Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Я сдержанно вздохнул. Слово «покупки» вызывало у меня смутную тревогу, связанную с бесцельным блужданием в толпах людей и тратой невесть откуда берущихся денег. Но отступать было некуда.

Я похлопал по карману, где лежала плотная пачка банкнот – выручка от продажи шкур и редких трав старосте деревни. В тот момент сумма казалась мне более чем достаточной, чтобы обмундировать небольшую дружину. Как же я тогда ошибался!..

Глава 16

Глава 16

«Три Дороги» – название торгового центра ярко светилось на огромной, видимой издалека вывеске, что парила над одним из стеклянно-стальных чудищ в центре города. Само здание было тоже огромным, безвкусно ярким и, как я вскоре понял, абсолютно бесчеловечным в своей организации.

Мы вошли внутрь, и меня сразу оглушило. Не шумом – хотя и его было предостаточно, – а самой атмосферой. Это был храм. Храм потребления. Бесконечные этажи, залитые неестественно ярким светом, ряды изысканно украшенных витрин бутиков с разряженными манекенами, названия брендов, ничего не говорившие моей душе, и толпы людей с пустыми, блуждающими глазами, несущими в руках разноцветные пакеты, как дары безликим идолам моды.

– Почему «Три Дороги»? – спросил я, чтобы перекрыть хоть чем-то давящую тишину в собственной голове. – Здесь три входа?

Лишка, успевшая уже впитать в себя городской фольклор, фыркнула.

– Нет, Мстислав. Он так называется, потому что тут все втридорога. Так мне мама говорила.

Я невольно ухмыльнулся. Детская прямота была как глоток свежего воздуха в этом удушливом царстве пластика и хрома. Однако, зайдя в первый же магазин, специализировавшийся на «одежде для активного отдыха и повседневной носки», я понял, что она не шутит. Ценники на простые, на мой взгляд, штаны и рубахи вызывали у меня легкую панику. Я мысленно прикинул, сколько бы таких штанов можно было купить на стоимость одной хорошей лосиной шкуры. Цифры не радовали.

Но что поделать. Отступать было стыдно. Я сгреб с вешалок первую попавшуюся одежду своего размера – несколько пар прочных штанов, темных рубах, пару свитеров из толстой шерсти. Вега, взяв на себя роль советчика, вручила мне еще и комплект белья и носков, от чего я неловко покраснел. Потом пришла очередь обуви. Все это было безлико, практично и до неприятного дорого.

Кассир, щелкая сканером, огласил сумму. Я, стиснув зубы, отсчитал почти четверть своей наличности. Это был разумный, необходимый расход. Но душа воина содрогнулась от такой расточительности.

И тут началось самое страшное. Дамы, убедившись, что я более-менее прилично экипирован, дорвались до своего. И начали они, как ни странно, опять же с меня.

– Нет, Мстислав, это невозможно, – заявила Вега, окинув мой только что купленный гардероб критическим взглядом. – Ты не можешь ходить в этом. Ты – глава рода Инлингов. Ты должен выглядеть соответственно. Особенно сейчас. Встречают-то по одежке…

Лишка, подхватив общую идею, с важным видом кивала, соглашаясь во всем с новой подругой.

– Ты должен быть красивым, как принц! Чтобы все ахнули!

– Я вообще-то Великий князь, – буркнул я, но кому бы были интересны мои возражения и желания…

Меня, сопротивляющегося и ворчащего, потащили в другой магазин. На сей раз там пахло дорогой кожей и каким-то заморским деревом.

Мне начали подбирать «образ». Темные брюки со стрелками, которые, как уверяла Вега, «удлиняют ноги». Рубашка из плотного, приятного на ощупь хлопка, которая, по словам Лишки, «под цвет твоих глаз, они у тебя серые, как грозовое небо!». На мое возражение, что они у меня вообще-то голубые, она не обратила внимания. Свитер, настолько мягкий, что к нему хотелось прижаться щекой. И венец всего – длинное, до колена, пальто из черной шерсти, в котором я, глядя на себя в зеркало, с изумлением видел не прежнего Мстислава, а… кого-то другого. Строгого, собранного, властного. В этом зеркальном отражении было нечто от моих предков с портретов в галерее.

