Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

– Ты говоришь, как наша училка по словесности.

– Мудрая женщина…

– Зануда. Чопорная такая вся. И ходит, будто лом проглотила. И что дальше?

– В каком смысле?

– Я не маленькая и все вижу. А иногда и слышу. Что вы собрались делать дальше? Нет не так – что ТЫ собрался делать дальше? Ведь проблемы моего рода – это не твои проблемы. Я не дура и понимаю, что ты скоро уйдешь. Вот и хочу знать, каковы твои планы.

– Ты права во всем, Ника. Кроме одного – вольно или невольно, я оказался во все это втянут. Так что пока со всем не разберемся, я не уйду.

– И куда потом?

– Есть в этом мире одно место, куда бы я хотел наведаться. Уверен, что его не нашли.

– И что там?

– Большой секрет, – щелкнул я ее по носу. – А теперь пошли, я провожу тебя до комнаты. Завтра трудный день, и ты должна выспаться.

Взяв ее за руку, довел ее до дверей. Она замерла, потом повернулась и крепко меня обняла.

– Я рада, что ты с нами, – быстрый чмок в щеку, и дверь захлопнулась.

М-да, Мстислав, можешь гордиться. Ты научился покорять сердца маленьких девочек. Куда катится это мир?

Тяжело вздохнув, я поплелся к себе, не понятно чему улыбаясь…

Глава 24

Глава 24

День выдался таким, каким и должен быть день похорон – серым, промозглым, с низким небом, словно вымоченным в слезах. Воздух был влажным и тяжелым, пахнущим прелой листвой и грядущим холодом. Сама природа скорбела вместе с нами, или, что более вероятно, была ко всему равнодушна.

К поместью Темирязьевых съезжались выглядевшие архаичными кареты и дорогие машины. Чёрные, лакированные, они подкатывали к парадному входу, словно жуки-мертвоеды на пир. Из них выходили аристократы Изборска. Не так уж их и много было в нашей глуши, но сегодня явились почти все.

Мужчины в строгих, дорогих костюмах с траурными повязками на рукавах, женщины в чёрных платьях, лица их были скрыты вуалями, сквозь которые проглядывали лишь холодные, оценивающие глаза. Они приехали не из сочувствия. Они приехали засвидетельствовать почтение. А точнее – убедиться, что могущественный род еще на плаву, и посмотреть, кто еще остался в игре. Любое событие, будь то свадьба или похороны – это возможность. Показать себя, посмотреть на других. Завести нужные знакомства, решить какие-то вопросы. Поэтому настоящая причина, по которой тут сегодня все собирались, была отнюдь не на первом плане.

Их взгляды, быстрые и цепкие, скользили по фасаду поместья, по охране, по нам с Натальей, встречавшим гостей. Они ловили каждый нюанс, каждый намек на слабость или силу. И одна немаловажная деталь не укрылась ни от кого.

Градоначальника, барона Устинова, не было.

Его отсутствие висело в воздухе гуще траурного дыма. Это был не просто промах. Это был намеренный, циничный плевок в лицо всему роду Темирязьевых. Публичное заявление: ваше горе меня не касается, ваше влияние кончилось, вы – никто.

Я видел, как каменеют лица Игоря и Марины, как белеют их пальцы, сжимаясь в кулаки. Видел, как Наталья, стоящая рядом со мной, выпрямляется еще больше, и в ее глазах, полных подобающей моменту скорби, вспыхивает молчаливый, яростный огонь.

Кто-то из гостей, кто поглупей, возможно, решил, что род Темирязьевых ослаб, раз его может безнаказанно унижать какой-то выскочка-градоначальник. Но те, кто был поумней, смотрели на эту пьесу с ледяным интересом. Они понимали – объявлена война. И теперь ждали, чем же ответят Темирязьевы.

Церемония прощания была грустной и торжественной. Тела погибших при прорыве мертвяков Нави – а их было немало – лежали на белоснежных простынях рядом с родовым склепом. Они были облачены в парадную форму, раны скрыты гримом, но от них всё равно веяло ледяным холодом небытия и той страшной битвы.

