Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

За ним освободился второй. Третий. Все двенадцать.

– Щиты! Клин! – скомандовал я, отступая на шаг и втыкая знамя в лед.

Сотня сомкнулась, приняв форму острого клина. Мы оказались на узкой лестнице против двенадцати исчадий, каждое из которых было когда-то своим.

Первый богатырь, влекомый ледяными нитями, ринулся вниз. Его удар был могучим, простым, как удар тарана. Видар встретил его молотом в который превратился меч.

Звон был не металлический. Он был похож на удар колокола, вылитого из льда. Видар отшатнулся, сапоги пропахали по ступеням борозды. Богатырь замер, его синее пламя в глазах вспыхнуло ярче. Он занес меч для второго удара.

Я не позволил нанести его. Вложив в свой удар всю ярость и боль от вида оскверненных предков, я ринулся вперед, со знаменем наперевес. Древко, пульсирующее святой яростью России, пронзило воздух и вонзилось не в доспехи, а в ту самую ледяную «пуповину», что тянулась от воина к платформе.

Раздался звук, похожий на всхлип. Не от воина – от самой Нави. Ледяная нить вспыхнула ослепительным белым светом и рассыпалась. Богатырь замер. Синий огонь в его глазах дрогнул, помутнел. На мгновение в них мелькнуло что-то человеческое – недоумение, освобождение, благодарность. И затем его форма – и доспех, и меч – рассыпались в облако серебристого инея, которое тут же унесло ледяным ветром.

Но остальные уже были возле нас.

Лед превратился в ад. Одиннадцать неживых мастеров боя, связанных с неиссякаемым источником силы Нави, против нашей уставшей, потрепанной Сотни. Они бились без страха, без устали. Их удары ломали лед, их синие взгляды наводили морозный ужас, цепляющийся за душу.

Духи-маги сражались отчаянно. Видящий в кольчуге парировал удар обледеневшей сабли, а дух-знаменосец времен Первого Царя пронзил нападавшего древком с иконой. Тот, крича, отступил, его «пуповина» дымилась. Но другой оскверненный воин, в форме времен Первой Магической, выстрелил из ледяного мушкета. Свинцово-холодная пуля, выточенная из скверны, пробила щит духа-монаха, и тот, беззвучно ахнув, рассыпался в светящуюся пыль.

– К пуповинам! Цельтесь в связи! – заорал я, отбиваясь знаменем от ударов двуручного ледяного топора. – Иначе нас сомнут!!! Поднажме-е-ем!!!..

Глава 23

Глава 23

Мы адаптировались. Перестали бить в броню. Наши удары теперь были направлены только на эти тягучие, сияющие синим нити.

Видар резкими и сильными ударами меча перерубал по две-три сразу. Дух отца, парируя, касался их призрачными пальцами, и нити чернели, трескались и рассыпались. Сотня, неся потери, упорно била в одно и то же место.

Один за другим, оскверненные воины останавливались, замирали, и их формы таяли, освобождаясь. Но цена… О, цена нашей победы была ужасна! С каждым освобожденным духом мы теряли одного-двух, а то и трех своих. На лестнице оставались лишь серебристые пятна – следы их окончательного ухода.

Когда пал последний, двенадцатый воин – молодой парень в рваной гимнастерке и буденовке, чье лицо даже во льду сохранило юношескую ярость, – наша Сотня сократилась втрое. Тридцать духов. Не более.

Мы стояли, опираясь на оружие, переводя дух. Ледяная платформа треснула и медленно сползла с лестницы в пропасть, разваливаясь на куски. Путь был свободен. Но сил почти не оставалось.

Видар вытер с лица струйку синеватой жидкости – не крови, а чего-то иного, что сочилось из царапин, оставленных ледяным оружием.

– Весело, – хрипло бросил он. – А что на десерт?

Как будто в ответ, лестница… задвигалась. Не вся. Только ступени под нами и перед нами. Они начали сжиматься, пытаясь раздавить нас, или, наоборот, раздвигаться, чтобы сбросить в пропасть. Лед ожил, стал враждебной, мыслящей субстанцией.

– Бегом! – закричал я. – Вверх! Не останавливаться!