Я был настолько ошеломлен этим преображением, что даже не сразу возразил, когда Вега, вытащив из моего кармана деньги, сама расплатилась с кассиром. Блин, еще не жена, а моими деньгами распоряжается без всякого сомнения!

После этого плотину прорвало. Мы двинулись дальше по сияющим этажам, и я стал живым воплощением кошелька на ножках. Вега, обычно сдержанная и аскетичная, преобразилась. Ее глаза горели азартом охотника, выслеживающего добычу. Она скупала платья, юбки, блузки, туфли на каблуках и без, сумки, шарфы и еще десяток предметов, назначение которых было мне неведомо. Она примеряла, крутилась перед зеркалами, советовалась с Лишкой, и та с серьезностью заправского стилиста давала ей советы.

Сама же Лишка явно оказалась в раю. Для девочки, выросшей в бедной семье, а потом, после нашествия мертвяков, лишившейся ее, такое изобилие было сказкой. Ей покупали все. Платьица, похожие на те, что носят принцессы в мультфильмах. Яркие колготки с узорами. Теплые пижамы с единорогами. Ботиночки, курточку, рюкзак в виде лисенка. И, конечно, книги. Очень много книг. Ее восторг был настолько искренним и заразительным, что я перестал смотреть на ценники. Я видел, как стирается с ее лица налет преждевременной взрослости, как она становится просто счастливым ребенком. И ради этого можно было продать еще десяток звериных шкур.

Я шел за ними, как корабль-призрак, нагруженный до ватерлинии множеством пакетов, число которых стремительно увеличивалось. Мои мышцы, привыкшие к тяжести меча и доспехов, дрожали от непривычной ноши – десятков коробочек, пакетиков и бутылочек. В голове крутилась одна паническая мысль: «Хватит ли денег? Мы же сейчас останемся без гроша, и нам придется идти пешком до дома! А путь-то неблизкий».

В какой-то момент я не выдержал и, пока дамы зачем-то выбирали ароматические свечи в отделе «для дома», отступил в сторону, сгреб всю нашу гору покупок в кучу и, оглянувшись по сторонам, быстрым, отработанным движением активировал пространственное кольцо – древний артефакт, доставшийся мне от отца. Небольшая черная дыра, видимая лишь мне, мерцающая перламутром, разверзлась в воздухе, и все наши сумки бесшумно провалились внутрь. Я почувствовал легкую тяжесть в пальце, на котором было надето кольцо – теперь все наше имущество было при нас, в свернутом пространстве. Эту магию не мог бы обнаружить ни один сканер в этом царстве бездушной техники. Правда, теперь оно насмерть забито, потому как на такое объемы рассчитано не было. Пришлось все время подпитывать его эфиром, чтобы ничего из спрятанного не вывалилось обратно.

Когда я вернулся к Веге и Лишке, они посмотрели на мои пустые руки с удивлением.

– А где… все? – подозрительно спросила Лишка.

– Волшебство, – подпустив таинственности в голос, ответил я. – Теперь мы можем идти дальше. Но, умоляю, хватит покупок! Я голоден как волк в прямом смысле этого слова.

Мы нашли уютную кафешку на верхнем уровне, с огромными панорамными окнами, выходящими на большой городской парк. Закатное солнце окрашивало кроны деревьев в золото и багрянец. Наша троица дружно упала в мягкие кресла, и я впервые за несколько часов смог по-настоящему расслабиться.

Заказ был сделан без лишних слов: большой стейк с кровью для меня, что-то легкое и изысканное для Веги, и огромная порция мороженого с шоколадом и взрывной карамелью для Лишки. Когда еду принесли, мы ели молча, поглощенные собственными мыслями и чувствами. Я – с наслаждением разрывая мясо, чувствуя, как силы возвращаются в тело. Вега – с изяществом, но с не меньшим аппетитом. Лишка – с таким восторгом, что, казалось, она вот-вот расплавится от счастья вместе со своим мороженым.