Горе семьи было настоящим, невыдуманным. Марина, вся в черном, не плакала. Она стояла недвижимо, словно сама превратилась в памятник своему горю, и лишь мелкая дрожь в ее руке, лежащей на руке Игоря, выдавала бурю внутри. Игорь же был красен, его могучая грудь тяжело вздымалась, и он глядел на гробы с таким немым, животным гневом, что, казалось, одним взглядом он мог бы разжечь погребальный костер.

Были и слезы. Тихие, сдержанные – от горничных, от старых слуг, от тех, кто знал павших лично. Воздух был густым от дымящихся трав отгоняющих злых духов, дорогих духов и невысказанной боли.

Потом были речи. Длинные, напыщенные, полные высокопарных фраз о «долге», «чести» и «верности Империи». Аристократы говорили красиво, отдавая дань усопшим, но их слова звенели фальшью. Они говорили не о конкретных людях, а об абстракциях. Для них это были не погибшие воины, а символы. Символы силы Темирязьевых, которая теперь, возможно, дала трещину.

Я стоял в стороне, в тени у колонны, отыгрывая роль незначительного человека. Просто слуга, не цепляющая глаз часть обстановки. Мое место было не среди этих напыщенных павлинов, чьё единственное достоинство измерялось длиной родословной, а не реальными заслугами. Они разглагольствовали о подвигах, сами ни разу не испачкав руки ничем, кроме чернил на документах о наследстве.

После церемонии всех пригласили к накрытым столам. Поминали усопших. Дубовые столы ломились от яств, серебряные кубки наполнялись дорогим вином. Говор стал громче, лица раскраснелись. Скорбь быстро, по заведенному порядку, сменилась на необходимость «поддержать силы» и обсудить последние новости. Шёпот, сплетни, оценивающие взгляды. Этот пир лицемерия вызывал у меня тошноту.

Я постоял немного на своем посту, наблюдая, как Наталья, бледная, как полотно, поддерживает беседу с каким-то древним графом. Она делала то, что должна была делать хозяйка. Но я видел напряжение в ее плечах, замеченное только мною.

Дождавшись, когда обязательная часть действа закончится и все погрузятся в свои лицемерные беседы, я тихо, не привлекая внимания, отступил вглубь сада, а оттуда прошел через потайную дверь, ведущую в служебные помещения.

Я не пошел в свои покои. Мне нужно было другое. Я спустился в заброшенную, запыленную часть тренировочного комплекса, туда, куда не доносились ни голоса, ни музыка. Здесь пахло старым камнем, пылью и потом, впитавшимся в деревянные снаряды за десятилетия.

Я скинул видавшую виды куртку, остался в простых штанах и майке. Тело раздражающе ныло от вынужденной неподвижности, от сковывающей его скорби и ярости, которую приходилось сдерживать. Кровь гудела в висках, требуя действия, разрядки.

Я подошел к стойке с блинами, нагрузил штангу до предела, который мог осилить сейчас, в своем, не до конца восстановившемся, состоянии. Металл заскрипел, приняв вес.

И тогда я начал. Я решительно выжимал штангу, чувствуя, как горят мышцы, как по спине растекается знакомое, целительное жжение. Каждое движение было резким, яростным, лишенным всякой грации. Это не было просто тренировкой. Это был ритуал. Изгнание. Изгнание фальши этого дня, собственного бессилия, немой ярости на Устинова, на этих пустых щеголей, на всю эту прогнившую систему.

Потом пришел черед мешка. Я остервенело колотил по нему кулаками, ногами, локтями, пока кожа не содралась в кровь, а руки не онемели до боли. В голове стоял гул, заглушающий всё. Не было мыслей. Было только тело, доведенное до предела, и свинцовая тяжесть в мышцах, которая была единственным честным чувством за весь этот день.

Я выжимал из себя всё. Каплю за каплей. Пот заливал глаза, солёный и горький, как слезы, которые я не мог и не хотел проливать. Здесь, в подземелье, под стоны металла и свое хриплое дыхание, я был самим собой. Воином. А не маской в придворном спектакле.