Мы рванули. Теперь это было не восхождение. Это было бегство по челюстям ледяного чудовища. Ступени уходили из-под ног, выскакивали навстречу коленям, наклонялись, пытаясь опрокинуть.

Мы прыгали, карабкались, падали и снова вскакивали. Духи, теряя последние силы, прикрывали нас, задерживаясь, чтобы заморозить участок льда или создать магическую ступень, и отставая навсегда.

Я выпрямился, выдернул знамя из треснувшего льда карниза. Древко было теплое, почти горячее. Закинул его за спину, в специальное крепление. Пришло время мечей.

– Ну что, – тихо сказал я, и мой голос был единственным звуком в мертвой тишине преддверия ада. – Пора зайти в гости.

И в этот момент врата, которых мы наконец-то достигли, сами собой беззвучно поползли внутрь, открывая черную, как могила, пасть входа. Оттуда пахнуло ветром, несущим запах тлена, смешанного с холодом, который был старше самой смерти.

Ледяной тоннель, наполнившийся скрежетом наших шагов и тяжким дыханием, внезапно оборвался. Не стеной – пустотой. Мы вышли из каменно-ледяных объятий пещеры на широкий, открытый карниз, и мир перевернулся.

Небо здесь не было багровым. Оно было черным. Абсолютно черным, бездонным, как провал в самое нутро небытия. И на этом фоне, внизу, в гигантской чаше, вымерзшей среди остроконечных гор из черного льда, стоял Холодный Храм.

Величественное – это слово не подходило. Здание было чудовищным в своем масштабе, в своей искаженной, оскорбляющей разум красоте.

Он не строился. Он вырос, как кристалл, как раковая опухоль на теле реальности. Центральный шпиль, тонкий и острый, как жало скорпиона, вздымался в черное небо, будто пронзая его, чтобы высосать оттуда последние крохи тепла и света. Его окружали десятки более мелких шпилей, скрюченных, изломанных, закрученных в спирали вечной боли.

Стены казались вылитыми из единой глыбы обсидиана, но при ближайшем рассмотрении это был все тот же черный лед, только плотный до немыслимости, поглощавший любой отсвет.

Витражи, но не из стекла, а из черного льда, за которым копошилось что-то светящееся синим. И врата. Огромные, двойные врата, словно вырезанные из цельной глыбы полярной ночи. На них был высечен единственный символ – замерзшая многоугольная снежинка, от которой исходила такая древняя и безнадежная злоба, что сжималось сердце.

По этим стенам струились, переливаясь синим и фиолетовым, прожилки магии – словно кровеносная система спящего титана зла.

Мы стояли перед ним. Я, Видар, дух отца и двадцать семь оставшихся духов Сотни. Мы пришли. Из сотни – двадцать семь. Путь был пройден. Он лежал позади, вымощенный ледяными осколками и светящейся пылью павших духов.

Территория вокруг Храма была не пуста. Она кишела не-жизнью. С высоты карниза это напоминало растревоженный муравейник, если бы муравьи были размером с человека и светились гнилостным синим свечением.

Тысячи, десятки тысяч фигур медленно, бесцельно или по непостижимым для живого разума маршрутам двигались у подножия черных стен. Это была армия Мертвого Царства во всей своей «красе». Мертвяки в истлевших доспехах, с оружием, покрытым инеем. Бесплотные духи-стражи, плывущие над землей, оставляя за собой следы изморози. Более крупные твари – нечто среднее между ледяным червем и многоножкой, медленно ползущие по склонам. В воздухе, словно гнус, кружили небольшие, с размахом крыльев в несколько метров, твари из кости и льда, испускающие тихий, пронзительный визг.

А под ногами… под ногами, сквозь толщу льда, я чувствовал пульсацию. Медленную, мощную, как удар сердца спящего Левиафана. Это было дыхание самого места. Долина, Храм, сама Навь здесь была жива. И она ненавидела все живое. Зло здесь не витало в воздухе – оно было воздухом. Оно впитывалось через поры, давило на веки, шептало на древнем, забытом языке прямо в мозг, суля мучительный конец и вечный покой в ледяных объятьях.

