый остановился у массивной железной двери с глазком, кивнул дежурному. Тот щелкнул болтами, и дверь со скрипом отворилась.

– Оставить нас одних, – велел я, переступая порог. – И обеспечить отсутствие слушателей.

– Так точно, – коротко ответил Бекендорф, и дверь закрылась за моей спиной с тяжелым, окончательным звуком.

Комната была невелика, без окон. Единственный источник света – матовая лампа под потолком, бросающая жесткие, контрастные тени. Посредине – прочный железный стол, прикованный к полу. По ту сторону стола – Арина.

Ее руки были пристегнуты к стулу наручниками из тусклого темного металла. Осквернители. Сплав, гасящий любую магию, вызывающий у магов постоянную легкую тошноту и головокружение.

Она сидела, сгорбившись, ее обычно безупречно уложенные каштановые волосы были растрепаны и тусклы. Лицо… Лицо было бледным, исхудавшим, но на нем не было ни страха, ни отчаяния. Лишь усталое, холодное ожидание.

Я сел напротив, положив ладони на холодный стол. И просто смотрел на нее. Всего несколько недель назад это лицо вызывало во мне тепло, легкое головокружение, острую нежность. Она умела смеяться так, что едва заметные морщинки у глаз лучились искренней радостью. Она умела слушать, тихо склонив голову набок, и в ее молчании была мудрость. Она смогла проникнуть не только в мою постель – там много кто побывал. Она залезла в прямиком душу. Устроилась там, пригрелась, заставила поверить, что в этом холодном мире власти и смерти есть что-то настоящее, что принадлежит только мне.

И теперь, глядя на нее, я с отстраненным удивлением ловил себя на том, что не чувствую ничего. Ни ярости, ни боли, ни жалости. Лишь… брезгливость. Как при виде красивой, но ядовитой змеи, которую по ошибке пригрел на груди. Все чувства были выжжены дотла. Остался лишь холодный пепел.

Она первая нарушила молчание, ее голос был тихим, хриплым, но без дрожи.

– Я слышала, на тебя было нападение. Рада, что жив.

В ее тоне, вопреки произносимым словам, не ощущалось ни капли радости. Лишь констатация факта.

– Слухи быстро распространяются, даже на самом дне. Твои новые друзья в очередной раз оказались недостаточно расторопны, – ответил я. – Один стал пылью, второй лишился головы. Прислужник Велеса. Это твой почерк, Арина? Или почерк твоего покровителя, князя Разумовского, чей труп гниет в безымянной могиле? Впрочем, нет, вы же темным продались, а тут явно светлый пантеон постарался.

Она не ответила, лишь опустила взгляд на свои сцепленные руки.

– Что ж, – я сказал, и мой голос прозвучал ровно и холодно, как сталь. – Пришло время поговорить.

Она медленно подняла на меня глаза. В них было что-то неуловимое – может, вызов, может, усталая покорность.

– О чем нам говорить, Ваше Величество? Все уже случилось. Вы все знаете.

– Я знаю, что ты предала. Знаю, что работала на Разумовского. Но это – цветочки. Мне нужны ягодки. Имена. Все имена. Кто еще входил в ваш кружок? Кто финансировал? Кто дал приказ на сегодняшнее покушение – ты ведь про него наверняка знаешь? Кто стоит за тобой, теперь, когда твой князь мертв?

Я упоминал о смерти Разумовского, как о чем-то само собой разумеющемся, хоть это и было не так. Но она видела, что князь исчез, и не могла знать, нашли ли мы его так быстро или нет. И непоколебимая уверенность в моем голосе должна была дать ей понять – точно нашли. И это лишило ее даже призрачной надежды на возвращение могущественного покровителя, который теоретически мог бы ее спасти.

Я наклонился чуть ближе через стол, не сводя с нее ледяного взгляда.

– И от того, что ты сейчас мне скажешь, будет зависеть, каким способом тебя казнят за государственную измену.