Я сидел, ел и поглядывал на них – на мою странную, новообразованную семью – и на раскинувшийся город за стеклом. Впереди была тьма, опасность, битва с неизвестным исходом. Но здесь и сейчас, в этом уютном коконе, пахнущем кофе и жареным мясом, было тепло и спокойно. Я сдержал одно обещание. Теперь предстояло сдержать другое, куда более серьезное. И, глядя на сияющие глаза Лишки, я знал – у меня есть то, ради чего это делать.

Этот момент, этот короткий, хрустальный миг покоя, казался нам подарком свыше. Мы сидели в уютных креслах, залитые теплым светом мягких ламп, и наблюдали, как за стеклом панорамного окна гаснет вечер, окрашивая парк в лиловые и золотые тона. Воздух был густым и сладким от запаха шоколада, кофе и жареного мяса. Лишка, смакуя последние молочные капли и крошки взрывной карамели со дна высокого бокала, с восторгом рассказывала о каждой своей покупке, разложив на столе часть добычи: лисенка-рюкзак, книгу о драконах и пижаму с единорогами.

– … и он будет висеть вот тут, на спинке кровати, и охранять мой сон! А эта книга… ты мне ее прочтешь, Мстислав? Там про дракона, который дружил с рыцарем!

Я улыбался, кивал, ловил ее сияющий взгляд и на мгновение позволял себе забыть. Забыть о Шуйском, о дворце-тюрьме, о Разумовском, о мертвом эфире и о древней крови, тянущейся за мной, как кандалы. В этом кафе, за этим столом, я был не главой обреченного рода, а просто… дядей. Человеком, который выполняет обещания и видит, как от этого светится лицо ребенка.

Вега, откинувшись на спинку стула с бокалом красного вина в руке, тоже казалась расслабленной. Она, как и я, улыбалась, глядя на Лишку, и в ее глазах не было привычной стальной напряженности.

Мы обсуждали, куда поставить книжную полку для Лишки в тереме, в какой цвет покрасить стены в ее новой комнате и не завести ли ей на самом деле какого-нибудь зверька для компании. Говорили и про учебу – ей это не понравилось, но кто ее будет спрашивать. Образование – наше все. Я вот тоже собирался пойти учиться, когда со всем разгребусь. Это были простые, мирные, почти бытовые заботы. Они были целебным бальзамом для моей израненной души. Я уже почти поверил, что так может продолжаться вечно.

Идиллию разорвал звук. Сначала это был далекий, протяжный вой, похожий на рев раненого зверя. Но он нарастал с каждой секундой, превращаясь в оглушительный, пронзительный визг, от которого закладывало уши и сжималось сердце. Сирена. Тревожная сирена, какой я не слышал со времен последней крупной битвы на границах.

Люди в кафе замерли, поворачивая головы к окнам. Сначала на их лицах читалось недоумение, потом – растущая паника. Я вскочил, подбежал к панорамному стеклу. Парк внизу погружался в сумерки, теперь его озаряли не фонари, а резкие, хаотичные вспышки красного и синего. И было видно нечто иное.

Прямо в центре аллеи, в двадцати метрах от здания торгового центра, воздух вздулся, как гнойник, и разорвался. Это не было похоже на портал или разлом. Это была рана на теле самого мира. Из нее сочился не свет, не тьма, а нечто липкое, фиолетово-багровое, испускающее волны тошнотворного, леденящего душу холода. Разрыв был размером с карету, и из него, спотыкаясь, падая и поднимаясь, уже выползали мертвяки.

Не скелеты из детских страшилок. Это были свежие трупы, искаженные марионетки, чьи движения были слишком резкими, слишком неестественными. Кто-то в лохмотьях гражданской одежды, кто-то – в обрывках военной формы. Их кожа была землисто-серой, глаза полыхали тусклым, болотным огнем. Они не бежали – они изливались из разрыва потоком, как испорченный мед, и их гнусный, хриплый шепот, похожий на скрежет насекомых, был слышен даже сквозь стекло.

Пара секунд – и вот уже появились первые жертвы. Пара влюбленных, застывшая в ужасе на аллее, была смята, опрокинута. Я не увидел удара – я увидел лишь клубок тел, взметнувшиеся в воздух брызги крови и клочья одежды. Женский визг, короткий, как удар ножа, тут же оборвавшийся. По асфальту растекалось алое пятно. Люди вокруг закричали, бросились врассыпную, но поток нежити уже расползался, отрезая пути к отступлению.