Я стоял на краю, и этот вид, это всесокрушающее присутствие зла, вымораживало душу. Но вместе с холодом поднималась и ярость. Такая же древняя, черная и беспощадная. Они думали, что этой демонстрацией силы, этим бесконечным полчищем они нас сломят? Испугают?

Рядом тяжело дышал Видар. Я не видел его лица, но слышал, как сжимаются его кулаки в рукавицах, слышал низкое, животное рычание, рвущееся из его глотки.

– Ну что, брат, – прошипел он. – Нас встречают. Жаль, не хлебом-солью. И даже девку погорячей не предложили. Непорядок, как по мне. Но раз не предлагают, то мы сами свое возьмем. Командуй, Мстислав.

Дух отца, стоящий чуть позади, был безмолвен. Но его молчание было красноречивее крика. Оно было наполнено холодной, сосредоточенной яростью правителя, чье царство осквернили до самых основ.

Я оглянулся на тех, кто дошел. Нашу «Сотню». Их осталось двадцать семь. Их формы, некогда ясные и яркие, теперь казались призрачными, подернутыми дымкой усталости. Они стояли, не шелохнувшись, их безликие взгляды (те, у кого были лица – полные непоколебимой решимости) были устремлены на эту цитадель скверны. Они не дрогнули. В них не было страха. Была лишь готовность.

– Таким нас не испугать, – сказал я, и мой голос, тихий и хриплый, был подхвачен ледяным ветром и разнесен над пропастью. – Мы не для того прошли сквозь ледяной ад, чтобы дрогнуть перед вратами. Вперед.

Перед нами от самого карниза начинались ступени. Огромные, высеченные в ледяном склоне горы, они спускались вниз, в эту долину смерти, прямо к главным воротам Храма. Каждая ступень была шириной в десяток метров, высотой по колено. Они не были пусты. На них, на уступах, на перилах из обледеневших костей сидели, стояли, лежали твари. Они смотрели на нас. Тысячи пар синих, зеленых, желтых глаз, лишенных разума, но полных голода.

Спуск по этим ступеням был бы чистым самоубийством. Нас растерзали бы, не дав дойти и до половины.

– Он выбрал это место неспроста, – проговорил дух отца. Его мысленный голос был подобен скрипу льда под тяжестью. – Это не просто крепость. Это место силы Нави. Здесь её власть максимальна. Каждый шаг будет высасывать из нас волю, каждый выдох – отравлять. Он будет наблюдать за нашей агонией с высоты своих шпилей.

– Пусть наблюдает, – огрызнулся Видар. – Нам лишь бы дойти и дотянуться до его шеи. Дальше я сам разберусь.

Я вздохнул, и пар от дыхания замерз в воздухе крошечными, острыми кристалликами.

– Они не дадут нам просто спуститься. Нужно идти не через них. Нужно идти сквозь них. Быстро. Жестко. Не ввязываясь в затяжные стычки. Наша цель – ворота. Только ворота. Понятно?

Мои слова были обращены ко всем. Духи молча склонили головы в знак согласия. Видар хрустнул шеей.

– Веду я. Ты, Мстислав, в центре. Старик прикрывает сзади. Духи – клином, пробивают дорогу. Не слишком мудрено, но этим за глаза хватит.

Он был прав. Изящных решений не осталось. Только кулак, стремительным и беспощадным ударом которого нужно было проломить эту стену из плоти и льда.

Я вытащил из-за спины два меча – свои Свет и Тьму, внимательно посмотрел на них и убрал обратно. Вместо них в моей руке появился меч Артура – с ним я начинал свою битву в этом мире, с ним же и закончу. Меч это заслужил, и он в моей руке был маленьким островком жизни в этом царстве смерти.

– Тогда пошли. Не тратьте силы на мелочь. Бейте по тому, что преграждает путь. И не останавливаться. Никогда.

Я сделал первый шаг на самую верхнюю ступень. Лед под ногой ахнул, и от этого звука по всему склону, как круги по воде, пробежала волна… внимания. Пристального, недоброго.

Тысячи голов медленно повернулись в нашу сторону. Сидящие монстры поднялись. Воздушные твари перестали издавать визгливые вопли, зависли в воздухе. Наступила напряженная тишина, еще более зловещая, чем стоявший до этого гул.