Она напряглась, и в ее глазах наконец-то мелькнул страх. Настоящий, животный.

– Ваше Величество… Мстислав…

– Гуманно и быстро, – перебил я ее, четко выговаривая каждое слово. – Или сначала пройдешь через все круги ада в пыточных Приказа. Полковник Бекендорф – большой энтузиаст своего дела. Он не использует банальные дыбы и раскаленные щипцы. Он умеет растягивать страдание на недели, сохраняя сознание и… относительную целостность объекта. А потом то жалкое подобие человека, что от тебя останется, казнят с особой жестокостью, принародно, в качестве наглядного урока для остальных. Так что выбирай. У меня нет времени на долгие уговоры и сантименты. Решай сейчас.

Глава 17

Глава 17

Арина сидела, сгорбившись, и казалось, тень от лампы, что нависала над ней, давила на девушку тяжелее любых оков. Мое холодное заявление о предстоящей казни повисло в воздухе, как приговор, высеченный на каменной плите.

Сначала она просто молчала, глотая воздух, ее плечи мелко дрожали. А потом подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидел не страх перед смертью, а нечто иное – потребность выговориться. Исповедь обреченной.

– Все началось… давно, – хрипло прошептала она, в сорванном голосе угадывались слезы. – Я была никем. Рядовым молодым инженером из Академии, которую приставили к рутинной работе, обслуживанию механизмов в восточном крыле дворца. Я чистила шестеренки вентиляционных систем, проверяла паровые клапаны. И мечтала о чем-то большем, о возможности применить свои таланты… И он… он заметил меня. Князь Разумовский.

Она замолчала, собираясь с мыслями, ее пальцы судорожно сцепились.

– Сначала это были мелкие поручения. Передать записку. Запомнить, кто и когда заходил в кабинет к министру финансов. Потом – подслушать разговор. Он был так добр, так отечески заботлив. Говорил, что видит во мне большой потенциал, что я могу принести настоящую пользу Империи, а не просто пылиться среди механизмов. Он учил меня всему. Стал моим наставником. А потом… потом я уже была его глазами и ушами повсюду. В том числе и возле тебя.

Она говорила, а я молчал, превратившись в слух и память. Все эмоции сейчас были отключены, как ненужный прибор. Я видел перед собой не женщину, чье тело знал и чей смех так любил, а источник информации. Ценный актив, который вот-вот исчерпает свой ресурс и будет списан.

– Я долго не понимала, кому именно служу. Думала, что это какая-то внутренняя дворцовая игра, борьба кланов. Это было так захватывающе. После Москвы, где меня берегли как драгоценную статуэтку и пылинки сдували, эта новая жизнь, полная азарта и риска, казалась мне интересной, такой… манящей. Именно она должна быть столицей, а не жалкий Новгород. И многие так и считают. Отец говорил, что ее величие никому не превзойти и ее за глаза называют столицей империи, а отца императором. И все в ней было прекрасно, кроме скуки. Тогда я и перебралась сюда и верно служила Разумовскому, думая, что его путь приведет к величию не только страны, но и моего родного города.. Но потом… Потом я начала догадываться. В его кабинете я случайно увидела карту. Не нашу. С другими границами. И услышала, как он разговаривал с кем-то по кристаллу связи. Голос его собеседника был… нечеловеческим. Ужасный шепот из пустоты. И тогда прозвучало слово, которое я никогда не забуду. «Навь».

Девушка тяжело сглотнула, и по ее бледным щекам покатились слезы, оставляя блестящие дорожки на грязной коже.

– Он понял, что я что-то узнала. И тогда передо мной встал выбор. Острый, как топор палача. Умереть тут же, вследствие несчастного случая… Подумаешь, неудачно сорвавшаяся с лестницы сотрудница дворца… Или присоединиться к нему по-настоящему. Я выбрала второе. Мне было страшно. Я хотела жить.