Мой разум, секунду назад погруженный в мирные планы, переключился с щелчком. Тревоги, сомнения, политические интриги, планы на будущее – все это испарилось. Остался только холодный, ясный расчет и знакомая ярость. Я обернулся. Вега уже стояла, отбросив бокал, ее лицо было бледным, но руки не дрожали. Она прижимала к себе перепуганную Лишку, которая смотрела на происходящее внизу огромными, полными ужаса глазами.

– Присмотри за Лишкой, – сказал я, и мой голос прозвучал глухо, но абсолютно спокойно. И в нем не было места для обсуждений.

Я видел, как в глазах Веги мелькнул протест. Оставаться здесь, в безопасности, в то время, как я бросаюсь в пекло – немыслимо для нее. Но она была солдатом. Она понимала приоритеты. Поэтому кивнула, коротко и резко, обхватив девочку еще крепче.

Дальше я не думал – действовал. Сделав два шага назад, я разбежался и прыгнул в панорамное окно. Стекло, толстое и прочное, не разбилось. Оно… расступилось передо мной. Воздух вокруг моего тела завихрился, сгустился, наполнившись серебристо-багровой энергией рода. Эфир. Я не призывал его сознательно – он откликнулся на мой импульс, на мою волю, укрепив плоть и кости, сделав меня на миг не просто человеком, а снарядом. Я чувствовал, как ветер бьет в лицо, как земля стремительно несется навстречу.

Удар о плитку я принял на согнутые ноги, присев, как кошка. Плитка подо мной треснула, но кости выдержали. Я выпрямился посреди хаоса. Крики, вой сирен, тот самый мерзкий шепот нежити и… запах. Сладковатый, приторный запах разложения и озона.

Мои мечи просто материализовались в моих руках. В правой – Свет, длинный, прямой клинок, от которого исходило мягкое, рассеивающее тьму сияние. В левой – Тьма, более короткий, изогнутый ятаган, впитывающий в себя свет и казавшийся черной дырой в очертаниях меча. Они были частью меня, как и духи. Частью наследия Инлингов.

Первый мертвяк, бывший когда-то крепким мужчиной в форме охранника, бросился на меня, растягивая синеватый рот в беззвучном рыке. Я не стал уворачиваться. Тьма описала короткую дугу. Не было звона стали. Лишь тихий шипящий звук, будто режут масло. Тело мертвяка распалось на две части, не издав ни звука, и рассыпалось в черный пепел.

Я не стоял на месте. Мои ноги, разогнанные эфиром, понесли меня вперед. Я врубился в самую гущу потока, становясь живым заслоном между разрывом и обезумевшими людьми, пытавшимися спастись. Я был вихрем. Свет парировал когтистые лапы, отсекал головы, и от его прикосновения нежить вспыхивала, как бумага. Тьма работала в ближнем бою, бесшумно и смертоносно, расправляясь с теми, кто подбирался слишком близко.

Это был не бой. Это был убой. Первые вестники всегда слабы. Это пехота, пушечное мясо Нави. Но их было много. Слишком много. Они текли из разрыва бесконечным потоком. Я рубил, отступал, снова рубил. Темный пепел застилал глаза, липкая жижа разложившейся плоти пачкала доспехи, покрывала их мерзкой пленкой. Я чувствовал холодное дыхание мертвяков на своей шее, слышал противный хруст их костей под лезвиями клинков.

Мои мысли были чисты и просты. Не дать им прорваться к зданию. Не дать им добраться до тех, кто внутри. До Веги. До Лишки. Каждый крик за моей спиной подстегивал меня, каждый новый мертвяк, падающий от моих мечей, был маленькой победой.

Но я видел и другое. Видел, как из разрыва медленно выползали уже иные твари – более крупные, с костяными пластинами на телах, с когтями, способными резать камень. И я молился. Молился предкам, духам, всем силам, что слушали. Я вкладывал в эту беззвучную мольбу всю свою ярость и отчаяние.