Мы начали спуск. Бодрым, мерным, неуклонным шагом. Как на параде. Как на казнь. Тридцать существ против целого царства.

Первыми в атаку ринулись те твари, что парили в воздухе. С десяток костяных «мух» с ледяными жалами пикировали на нас с оглушительным визгом. Но еще до того, как они долетели, из строя духов выдвинулись две фигуры в одеяниях, напоминающих рясы. Духи-заклинатели. Они не произнесли ни слова, просто подняли руки. Воздух перед нашим клином сгустился и задрожал, а затем взорвался восходящим потоком разряженного, раскаленного воздуха. Костяные мухи, угодив в эту невидимую стену, с треском разлетелись на острые обломки, которые дождем посыпались вниз.

Но это был только первый звук симфонии битвы. Ступени ожили. Многочисленные твари с рычанием, шипением и молчаливой яростью бросились на нас. Словно ревущий, бурлящий поток воды из прорванной дамбы.

И наш клин ударил в эту массу тел. Видар с ревом первым врубился в нее. Его меч, сверкавший подобно молнии, описывал широкие, сокрушительные дуги, с каждым ударом разбрасывая ледяные обломки тел и клубы сизой пыли.

Я шел за ним, вертясь как юла. Не рубил – колол, пробивая узкие коридоры в стене плоти, целясь острием в «пуповины» более крупных тварей, тем самым заставляя их рассыпаться.

Духи с флангов тоже били без устали, их призрачное оружие резало мертвую плоть, а щиты парировали удары когтей и ледяных клинков.

Мы спускались. Шаг за шагом. Ступень за ступенью. Нас облепляли, на нас взбирались, пытаясь сбить с ног, задавить массой. Воздух гудел от магии, трещал от ударов, наполнялся нечеловеческими звуками гибнущей нежити и… тихим гулом от наших собственных потерь. Еще один дух, пронзенный ледяным копьем, рассыпался светящимся туманом. Второй, утянутый в толпу, был разорван на части.

Но мы не останавливались. Мы не могли этого себе позволить. Остановка – смерть. Мы были тем самым тараном, который должен был снести врата, пока не истаял полностью.

И по мере нашего спуска, по мере того, как мы вгрызались во все более плотные ряды защитников, я всё яснее понимал одну простую, ужасную вещь. Разумовский выбрал это место не только из-за его силы. Он выбрал его потому, что каждая ступень, каждый шаг к порогу Храма, будет стоить нам немалой крови, пота и части души. Он хотел, чтобы мы приползли к его ногам изможденными, обескровленными, отчаявшимися. Чтобы последняя битва началась не с молнии и грома, а с хриплого предсмертного вздоха.

Но он просчитался в одном. Не учел той ярости, что копилась в нас веками. Не учел той цены, которую мы уже были готовы заплатить. Мы шли. И мы дошли бы. Даже если бы от всего отряда остался лишь я, Видар и призрак отца. Мы дошли бы. Чтобы выцарапать ему глаза ледяными осколками его собственного черного храма.

Последние десять ступеней мы практически пробежали, почти не встречая сопротивления. Вернее, сопротивление было, но какое-то вялое, формальное. Мелкие твари злобно шипели из темных углов, изредка пытались достать нас из теней когтистыми лапами, извивающимися щупальцами, но не бросались в атаку, как было в начале пути. Более крупные порождения вообще замерли на месте, словно получили неслышный для нас приказ не трогать пришельцев, отступить.

Эта тишина, это внезапно расчистившееся пространство перед черными, готическими вратами Храма вдруг оказалось страшнее любой яростной атаки. Это было затишье перед боем на арене. Месте, предназначенном для кровавого зрелища. И мы, по задумке режиссера – хозяина Храма, явно должны были стать его главными актерами.

Отбросив страхи и сомнения, мы сошли с последней ступени на обширную ледяную площадь, вымощенную гигантскими плитами черного базальта, между которыми струился и переливался ядовито-синий туман. Туман был густой, едкий, пахнущий разложением и озоном, он скрывал детали, но я чувствовал – мы здесь не одни.