– И ты зашла слишком далеко, чтобы можно было повернуть назад, – констатировал я без всякого осуждения. Немного сочувствия заслуживает даже самый лютый предатель. Сочувствие палача, он дорого стоит.

– Да, – выдохнула Арина, и ее слова полились быстрее, она заговорила горячо, захлебываясь слезами и давней болью. – Я стала его правой рукой. Он мне доверял. И я знала многое. О генерале Брусилове? Он любил мальчиков. У него была тайная квартира в Нижнем Городе. Разумовский подстроил так, чтобы его любовника похитили циньские лазутчики. И заставил Брусилова бросать полки в бессмысленные лобовые атаки под Цинь-Лином, лишь бы перемолоть как можно больше наших ветеранов. Ты ведь удивлялся, почему такие потери?

Я не удивлялся. Теперь – нет. Я просто кивнул, заставляя ее продолжать.

– Адмирал Корнилов? Его сын проиграл в карты целое состояние. Ему должны были отрубить руки. Разумовский «помог», а потом поставил адмирала перед выбором – или тот «теряет» секретные карты минных полей у берегов Скандинавии, или его сын станет калекой. Карты «потерялись». И Тройственный союз… О, да, его щупальца дотянулись и туда! Через торговые дома, через банкиров-посредников он финансировал партию войны при дворе короля фракийцев. Он стравливал всех со всеми, чтобы Империя все больше истощалась в бесконечных конфликтах!

Она дышала часто и прерывисто, ее грудь тяжело вздымалась, а слова вылетали сплошным, горьким потоком.

– А османы… Да, он пытался предупредить старого султана о готовящемся покушении. Хотел заработать его доверие, получить влияние на Босфоре. Но османы, глупые и заносчивые, не поверили. Сочли это провокацией. Султан умер, как и был запланировано. Помню, он тогда был в ярости. Все планы пошли псу под хвост. Как же он ругался тогда на тебя…

Она назвала еще несколько важных имен. Чиновников, военных, банкиров. Я запоминал их, раскладывая по полочкам в своей голове. Каждое имя – гвоздь в крышку ее собственного гроба.

Она говорила, как на исповеди, срываясь на судорожные рыдания, потом снова собираясь с духом и продолжая. Она раскаивалась. Искренне ли? Сложно сказать. Возможно, раскаивалась, потому что поняла – это конец. Финал. Занавес. Не будет для нее никакого «потом». Ни богатства, ни власти, ни жизни в тени нового правителя. Только холодные стены темницы, плаха и топор палача.

И вот она замолкла. Выдохлась. Вся ее подпорченная, грязная жизнь была вывернута наизнанку и выставлена передо мной, распятая на позорном столбе. В камере повисла тишина, нарушаемая лишь ее прерывистыми, всхлипывающими вздохами.

Я медленно поднялся. Стул отодвинулся с резким скрежетом. Арина вздрогнула и подняла на меня заплаканные, полные отчаяния глаза. И в них светилась последняя, крошечная искра надежды. Может быть… Может, узнав все это, я…

Но ее надеждам не суждено было сбыться. Предательства я не прощал. Никогда.

– Завтра тебя казнят, – сказал я, и мой голос прозвучал абсолютно ровно, без злобы, без сожаления. Просто сообщил этот факт. – Без боли. Как и обещал.

Я повернулся и сделал шаг к двери. Потом все же оглянулся.

– Прощай, Арина. Мне жаль, что так все вышло.

И вышел. Не оглядываясь. Железная дверь захлопнулась за моей спиной, отсекая меня от того, что должно остаться в прошлом. Но она не смогла полностью заглушить доносящийся из камеры звук. Сначала это был тихий, недоуменный всхлип, затем – громкое, горловое рыдание, и, наконец – длинный, пронзительный, животный вой, полный невыразимого горя, страха и осознания всей глубины своего падения. Вой, в котором тонули все ее слова, все ее признания, все ее слезы.