И когда силы окончательно покинули меня, и я рухнул на колени, обливаясь потом, с дрожащими от перенапряжения руками, я наконец почувствовал внутри себя пустоту. Благословенную, чистую пустоту, в которой не было места ни лицемерию, ни горю, ни гневу.

Отдышавшись, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, медленно и тяжело, я поднялся с холодного каменного пола. Мысли, отточенные болью и физическим истощением, прояснились. Суета, ложь, напускное горе аристократов – все это осталось там, наверху, в мире света и притворства. Здесь, в подземелье, царили иные законы. Простые и честные, как удар стали.

Я подошел к стойке, куда положил свой меч. Не те бутафорские побрякушки, что висели на поясах прибывших аристократов, а настоящий, боевой. Длинный, обоюдоострый клинок, матово поблескивающий в тусклом свете одинокой лампы. Рукоять, оплетенная темной кожей, хранила отпечаток моей ладони.

Я взял его. И мир сузился до ширины клинка.

Сначала движения были медленными, почти медитативными. Я не рубил, не колол. Я чувствовал вес. Чувствовал, как он становится продолжением руки, как мышцы запоминают каждую траекторию. Плавные, невесомые взмахи, разрезающие воздух с тихим шепотом. Разминка. Знакомство. Восстановление связи между мной и оружием, что была ослаблена днями вынужденного бездействия.

А потом тень передо мной обрела форму. Не конкретного противника. Нет. Это была сама Тьма. Тот, кто стоял за кругом. Тот, кто послал умертвия. Тот, кто угрожал Наталье. Призрак с лицом, закрытым тенью, и руками из праха Нави.

И я атаковал.

Мягкость сменилась яростью. Резкий выпад вперед, клинок, описывающий смертоносную дугу. Блок, от которого в костяшках пальцев отзывается глухой удар. Шаг в сторону, уклон, молниеносный ответный удар снизу. Я не просто махал мечом. Я вел бой. С тенью. С самим собой. С тем пределом, что установило мое же тело.

Каждый мускул горел огнем. Спина, едва зажившая после когтей нежити, посылала острые, пронзительные сигналы протеста. Ноги подкашивались от усталости. Легкие, словно раскаленные мехи, с хрипом втягивали воздух, которого вечно не хватало.

Но я не останавливался. Я шел через это. Через стонущие от нагрузки мышцы. Через вопящее от боли тело. Через самого себя.

Я заставлял себя двигаться быстрее. Сильнее. Точнее. Каждый удар должен был быть идеальным. Каждый блок – непреодолимым. Я падал на одно колено, отскакивал, делал кувырок через плечо, вскакивал и снова атаковал. Пот заливал глаза, соленый и едкий. В ушах стоял звон – биение собственной крови.

Вот он – истинный путь. Не в молитвах проклятым богам, не в интригах при дворе. Он здесь. В этом месте. Где стирается грань между болью и силой, между истощением и ясностью. Воля, закаленная в горне собственного предела, – вот единственная магия, которой я доверял. Волхв? Возможно. Но не тот, что шепчет заклинания у алтаря. А тот, что кует свою мощь в молчании и боли, ударами сердца и клинка.

Я кружился, рубил, отступал и снова шел вперед. Дыхание рвалось из груди хриплым рыком. Мир расплывался, оставляя лишь цель и оружие. Я выходил за пределы. За те самые пределы, что казались непреодолимыми минуту назад. И за ними открывалась новая пустота, готовая быть заполненной свежей силой.

И когда тень, наконец, казалось, была повержена, когда последний, отчаянный удар рассек воздух с таким свистом, что даже лампа на стене задрожала, я замер. Меч застыл в финальном положении.

Тишина. Только бешеный стук сердца в ушах и свист в легких.

Пальцы разжались. Меч с глухим, усталым звоном упал на положенные заранее мягкие маты. Я не удержал его. Не было сил.

И сам рухнул рядом. Навзничь. На холодный, влажный камень. Смотрел в тусклый потолок, не видя его. Тело было чужим, тяжелым, разбитым. Каждая клетка кричала от перенапряжения. Но внутри… внутри царила тишина. Та самая, чистая, безразличная ко всему тишина пустоты после бури.