Вдруг земля перед нами вздыбилась. Не просто треснула – взорвалась. Глыбы мерзлой земли и льда полетели в разные стороны, и из образовавшейся ямы с низким, переполошившим внутренности гудением, начало подниматься нечто. Огромное, бесформенное, собранное из спрессованных тел мертвяков, обледеневших костей и ржавого железа. Нежить-колосс. Глаз у него не было, только темная впадина, из которой лился голодный, синий свет. Оно ревело, поднимая клуб тумана, и уже заносило гигантскую, скрипящую суставами лапу, чтобы размазать нас по плитам.

Я даже не успел среагировать.

Видар, шедший слева от меня, лишь демонстративно, с преувеличенной скукой на лице, щелкнул пальцами. Не по-человечески громко. Звук этот был похож на лопнувшую стальную струну.

И колосс, этот монумент ужаса, просто… разлетелся. Не взорвался. Не рухнул. Он рассыпался на миллионы мелких, вонючих частичек, будто его на скорую руку слепили из пепла, а теперь дунул ветер. Гора гнили и обломков костей обрушилась обратно в яму с сухим шелестом. Синий свет в глазнице погас, даже не моргнув.

Видар фыркнул, отряхнул рукавицу.

– Выглядит страшно, а по факту пустышка.

Еще две такие же фигуры начали вылезать из других разломов на площади. Видар даже не повернул головы. Два таких же безразличных щелчка. Два таких же бесшумных распада в кучу мусора.

После этого на площади воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь свистом ледяного ветра, гулявшего между шпилей Храма. Нас больше никто не тревожил. Туман начал медленно рассеиваться, отползая к стенам, словно живое, перепуганное существо.

Мы продолжили идти. Мерным, неспешным шагом. Не как завоеватели, пришедшие с боем. Как судьи, пришедшие вынести приговор. Наши сапоги гулко стучали по базальтовым плитам. Духи следовали за нами бесшумно, их поредевшие ряды теперь собрались призрачным каре вокруг нас.

Мы достигли центра площади. Туман отполз окончательно, открыв то, что он скрывал.

Прямо перед вратами Храма, на невысоком, многоступенчатом подиуме из черного льда, стоял Григорий Андреевич Разумовский. Мой начальник Приказа Тайных Дел. Мой «верный» пес. Тот, кто десятки лет держал в своих тонких пальцах нити имперских интриг. И тот, кто предал меня. Он стоял и молча смотрел на меня.

Но жизни в нем не было…

Глава 24

Глава 24

Он стоял прямо, одетый в призрачное подобие своего любимого темно-бордового кафтана, расшитого серебряными нитями. Но его материя была словно выткана из инея и теней, мерцала нездоровым синеватым блеском.

Его лицо, всегда такое живое, умное, с хитринкой в глазах, теперь выглядело маской. Бледной, восковой, с прорисованными тончайшими морщинками, которые казались не следствием прожитых лет, следом эмоций, а искусной гравировкой на кукле.

Глаза… В его глазницах горело то самое, знакомое по всем тварям Нави, холодное, бездушное синее пламя. Только в его случае оно мешалось не с безумием, а с ледяным, рассчитанным интеллектом. Нас встречала не просто тварь. Это была разумная тварь. Орудие тьмы с человеческой памятью и волей, но лишенное души. Предательство, возведенное в абсолют.

От одного его вида по спине пробежала волна не страха, а глубочайшей, физиологической брезгливости. Как при виде прекрасной, но явно протухшей пищи. Это был оскверненный памятник тому, кем он был. И в этом было что-то бесконечно отвратительное.

Но мой взгляд скользнул дальше, за него, к самому фасаду Храма. Там, на возвышении, которое казалось вырезанным из единой глыбы черного хрусталя, стоял ледяной трон. Не просто ледяной – сплетенный из черепов и костей. Черепов людей, животных, существ, которых я не мог опознать. Все они были покрыты прозрачным, прочным льдом, словно застывшие в последнем крике. И на этом престоле восседала Она.

Морана. Хозяйка Нави. Богиня Смерти, Зимы и Забвения.