Только не Высшая Нежить. Не сейчас. Не здесь.

Потому что если из этой раны в мире появится что-то вроде Вампира, Морока или, не дай боги, самого Скинуса-Пожирателя, который вылезал исключительно в городах, то никакой эфир, никакие мечи и никакие духи не спасут этот район, а то и город. И тех, кого я только что поклялся защитить.

Я продолжал кружить в своем смертоносном танце, отсекая головы одну за другой, чувствуя, как силы постепенно начинают истощаться. Эфир, что укреплял меня, редел. А поток нежити из разрыва не ослабевал. И в его багровом зеве уже угадывалось нечто большее, темное и осознанное, что медленно, неумолимо приближалось к выходу в наш мир…

Глава 17

Глава 17

Мир сузился до размеров кровавого пятачка перед зияющей раной разрыва. Не было ни неба, ни города, ни прошлого, ни будущего. Было только настоящее, выточенное из стали, боли и ярости. Я стал механизмом смерти, вечным двигателем разрушения, в котором клинки Света и Тьмы были лишь продолжением моих рук, а магия рода – горючим, что поддерживало в нем жизнь.

Я уже не рубил – я косил. Свет описывал широкие, размашистые дуги, его сияние, вспыхивая ослепительными всполохами, выжигало мертвяков десятками. Они мгновенно загорались, как факелы из сухого хвороста, с тихим, шипящим звуком, и пепел, остающийся после них, слепил глаза и забивал дыхание.

Тьма работала точечно, выписывая короткие, смертоносные траектории. Она не горела – она впитывала. Любой мертвяк, задетый ее лезвием, словно растворялся, таял в воздухе, оставляя после себя лишь пятно инея и ощущение ледяной пустоты. Я двигался между нежитью, как вихрь, используя Свет для создания пространства, а Тьму – для убийства в тесноте.

Но одной стали было мало. Они лезли, не зная страха, не ведая усталости. Их костлявые пальцы, их острые, как бритвы, когти, гнилые челюсти – все это было оружием. Я чувствовал, как холодные касания скользят по моей укрепленной эфиром коже, оставляя на ней белые полосы, будто от удара плетью. Один из гулей, крупнее других, бывший когда-то, судя по лохмотьям, солдатом, рванулся ко мне, игнорируя Свет, пронзивший его грудь. Его окровавленные пальцы впились мне в плечо, и я почувствовал леденящий холод, пытающийся пробраться сквозь барьер магии.

Я не стал вырываться. Вложил в свою свободную левую руку сгусток чистого света. Он был не таким изящным, как у Китежа, а грубым, необтесанным шаром багровой энергии – сейчас было не до политесов. Я сунул его почти что в упор в оскаленную морду гуля. Эфирный «заряд» рванул с глухим хлопком, разнеся голову твари в клочья и отшвырнув еще пятерых мертвяков, как щепки. По моей руке пробежала волна – энергия мертвяков впиталась, придав бодрости.

И так раз за разом. Мечи, магия, кулаки, ноги. Я превратил свое тело в многослойную систему обороны. Создавал кратковременные щиты из сгущенного эфира, чтобы прикрыть группу бегущих людей. Посылал импульсы силы под ноги наступающей нежити, сбивая ее с ног и создавая себе передышку для нового замаха. Я дышал адреналином и прахом поверженных врагов. Усталость копилась где-то глубоко, в костях, в самых потаенных уголках сознания, но я отключал ее, как ненужную функцию. Остановиться – значит умереть. Значит подвести тех, кто позади.

И тут краем глаза я увидел движение на периферии. Не хаотичное, а организованное. К уличным боям подтягивались вооружённые силы. Сначала это были отряды городской стражи в синих мундирах, с щитами и копьями. У многих был огнестрел, но в толпе им пользоваться смысла не было. Хотя, уверен, где-то позади уже разворачиваются орудия, готовые в случае чего ударить по месту разрыва.