Я лежал и просто дышал. Чувствуя, как жар в мышцах медленно сменяется приятной, тяжелой истомой. Боль была, но это была добрая боль. Боль созидания, а не разрушения.

Цель стала еще на немного ближе. Не потому, что я узнал что-то новое. А потому, что стал на крошечную, но важную крупицу сильнее. Сильнее того, кто был вчера.

День прожит не зря.

Медленные хлопки выдернули меня из погружения в самого себя. Чуть скосив глаза, я увидел стоящую в дверях Веру. На этот раз она изменила себе, своему привычному виду, став почти похожей на приличную девушку, без агрессивно накрашенных губ и ресниц. Все портил максимально длинный, лишь на сотую долю не нарушающий приличия разрез на черном платье и, как по мне, совсем не приличествующее случаю декольте.

– Решила увеличить плату за ночь, сменив гардероб? – чуть усмехнулся я.

– А ты хочешь прицениться? – не жалея явно дорогой вещи, она плюхнулась рядом, совсем не скромно вытянув ноги. Край платья по разрезу скользнул вниз, открывая вид до самой задницы. Роскошной, как по мне, но недоступной сейчас. Все, что я мог, это только смотреть – восстанавливать мужские функции было рано. И отвлекают, и вообще… Не время для баловства.

– Меня гулящие девки не интересуют, – я чуть напрягся, готовясь быстро откатиться в сторону, если она решит меня ударить.

– Да не гулящая я, – спокойно и без возмущения ответила она. – Образ у меня такой – защитный, понимаешь? Ну, и люблю ярко выглядеть. Чтоб мужики слюни пускали, чтобы, глядя на меня, забывали о своих женах. Чтоб их вялые стручки вновь оживали. А еще чтобы понимали, какая недоступная для них красота ходит рядом с ними.

– Ты, наверное, хорошо маскируешься, потому как красоты я и не увидел.

– Плохо смотрел, значит. И вообще, меня еще никогда в жизни не касался мужчина, чтоб ты знал. Ну, в смысле секса, у меня ни с кем не было. Так что я чиста и невинна.

– Свежо предание, да верится с трудом.

– Хочешь проверить? – как-то странно посмотрела она на меня.

– Нет. Я ж старик, – моя усмешка вышла горькой. – Куда мне проверять юных и, главное, невинных дев?

– Но внутри же ты молодой?

– Посмотри на меня и скажи это еще раз. В настоящий момент я себя чувствую ровно так же, как и выгляжу. И вообще, не понимаю я тебя – вокруг столько симпатичных молодых людей, а ты сидишь тут, на пыльных матах, со стариком…

– Так мне с тобой интересней. Ты и говоришь иначе, и смотришь по-другому. Расскажи, как вы раньше жили? Куда ходили, как развлекались? О тех временах в истории почти ничего нет. А что есть, больше похоже на вымысел.

– Да не было у нас особых развлечений. И не до них, если честно, было. Мы ж воевали всегда и со всеми. То печенеги или хазары налетят, да сожгут пару деревень. Или вон рыцари нажрутся своих грибов, да к нам лезут. Баб перепортят, скотину угонят, село спалят. Ну, мы мстили, конечно. И, главное, Навь лезла из всех щелей. Это сейчас у вас потише стало, а раньше мы каждый день разрывы закрывали.

На месте сидеть нельзя было. Дружина князя не безразмерная, а успевать надо было везде. Вот и крутились как могли. Вон, до Новгорода за пару часов сейчас доехать можно, а раньше дня три грязь на конях месили. А если пешком, то и всю неделю шли – дорог-то таких, как у вас, не было. Поэтому осенью, пока холода не ударят, редко воевали – не пройти, не проехать было.

– И что делали, когда отдыхали?

– Да много чего – на ярмарки ездили, к соседям в соседние города, посиделки устраивали. Ты пойми – в мое время люди торопились жить и до глубокой старости редко кто доживал. Поэтому у нас все было иначе. Ты можешь себе позволить сладко спать в кровати, не переживая за завтрашний день и планируя свою жизнь на месяцы или на годы вперед. А у нас день прошел – ну и хорошо. А проснешься ли завтра, то никому и не ведомо.