Она казалась высокой, даже сидя. Ее фигура была облачена в струящиеся, как жидкий дым, одежды темно-синего и черного цветов, которые сливались с тенью трона. Лица ее не было видно – оно скрывалось под капюшоном, из глубины которого светились лишь две тусклые точки. Не синие, как у ее приспешников. Бледно-серебристые, как свет далекой, мертвой звезды. Холодные, безразличные, всевидящие.

От нее не исходило волны ненависти или злобы. Лишь веяло пустотой. Абсолютным, всепоглощающим холодом небытия. Морана не просто смотрела на нас. Она наблюдала. Как наблюдал бы ученый за интересным, но не особо важным экспериментом.

А по бокам от трона недвижимые, как каменные истуканы, стояли два Стража. Высших Стража метров по десять в высоту. Их доспехи, если это вообще можно было назвать доспехами, представляли собой сложную вязь из черного металла и живого, пульсирующего льда. В руках они держали огромные, почти в их рост, лезвия-клейморы, от которых морозным маревом струился воздух. Их шлемы были лишены прорезей для глаз – только гладкая, полированная ледяная поверхность, отражающая искаженные очертания площади. Они не двигались. Но в их неподвижности чувствовалась мощь, способная остановить целое войско.

И вот мы стояли. Наши двадцать пять потрепанных, но не сломленных духов, я, отец и Видар – против этой картины ледяного величия и абсолютного зла.

Брезгливость к Разумовскому и всесокрушающая, белая от ярости ненависть к Моране кипели во мне, смешиваясь в адский коктейль. Это она превратила верного слугу в это… это. Это она насылала мертвяков на мою землю. Это она, в конечном счете, стояла за всеми нашими потерями, за всей болью.

Я выдохнул. Пар от моего дыхания, обычно сразу замерзавший, на этот раз вырвался густым облаком, будто внутренний жар пробивал холод этого места. Я сделал шаг вперед, отделяясь от строя. Разминая плечи, сжимая и разжимая кулаки. В костяшках захрустело – не от холода, а от сдерживаемой силы.

– Пора с этим покончить, – сказал я негромко, но мой голос прозвучал в звенящей тишине площади с отчетливостью выстрела.

Я смотрел прямо на синие огни в глазницах Разумовского.

– Игра в кошки-мышки закончена, Григорий Андреевич. Пора платить по счетам.

Бывший начальник Приказа Тайных Дел, бывший князь Российской империи, бывший Хозяин всех мразей, а ныне раб Мораны медленно, с неестественной, марионеточной плавностью, склонил голову. Его губы, бледные и тонкие, растянулись в улыбку. Беззубую, жуткую.

Скупые движения были лишены мышечного усилия, будто невидимые нити дернули за позвонки. Улыбка обнажила черноту пустого рта. Бездну.

– Ваше Величество, – прозвучал голос.

Его голос. Тот самый, что когда-то отдавал приказы в тишине кабинетов, шептал интриги в полумраке переходов. Но теперь в нем не было ни капли влажности, ни тени дыхания. Сухая шелуха мертвого звука.

– Как я рад, что вы дошли. Хозяйке будет на кого посмотреть. Она ценит… стойкость. Перед тем, как обратить ее в вечный лед.

Я не стал отвечать. Просто продолжил идти вперед, к подиуму. Видар, едва слышно рыча, сделал шаг следом, но я жестом остановил его.

– Он – мой. Ты и отец – готовьтесь к высоким гостям.

Я имел в виду Стражей. И, возможно, саму Хозяйку.

С каждым моим шагом лед под ногами трескался, не выдерживая концентрации воли. Я поднял руку, и в ладони вспыхнуло пламя. Не алое, живое. Серое. Пламя времени, пламя тления и распада. Олицетворявшее ту самую силу, что обращает в пыль горы и империи.

Это будет славная битва. Или последняя. Другого выбора не было.

Разумовский – или то, что им притворялось – перестал улыбаться. Синий огонь в его глазах вспыхнул ярче. Его руки, по-прежнему полноватые, но теперь трупно-бледные, поднялись. Между пальцами заплясали сгустки черного, негативного холода, того, что вымораживает не тело, а жизненную силу, чувства, память, саму душу.