Стражники выстраивались в коридорные формации, прикрывая эвакуацию, их закаленные клинки рубили мертвяков с привычной, будничной жестокостью. Потом подоспели и другие – охотники на нежить. Их было видно сразу: одетые в практичную, простеганную кожу, увешанные амулетами и серебряными оберегами, они действовали молчаливо и эффективно. Не лезли в самую гущу, как я. Они работали на границах, отсекая от главной орды отдельных тварей, блокируя узкие проходы, не давая нечисти расползтись по прилегающим улицам.

На мгновение у меня мелькнула надежда. Мы держались. Более того, мы начали теснить их. Объединенными усилиями воинов, охотников и моего безумного вихря в центре, мы сжали полукруг обороны и медленно, ценой каждой пяди земли, отодвигали фронт обратно к разрыву. Казалось, еще немного – и мы задавим этот выброс Нави, запечатаем рану на теле города.

Именно в этот момент, когда чаша весов дрогнула в нашу пользу, из разрыва вылез ТОТ, чьего появления я боялся больше всего.

Сначала раздался звук – низкий, вибрационный гул, от которого задрожали витрины и по коже побежали мурашки. Потом багровый свет из раны мира померк, поглощенный чем-то более темным, более плотным. И оно появилось.

Трехглавая тварь. Генерал Нави. Тот, кого мы в свое время называли «Трехлистник» – по наличию у него трех голов и образов. Его тело, скроенное из спрессованной тьмы и оскверненной плоти, было массивным, как у быка, но при этом оно извивалось с змеиной гибкостью. Три головы на длинных, покрытых чешуйчатой кожей шеях покачивались, сканируя поле боя. И на каждой из голов горел свой символ, выжженный магией истинной тьмы.

На первой, похожей на голову истлевшего пса, пылал знак, напоминающий кишащий червями труп – Гниение Плоти. От него исходила волна тошнотворной, сладковатой вони, и там, куда падал его взгляд, даже камень начинал покрываться слизью и разлагаться.

На второй, с шипами вместо ушей и пустыми глазницами, сиял символ воронки из черного песка – Прах Тьмы. Воздух вокруг этой головы мерцал и искажался, поглощая свет и звук, создавая зону абсолютной тишины и мрака.

На третьей, самой ужасной, человекообразной, но с вертикальной пастью во всю щеку, был выжжен знак, похожий на покров, окутывающий звезды – Могильный Саван. От него веяло холодом, превосходящим самый лютый мороз, холодом небытия, который замораживает не тело, а саму душу.

И на всех трех головах, у оснований рогов, был выжжен меньший, но не менее страшный знак – перевернутый треугольник с каплей. Печать Мораны. Богини Зимы, Смерти и Забвения. Эта тварь была не просто генералом Нави. Она была эмиссаром самой Бездны, ее личным орудием. Слабей, конечно, Четырехлистника, но и этого людям за глаза хватит.

Городской страже и охотникам хватило одного взгляда на это чудовище, чтобы дрогнуть. Их ряды смешались. Те, кто только что храбро рубился с мертвяками, отступали, лица их побелели от ужаса, в котором не было места обычному страху смерти. Это был ужас перед полным, тотальным уничтожением, перед концом всего сущего.

Трехлистник медленно ступил на нашу землю. Его центральная голова, с символом Праха Тьмы, повернулась в сторону строя городской стражи. Пасть на человеческой голове приоткрылась, и из нее вырвался не звук, а… пустота. Волна безмолвия и мрака накрыла отряд. Я не увидел взрыва. Я увидел, как десять человек просто перестали существовать. Не рассыпались, не умерли – исчезли. От них не осталось ни праха, ни крови. Лишь десять темных силуэтов на асфальте, будто тени, навсегда впаянные в камень.

Левую голову, с Гниением Плоти, он направил на группу охотников. Беззвучный приказ – и от знака отделилось зеленоватое облако спор. Оно накрыло троих. Их крики были короткими и ужасающими. Плоть на их телах начала пузыриться, сползать с костей, как вареное мясо. Через секунду на земле лежали три скелета, облепленные кишащей массой.

Городу пришел конец. Если дать ему развернуться, он уничтожит все. Улицу за улицей. Жизнь за жизнью.