– У тебя там остался кто-то? Ну любимая или жена?

– Нет. Не остался. Дурак был. Погулять еще хотелось.

– Ты ж говоришь, что вы торопились жить. Неужели не заставили жениться?

– Пытались, – усмехнулся я вспомнив наши скандалы с отцом. – Вот после битвы где я умер, обещал женить, не смотря ни на что. Да не срослось как видишь. А теперь вот жалею, что не слушал его. Хотя с другой стороны может оно и к лучшему – не так больно вспоминать, что никого из них уже давно нет в живых.

– Ты прямо жуткие вещи рассказываешь.

– Ну, если смотреть, как сейчас, то наверное, так и видится. Но тогда мы иного и не знали.

– А теперь? Как ты видишь свою жизнь теперь?

– Ты не первая, кто задает за сегодня мне этот вопрос, – чуть улыбнулся я. – Есть у меня планы…

– Уйдешь…

– Уйду. Но не сразу. Пока тут со всем не разберемся, я останусь.

– А потом?

– Суп из одной чрезмерно любопытной Веры. К чему тебе эта информация? Ты меня знаешь всего пару дней, и сразу такой интерес?

– Ты сильный, – повернувшись на бок, она посмотрела на меня, – есть в тебе какой-то внутренний огонь, какого я ни у кого не встречала. На него хочется лететь, к нему хочется прикоснуться. Ты говоришь – старик. Но когда был бой… Ну, когда пришли эти уроды к поместью, я увидела юного воина. Всего на миг, но мне показалось, что твои черты поплыли, и я поняла, какой ты внутри. Это все оболочка, – дотронулась она до моей старческой руки. – Но там, глубоко, живет тот, за кем бы я пошла дальше.

– А как же графиня?

– Я, в отличии от Тихомира, скажем так, наемный работник и могу уйти в любой момент. Впрочем, уверена, что Наталья думает так же. Так что гордись – даже в таком виде ты способен покорять девушек. И да… Сегодня я сплю у тебя…

– Чего? – обалдел я, но она уже, быстро встав, скрылась за дверью, оставив меня лежать с открытым ртом…

Глава 25

Глава 25

Тело гудело, как растревоженный улей, каждое движение отзывалось глухой, но знакомой болью. Приятной болью. Болью от хорошо выполненной работы, выжигающей дотла всю душевную хмарь и лицемерие сегодняшнего дня. Я брел по пустынным коридорам поместья обратно в свои покои, прислушиваясь к тому, как постепенно затихает гул голосов во дворе.

Войдя в комнату, я не стал зажигать свет. Синие сумерки вкрадчиво заглядывали в открытые окна, окрашивая все в холодные, размытые тона. Я подошел к подоконнику, оперся о прохладный камень и посмотрел вниз.

Двор, еще несколько часов назад заполненный черными фраками и шелестом траурных платьев, теперь напоминал покинутое победителями поле брани, на котором остались лишь слуги, разгребающие последствия.

Блестящие лимузины и старомодные, но не менее пафосные кареты одна за другой выползали за ворота, увозя с собой притворную скорбь и жадное любопытство. Слуги метались, убирая столы, складывая стулья, смывая с плиток следы грязи и пепла. Воздух постепенно очищался от густой смеси духов, ладана и горячего воска.

Темирязьевых не было видно. Но я знал, где они. Согласно древней, суровой традиции, уходящей корнями в те времена, когда наши предки хоронили своих воинов в курганах, семья должна провести ночь в родовом склепе. Проститься. Помолчать. Выстоять последнюю стражу вместе с теми, кто ушел. Это был честный, горький ритуал, не имеющий ничего общего с тем фарсом, что устроили приезжие аристократы. Там, в каменной холодной тишине, рядом с гробами, сейчас находились Вероника, Наталья, Игорь и Марина. Ну, и кто-то из их дальней родни, в чьих жилах все же текла кровь Темирязьевых. С их настоящим, невыдуманным горем и яростью.