Полковник Бекендорф стоял рядом, бесстрастный, как истукан.

– Ваши дальнейшие распоряжения, Ваше Величество?

– Исполнить приговор на рассвете, – сказал я, идя по коридору прочь от этого места. – Обезглавить. Чисто и быстро. И подготовьте мне полный протокол ее показаний. У нас много работы, полковник. Очень много работы. Дубликаты отправьте Темирязьевой. И начинайте тщательную проверку по спискам. Не исключаю, что она могла кого-то и оболгать.

– В таком случае, возможно, имеет смысл не торопиться с казнью? Порасспрашиваем еще…

– Нет. В этом нет смысла. Она рассказала все, что знает. Все, что теперь я могу для нее сделать, это подарить легкую смерть. Да, что там у нас по грузинскому делу?

– Оба фигуранта допрошены, ждут суда. Информации много, но пока она не актуальна.

– В расход обоих. Позаботьтесь о том, чтобы судья вынес смертный приговор. Кавказ, увы, выступил на стороне наших врагов, и они должны четко понимать, что с ними будет, если попробуют слишком сильно давить. Они – часть Российской империи, как бы ни хотелось им считать иначе. А значит, кроме как государственной изменой, я действия местных князей назвать не могу. Соответственно и казнь должна быть публичной. Горцы понимают только силу – словами их убедить невозможно.

– Как прикажете, Ваше Величество, -поклонился Бекендорф.

Дверь Приказа Тайных Дел захлопнулась за моей спиной с таким же финальным звуком, с каким в камере оборвался тот душераздирающий вой.

Я вышел на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки, остановился на ступенях. Воздух казался особенно холодным и чистым после затхлости казематов. Вдохнул его полной грудью, стараясь выгнать из легких мерзкий запах страха, предательства и разбитых надежд. Одна нить была оборвана. Но клубок зла только начинал разматываться.

Я был задумчив. Нет, не так. Я был пуст. Как будто из меня не просто вынули какие-то чувства, а выскребли все внутренности, оставив лишь холодную, обожженную скорлупу. И в этой пустоте, в этом звоне тишины после бури ярости и ледяного допроса, медленно, неумолимо, начала подниматься настоящая усталость. Не физическая – с ней я бы справился. Душевная. Та самая, что грызет изнутри, напоминая, что даже каменные стены крепости могут рухнуть от эрозии, а не от удара тарана.

Арина. Да, к ней было особое отношение. Любил ли я ее? Нет. Я давно перестал путать страсть, удобство и доверие с любовью. Любовь – роскошь, непозволительная для императора.

Но я доверял ей. Впустил ее в тот узкий круг, где можно было на миг расслабить плечи, скинуть маску непогрешимости, просто помолчать, глядя на огонь в камине. Она была умна, остра на язык, понимала все с полуслова. И ее предательство ударило не столько по гордости, даже не по самолюбию. Оно ударило по последним остаткам веры в то, что хоть что-то может быть настоящим. Что хоть кто-то рядом со мной не играет роль, не ждет выгоды, не держит за спиной кинжал.

Оно оставило послевкусие пепла и глупой, щемящей обиды. Обиды не императора, а человека, которого снова, в который уже раз, подло обманули.

Я потянулся к карману за платком, чтобы вытереть внезапно проступившую испарину. Поймал взгляд моих гвардейцев. Рука дрогнула и опустилась. Не время показывать слабость.

В этот момент во внутреннем кармане мундира зазвонил телефон. Резкая, требовательная трель бесцеремонно разорвала вечернюю тишину. Я вздрогнул, словно от выстрела. Ничего хорошего от этого звонка я не ждал. Сердце на мгновение екнуло – новая атака? Проблемы на границе? Бунт?

Вытащил аппарат, посмотрел на экран. Незнакомый номер. Вернее, знакомый, но мозг, перегруженный именами предателей, тактическими картами и предсмертными хрипами, отказывался выдавать информацию.