Вокруг его пальцев помутнел воздух, будто стекло покрывалось морозным узором смерти. Я чувствовал, как этот холод тянется к моей душе, пытаясь выскоблить ее, оставить пустой и белой, как эта вечная равнина.

Над площадью повисла тишина, гулкая, как натянутая тетива. Даже ледяной ветер, вечный спутник Мораны, замер в почтительном ожидании. В вышине, в нише Храма, я чувствовал на себе тяжелый, безразличный взгляд самой Владычицы. Она наблюдала. Как зритель на гладиаторских играх.

Игра началась.

Разумовский двинул руками вперед. Беззвучно. Из его ладоней вырвалась и поползла по земле волна черного инея. Она не просто покрывала лед – она пожирала его суть, оставляя после себя хрупкую, рассыпающуюся в пыль субстанцию. Волна раскалывалась на десятки щупалец, устремляясь ко мне, жадно хватая воздух.

Я не отступил. Вместо этого я вонзил пылающую серым пламенем руку в рукоять Экскалибура – да, меч наконец-то открыл мне свое имя. Я коснулся не физического клинка, но его духа, его квинтэссенции, отпечатанной в моей душе. И из серого огня вырвался другой – ослепительно-белый, чистый, режущий. Меч не появился в руке. Он появился вокруг меня ореолом из сконцентрированной воли, чести и ярости.

– Духи предков! Внемлите! – мой голос грохнул, разбивая мертвую тишину, и эхо покатилось по ледяным склонам, как гром.

И они откликнулись. Не как призраки, а как живые силы природы, сплетенные из самой моей крови и воли.

Справа от меня, из клубов инея и собственного дыхания, вздыбилась Водяная Змея. Не монстр из глубин, а сама стихия воды в ее древнем, первозданном гневе. Ее тело было соткано из хрустальных струй и плавников изо льда, глаза горели синим светом арктических глубин. Она прошипела, и из ее пасти хлынул не поток, а давление всей мощи рек и океанов, сокрушительная стена жидкой тяжести, которая обрушилась на черные щупальца инея, смывая их, дробя мощью неудержимого течения.

Слева, с рыком, от которого задрожала земля, выпрямился Огненный Волк. Но это был не простой огонь. Это был огонь очага, дух воинской ярости, пламя, которое греет, а не испепеляет. Его шкура колыхалась, как языки костра на ветру, из глаз сыпались искры, а клыки были выкованы из белого каления. Он бросился не на волну, а в сторону, описывая круг, и там, где его лапы касались льда, оставались тлеющие следы, отрезая пути для новой атаки.

Прямо передо мной, с глухим гулом, поднялся, приняв на себя первый удар черного инея, Земляной Медведь. Он был грузным, могучим, сложенным из глыб, с каменными когтями и глазами-янтарями. Иней облепил его, пытаясь проморозить и рассыпать, но медведь лишь рявкнул, и из его груди полилась сила непоколебимой тверди, согревающая жила земли под вечной мерзлотой. Он был щитом. Недвижимым, несокрушимым.

А над головой с пронзительным клекотом, рассекая ледяное небо, возник Воздушный Орел. Его крылья состояли из северного сияния и порывов урагана, каждое перо – сгусток стремительного ветра. Он не атаковал, он царил. Его взгляд, зоркий и неумолимый, фиксировал каждое движение Разумовского, а взмахи крыльев рвали сформированные тем чары, рассеивали концентрацию его воли, не давая собрать силу для смертельного удара.

Я не стал призывать образы в себя – я призвал извне себя. Это была высшая магия волхвов, которой достигали лишь единицы в мое время. И вот теперь на эту ступень поднялся и я.

Разумовский отшатнулся. Его марионеточная плавность сменилась резким, ящерным движением. Синий огонь в глазницах полыхнул алым отблеском ярости.

– Детские игрушки! – прошипел он, и его голос зазвучал уже хором – его собственный тембр, смешанный со скрипом льда и шепотом мертвых. – Ты играешь в шамана, мальчик, в то время как я служу Вечности!