Во мне что-то щелкнуло. Ярость, страх, усталость – все это сплавилось в один кристально чистый, ледяной комок решимости. Эта тварь была моей целью. Больше ничьей. Никакие алебарды стражи, никакие серебряные клинки охотников не могли ей противостоять. Только сила, равная ей по древности и мощи. Сила моего рода.

Я вложил Свет и Тьму в ножны, которых физически не было, и они исчезли. Мои руки освободились. Я сконцентрировался, вытягивая из глубин своего существа, из самой крови, все, на что был способен. Эфир вокруг меня взвихрился, превращаясь в багровое марево. Я не просто укреплял тело. Я наполнял им пространство вокруг себя, создавая ауру мощи, способную противостоять тлетворному дыханию Мораны.

– Иди ко мне тварь!!! – заревел я, и мой голос, усиленный магией, прорвал вой сирен и шепот нежити, прозвучав, как удар грома.

Три пары глаз уставились на меня. Три символа замерли, направленные в мою сторону. Взгляд, несущий Гниение, Прах и Саван, был тяжелее любой физической тяжести. Я почувствовал, как мой щит из эфира затрещал, пытаясь противостоять этому тройному давлению.

Но я устоял. Сделал шаг вперед. Потом еще один. Я шел на него, на этого генерала Бездны, один. За моей спиной был город. Были люди. Были Вега и Лишка. И я стал последним бастионом, что отделял их от конца. И этого было достаточно.

Шаг. Еще шаг. Мои образы сменялись один за одним, подстраиваясь под магию Трехлистника, пока мое тело не окутала сила земли – медведя. Каждое движение вперед давалось с невероятным трудом, будто я пробивался сквозь толщу свинца, а не воздуха.

Тройное давление взгляда генерала было осязаемым. Я чувствовал, как знак Гниения Плоти пытается разъесть мою плоть изнутри, заставляя мускулы подергиваться, а на губах проступать вкусу медной проволоки. Прах Тьмы тянул из меня силы, пытаясь поглотить саму мою волю, превратить в безмолвную, пустую оболочку. А леденящий дух Могильный Саван окутывал разум инеем апатии, нашептывая, что все бессмысленно, что сопротивление – лишь отсрочка неизбежного конца.

Но я уперся. Я был скалой, о которую разбивались эти волны чистой ненависти. Мой собственный эфир, багровый и яростный, клокотал вокруг меня, создавая незримый частокол. Я уже готовился к бешеному рывку, к атаке, которая, скорее всего, раскрыла бы меня – трудно не заметить того, кто в одиночку завалил генерала Мораны. И в этот миг все изменилось.

Воздух над площадью не разорвался, как это сделала Навь. Он… зазвенел. Чистым, высоким, как хрустальный колокол, звуком. И с этим звоном с неба, словно падающие звезды, спустились они. Десять фигур в сияющих, не от мира сего, одеяниях. Их плащи были сотканы из света, их посохи и жезлы горели внутренним могуществом. Они приземлились полукругом между мной и Трехлистником, и от их появления сама реальность вздохнула с облегчением. Сила, давившая на меня, ослабла, переключившись на новых гостей.

Божественная Сотня. Лучшие маги мира, избранные и благословленные богами. Их лица были бесстрастны и прекрасны, как у мраморных изваяний. В их глазах горел фанатичный, нечеловеческий свет – свет абсолютной веры и абсолютной убежденности в своем праве вершить суд. Я знал их. Вернее, знал о них. Цепные псы богов. Идеально отточенные инструменты в руках существ, которые давно забыли, что значит быть живыми.

Ненависть, горькая и старая, как сам мой род, поднялась у меня в горле. Эти марионетки, эти одурманенные проповедями «избранники» были всем, что я презирал. Они добровольно сковали свою волю, променяли свободу на силу, данную им за рабское поклонение. Они были антиподом всему, во что верили Инлинги – в собственную силу, в право крови, в свободу выбора.

Их лидер, маг в белых одеждах с посохом, увенчанным символом Солнца, даже не взглянул на меня. Его внимание было всецело поглощено генералом Нави.

– Нечисть! Осквернительница! Во имя Сварога и всего сонма Светлых Сил, возвращайся в бездну! – его голос гремел, лишенный каких-либо эмоций, кроме холодной, безличной ярости.