Мое место не там. Это их кровные родственники и только они могут проводить их в последний путь.

Вынужденное бездействие, казалось, замедляло ход времени. По сути, ожидание – самая тягостная часть любой войны. Но ждать, просто сложив руки и отключив голову, я не умел. Надо было двигаться. Искать слабые места врага, строить гипотезы, копать.

Я отшатнулся от окна, поймав себя на том, что застыл, как приговоренный, глядя на удаляющиеся огни. Нет. Надо действовать!

Сев за массивный дубовый стол, я провел рукой по его гладкой поверхности. Спрятанный под столешницей сенсор отозвался легкой вибрацией, и передо мной всплыло голографическое интерфейсное поле – мерцающая, переливающаяся Паутина. Не та общедоступная, что предназначена для простолюдинов или мелких аристократов, а зашифрованный, глубоководный сегмент, доступ к которому мне обеспечила Наталья, зная, что я все равно буду копать. Я, кстати, и не знал, что тут такое есть, пока мне Вероника не показала.

Мои пальцы, не приспособленные для такой работы, неловко дергаясь, задвигались по светящейся клавиатуре, отбрасывающей голубоватые блики на стены. Поисковые запросы, открытые страницы слились в один общий калейдоскоп. Голова, не привычная к переработке такого большого объема информации, отозвалась болью в висках, но я не останавливался. Надо привыкать жить в новой реальности, где, как и в моей прежней, существовало непреложное правило – кто владеет информацией, тот владеет миром.

Меня теперь интересовал один человек. Точней, князь. Князь Разумовский. Начальник Приказа Тайных дел. Тот, в чьих руках была сосредоточена реальная сила, исподволь противостоящая таким как Шуйский. Возможный союзник. Или самый опасный враг. Надо было определиться, кто он таков. И против кого.

Информация о нем начала всплывать обрывками, как пузыри со дна темного озера. История рода Разумовских была не типичной для старой аристократии. Они не вели свою родословную от Инлингов или германских князей, коих много расплодилось на Руси. Нет. Их возвышение началось во времена императрицы Александры Великой, но не благодаря постели, как у некоторых, а благодаря уму и магическому дару.

Кирилл Григорьевич, тот самый Разумовский, кто заложил основы могущества рода, был не просто фаворитом императрицы. Он стал первым в России магом-интеллектуалом, создавшим теорию системной магии – науку о том, как управлять потоками эфира не интуитивно, а через сложные вычисления и ритуалы, похожие на математические формулы. Именно он реорганизовал Императорскую Академию Чародейства и Волшебства, превратив ее из сборища алхимиков и шарлатанов в кузницу кадров для империи. Его брат, Алексей, возглавил первую в истории России спецслужбу, основанную на магическом сыске – Коллегию Тайных Розыскных Дел, прародительницу нынешнего Приказа.

Их сила была не в древности крови, а в остроте ума и контроле над информацией. Они всегда были технократами от магии. Их фамильным даром считалась не мощная боевая магия, а способность к ментальным коммуникациям, криптомантии (взлому любых защит информации) и предвидению на основе анализа данных.

Говорили, что первый Разумовский мог, взглянув на летящую птицу, рассчитать траекторию ее полета, силу ветра и вероятность того, что ее помет попадет на шляпу конкретному боярину, и как это повлияет на политическую ситуацию при дворе через год.

Они строили свои особняки не на костях врагов, а на перекрестках магических лей-линий, опутывая столицу и крупные города невидимой сетью сенсоров и ретрансляторов. Они видели всё. Слышали всё. И главное – они понимали, что с этой информацией делать.

Их лояльность всегда была… гибкой. Они служили Империи как системе, а не конкретному монарху. Их кредо было простым: стабильность превыше всего. Любой ценой. Именно поэтому они пережили все – и дворцовые перевороты, и реформы, и даже Великую Смуту. Потому что когда приходили новые хозяева, им всегда требовался тот, кто знает, где спрятаны все скелеты и как работают рычаги управления.