Он вскинул руки к небу. И ледяная равнина зашевелилась. Из-под снега начали вылезать фигуры. Не скелеты, нет. Тени. Призрачные, расплывчатые формы тех, кто замерз здесь, чьи души не нашли покоя. Они тянулись к нам, безглазые, безголосые, но несущие в себе весь ужас и холод своей кончины. Армия замерзших душ поползла вперед, беззвучно воя ледяным ветром.

Медведь загрохотал, сокрушая первые ряды своими каменными лапами. Змея била хвостом, сметая сразу десятки. Волк пылал, и его жар заставлял тени таять с тихим шипением. Орел пикировал, и вихри разрывали призрачные формы в клочья.

Но их были сотни. Тысячи. Бесконечный поток.

– Их не победить! – крикнул Разумовский, и в его голосе зазвенела победная нота. – Они – сама Стужа! Они – вечны!

Я смотрел на эту надвигающуюся тьму. На души, обреченные на вечный холод. И чувствовал в сером пламени в своей руке не только силу распада. Но и силу… освобождения.

Я опустил руку с пылающим пламенем времени и ткнул ею, как кинжалом, в лед перед собой.

– Нет ничего вечного, Григорий, – сказал я тихо, но мой голос был слышен сквозь вой и грохот. – Даже вечность кончается.

Серое пламя ударило в землю. И пошло не взрывом, а волной. Тихой, беззвучной, неумолимой волной забвения. Она не разрушала. Она… стирала. Стирала боль, стирала страдание, стирала сам факт несправедливой смерти. Она была милосердием, обращенным в абсолютное оружие.

Волна накрыла первые ряды теней. И они… пропали. Не рассыпались, не исчезли. Они просто перестали быть. Оставив после себя лишь тихий вздох облегчения и чистый, нетронутый лед.

Разумовский вскрикнул. Нечеловеческим, скрежещущим звуком. Его магия, построенная на замороженном страдании, таяла под моим прикосновением, как снег на раскаленной плите.

– ТЫ! – заорал он, и вся его марионеточная элегантность исчезла. Он был теперь просто сгустком ненависти, воплощенным в бледной плоти. Синий огонь в его глазах вырвался наружу, превратившись в два факела ледяного пламени. – Ты посмел! Это МОИ души! МОЯ сила! МОИ игрушки!!!

Он рванулся вперед. Его движения стали резкими, стремительными, как у падающей сосульки. Черный иней сконцентрировался вокруг его рук, сформировав длинные, изогнутые клинки из абсолютного холода. Он забыл про духов, про чары. Он шел прямо на меня, чтобы разорвать, заморозить, уничтожить вблизи.

Мои духи бросились навстречу, но он, не замедляя хода, взмахнул руками. Волна чудовищного холода, в тысячи раз более концентрированного, чем прежде, вырвалась от него. Она заморозила воду Змеи в мгновенном ударе, сковала лапы Волка в пылающей броне, покрыла толстой коркой каменную шкуру Медведя. Только Орел успел взмыть ввысь, избежав прямого попадания.

Разумовский был уже в десяти шагах. Его искаженное лицо, освещенное синим внутренним огнем, было похоже на маску безумия.

– Я отниму у тебя все, Мстислав! – выкрикнул он. – Твою память! Твою жизнь! Твое сердце, которое еще бьется! Я заморожу его в твоей же груди!

Я стоял, опустив руку. Серое пламя вокруг нее потухло. Вместо него по моей руке, от плеча к кулаку, пробежала золотая жила – свет Экскалибура, чистый и неумолимый.

Он сделал последний шаг и занес ледяной клинок для удара.

Я встретил его взгляд. Не синий огонь, а ту пустоту, что была за ним.

– Попробуй, – сказал я.

И мир взорвался светом и ревом двух сталкивающихся бездн. Наши клинки встретились.

Точнее, встретились ледяная коса смерти, выкованная из черного инея и отчаяния замерзших душ, и золотой свет моей воли, еще не обретший формы, но уже непоколебимый в своей сути. Удара не было. Был взрыв. Не звука, но смыслов.

Вокруг точки столкновения мир расслоился. С моей стороны – трещащий, живой лед, пронизанный сетью золотых прожилок, дышащий последним паром жизни. С его – абсолютная, зеркальная гладь небытия, холод, вывернутый наизнанку, отрицающий сам принцип движения.