И они начали. Это не было похоже на мой яростный, дикий бой. Это был ритуал. Танец. Смертельно опасный и безупречно красивый. Маги Божественной Сотни двигались в идеальной синхронности, их голоса сливались в единый хорал, их жезлы описывали в воздухе сложные руны, которые тут же вспыхивали и материализовывались.

Первый удар был подобен удару молота самого небесного кузнеца. Столб ослепительно-белого света обрушился на Трехлистника. Генерал взревел – впервые издав не шепот, а полный боли и ярости звук. Знак Праха Тьмы на его центральной голове вспыхнул, пытаясь поглотить энергию, но свет был слишком ярок, слишком чист. Темная магия трещала по швам.

Вторая голова, с Гниением Плоти, выплюнула в них поток разлагающей энергии. Но маги были готовы. Одна из женщин, в зеленых, как весенняя листва, одеждах, подняла руку. Из-под ее ног по земле побежали живительные трещины, и из них взметнулись ввысь лозы, сплетенные из чистого света. Они впитывали в себя тлен и разложение, сами при этом расцветая неземными цветами.

Третья атака, Могильный Саван, волна абсолютного холода, накрыла магов. Но они стояли, не шелохнувшись. Их ауры, слившись воедино, создали сияющий купол, о который разбивалась тьма. Ледяной ветер выл вокруг них, но не мог пробить защиту.

Они теснили его. Методично, неумолимо. Их магия была подобна приливу – неостановимому, всемогущему. Они не просто атаковали; они переписывали реальность вокруг генерала, заставляя саму ткань мира отвергать его присутствие. Воздух вокруг Трехлистника становился густым, как смола, земля под его ногами превращалась в святую, непроходимую для нежити почву. Он отступал. Медленно, с яростью, сотрясавшей его уродливое тело, но отступал. К разрыву.

Я стоял и смотрел, сжимая кулаки до хруста в костяшках. Часть меня, исступленная и дикая, рвалась в бой, желая доказать и им, и себе, что сила рода может все. Что мы не нуждаемся в милостях богов. Но другая часть, холодная и расчетливая, понимала всю тщетность такого порыва. Сейчас эти «святые» воины были союзниками поневоле. Но их хозяева – боги – были давними противниками меня и моих предков. Ввязаться сейчас в конфликт с ними – значит обречь себя на войну на два фронта. И это была бы война, которую я не смог бы выиграть.

К тому же, я видел их эффективность. Они справлялись. Без меня. Их отлаженная машина уничтожения нечисти работала безупречно. Мое присутствие здесь было больше не нужно. Более того, оно становилось рискованным. Вопросы, внимание, ненужная слава – всего этого следовало избегать.

Я сделал шаг назад. Потом еще один. Давление магии Божественной Сотни было настолько сконцентрировано на Трехлистнике, что мои движения остались незамеченными. Я растворился в хаосе, который все еще царил на периферии – в криках, дыме, суете спасателей и последних стычках с отрядами нежити, оставшимися без своего предводителя.

Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы вернуться в торговый центр. Внутри царила паника, но управляемая. Людей эвакуировали. Я пробился к кафе, сердце замерло в груди, пока я не увидел их. Вега стояла у стола, сжимая в руке свой скрытый кинжал, прикрывая собой Лишку. Девочка прижалась к ней, вся в слезах, но живая и невредимая.

– Мстислав! – в ее голосе прозвучало облегчение, смешанное с укором.

– Ничего. Все кончено. Вернее, скоро кончится. Нам нужно уходить. Сейчас, – сказал я коротко, беря Лишку на руки.

Она обхватила мою шею дрожащими ручками и спрятала лицо у меня на плече.

Мы не стали пользоваться основными выходами, где толпились люди и дежурила стража. Вега, помня планировку, провела нас через служебные коридоры и черный ход, вывевший нас в тихий переулок. Воздух здесь был пропитан дымом и магией, но сам переулок оказался пуст. Никто не обратил на нас внимания – три испуганных фигуры, покидающие место катастрофы. Таких сегодня были сотни.