Нынешний князь, Григорий Андреевич Разумовский, был достойным наследником своих известных предков. Холодный, расчетливый, блестящий интеллектуал. Говорили, он вообще не проявляет эмоций, а его мозг работает как вычислительный кристалл, просчитывая варианты на сотни ходов вперед. Он не является сторонником Шуйского. Но и не его явный противник. Он наблюдатель. Он ждет. Он собирает информацию. Хотя пара стычек между ними состоялась. Но о них никаких подробностей не было – просто сухая выжимка, состоящая буквально из пары предложений. Но умеющему читать между строк легко было понять, что эти двое очень не любят друг друга, и каждый с радостью бы избавился от конкурента. И хотя регент обладал немалой властью, но Приказ Тайных дел был орешком не по его зубам. Это, считай, государство в государстве, со своей иерархией и снабжением. Поэтому Разумовский и Шуйский пока держали холодный нейтралитет, но напряжение между ними росло.

Я откинулся на спинку кресла, вглядываясь в голографические портреты Разумовских со строгими, умными лицами, сменявшие друг друга на экране. Да, они могли бы стать нашими союзниками, нас могло бы объединить желание стабилизировать ситуацию в империи, убрав такой непредсказуемый фактор, как Шуйский, чья жадность грозила развалом всей системе. Их методы мне нравились – тихие, чистые, без лишнего шума. Интрига, компромат, манипуляция.

Но они же могли стать и врагами. Если сочтут, что наши независимые действия, наша личная война с тенью угрожает той самой стабильности. Если решат, что проще договориться с Шуйским, убрав нас, как досадных возмутителей спокойствия. Для них мы были бы просто переменными в уравнении. И если переменные мешают решению… их исключают.

Я выключил экран. Комната погрузилась в почти полную темноту. За окном уже вовсю сияли звезды, холодные и безразличные.

Карта сил империи начинала проступать более явно. Шуйский с его жаждой власти и опорой на бюрократический аппарат. Разумовские с их тотальным контролем над информацией и магическими технологиями. И мы с Натальей – маленький, но яростный отряд, ведомый личной местью и знанием того, что происходит в тени. Причем настолько незаметный на общем фоне, что это даже хорошо. Пока выходить из этой тени было рано.

Чтобы выжить, нам требуется стать нужными Разумовским. Предложить им ту переменную, тот кусок информации или то действие, которое впишется в их большое уравнение и поможет им решить его в свою пользу. Или нет. Становиться самостоятельным игроком пока чревато. Силы-то ко мне в полной мере не вернулись. Мне бы сейчас грохнуть с десяток высших мертвяков в одну морду, чтобы забрать их энергию себе… Да где ж их столько взять? И главный вопрос – как их одолеть, не войдя в полную силу. Эта мертвячина по одному-то не ходит. Замкнутый круг.

Но и прогибаться под кого-либо я не умел и не хотел. Воспитан иначе. Так что пока оставим высшую политику – пусть грызутся без нас.

Мы же завтра отправимся к Башне Молчания и там посмотрим, что к чему. Разберусь со всем и пойду туда, куда хотел. Надеюсь, это место, заговоренное сильнейшими волхвами моего времени, никто не нашел. Там мне будет легче вернуть силы – благо, оно находилось не очень далеко отсюда.

– Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? – появившаяся в дверях Вера чуть качнулась.

Кажется, девица перебрала с вином или чем покрепче.

– А тебе говорили, что входить без стука как минимум неприлично? – видеть девушку в таком виде мне было неприятно.

– Дуракам закон не писан, так как ими он написан, – выдала она глупость, в которой, однако, было и зерно мудрости.

– Очень самокритично, – улыбнулся я.

– Но-но! – она вновь качнулась, сделала пару неуверенных шагов, а после решила, что риск – это, конечно, хорошо, но не в ее случае. Поэтому в сторону постели она пошла, держась за стену.

От нее ощутимо пахло вином. Не дорогим, выдержанным, которым сегодня потчевали гостей, а чем-то крепким, фруктовым, дешевым. Тем, что пьют в подсобках, чтобы заглушить нервную дрожь после боя или залить горе.

Она опять пошатнулась, прислонилась к стене, пытаясь хоть как-то собраться. Глаза ее лихорадочно блестели, взгляд плавал и плохо фокусировался.

– Мсти… Мстислав, – ее язык заплетался. Она явно хлебнула с избытком для храбрости. Или от отчаяния.

– Вера, – еще раз кивнул я, не вставая. – Так что случилось?

– Комнат… – она махнула рукой в сторону коридора. – Все занято. Родня. Везде эти… эти гвардейцы с их дурацкими разговорами и похабными шутками. Спать негде. А ты…

Вера обвела меня с ног до головы пьяным взглядом.

– Ты старик. В теле старика. С тобой можно. Не ском… промети… руюсь, – с трудом выговорила она последнее слово. – Никто слова не скажет. А если скажет, ты его убьешь, отстаивая честь дамы. Или я убью того, кто убьет тебя, потому как драться со стариками бесчестно.

Ее логика, исковерканная хмелем, была чудовищно проста и оттого особенно горька. Я не был для нее мужчиной. Я был безопасным объектом. Нейтральной территорией. Старой, потрепанной мебелью, на которую можно прилечь, не боясь за свою репутацию.

Она сделала несколько шагов вглубь комнаты, потеряла равновесие и едва не упала. Я не стал ее поддерживать.

– Что мы будем делать? – вдруг спросила она, и в ее голосе прорвалась настоящая, неподдельная тревога, не приглушенная алкоголем. – Завтра. В Башне. Что там будет? Мы все… мы все умрем там, как они?

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас перед неизвестностью и боль от недавней потери. Она искала уверенности. Плана. Какого-то якоря в этом мире, который рушился у нее на глазах.

Я открыл было рот, чтобы сказать что-то общее, успокаивающее, о том, что мы подготовлены и что у нас есть шанс. Но она резко переключилась. Алкоголь и эмоции вели ее по прихотливой, непредсказуемой траектории.

– Возьми меня в жены, – выпалила она вдруг, и в комнате повисла оглушительная тишина.

Я почувствовал, как у меня застывает не только лицо, но, кажется, и кровь в жилах. Это было настолько нелепо, так совершенно выбивалось из всего, что я мог предположить, что мой отточенный годами опасности мозг на мгновение просто отказал.

– Чего? – это было все, что я смог выдавить из себя.

– Ну возьми! – она настойчиво, почти как капризный ребенок, сделала еще шаг, ее дыхание с запахом дешевого вина достигло моего лица. – Я буду хорошей женой. Я сильная. Я могу драться. Я буду охранять тебя. И… и готовить умею. Немного. И в постели… я… я научусь. Я все смогу. Ты же одинокий. И я… я тоже.

Она говорила это с такой наивной, пьяной искренностью, что это было не смешно, а жутко. Это был не расчет, не коварство. Это был крик души абсолютно потерянного человека, цепляющегося за первую же пришедшую в голову безумную идею, которая казалась ей спасением. Обрести хоть какую-то стабильность. Принадлежность. Защиту.

Она потянулась ко мне, пытаясь обнять, ее губы, пухлые и влажные, попытались найти мои.

Но я не двинулся с места. Я смотрел на нее, на это юное, искаженное страхом и алкоголем лицо, и чувствовал лишь ледяную пустоту. И бесконечную усталость.

И возможно, именно мое абсолютное безразличие, мой каменный, неотзывчивый взгляд стали тем последним барьером, который ее сломал. Ее силы, и без того бывшие на исходе, окончательно покинули ее. Движение оборвалось на полпути. Глаза закатились, веки сомкнулись. Она просто рухнула вперед.

Я успел подхватить ее, не позволив упасть на пол. Она была легкой, почти невесомой в моих руках. Ее тело обмякло, дыхание стало глубоким и ровным. Алкоголь, адреналин и эмоциональная буря сделали свое дело – она отключилась, не успев даже коснуться меня.

Я простоял так несколько секунд, держа на руках спящую девушку, чье нелепое предложение все еще висело в воздухе, подобно призраку. Потом осторожно, без всякой нежности, отнес ее к своей кровати и уложил, накрыв простым шерстяным пледом.