Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Я говорил долго. Я говорил о том, как они манипулировали историей, как травили самых умных и смелых, объявляя их еретиками. Как натравливали народы друг на друга, чтобы собирать кровавую жатву с полей брани. Я разбирал их, этих «богов», по косточкам, пока от их величия не оставалось ничего, кроме жалкого, трусливого нутра.

– С сегодняшнего дня все меняется, – заключил я, и в голосе моем снова зазвучала неумолимая воля. – Храмы будут закрыты. Земли и богатства, накопленные жрецами, вернутся в казну и пойдут на строительство дорог, больниц, школ. На защиту границ от настоящих врагов – тех, кто решил, что мы ослабли. Но мы покажем им, что такое сила! Не сила богов, а сила людей, объединенных одной целью! Сила разума, стали и несгибаемого духа!

Я посмотрел в камеру в последний раз, вкладывая в взгляд всю свою уверенность.

– Вера в себя – вот единственная вера, которая чего-то стоит. Опоры нет ни на небе, ни на земле. Опора – это мы сами. Запомните это. Империя – это вы. Вы – это империя.

Я дал знак рукой. Трансляция прервалась. Камеры погасли.

В студии воцарилась тишина. Я стоял, чувствуя, как адреналин окончательно покидает мое тело, оставляя после себя чудовищную, всепоглощающую пустоту. Я только что перевернул мировоззрение миллионов людей. Я объявил войну не только земным врагам, но и самим основам мироздания. Я выкорчевал столп, на котором держалась империя веками. Что будет дальше? Война? Хаос? Или рождение чего-то нового?

Я не знал. Я чувствовал лишь ледяную усталость, пронизывающую до костей.

Не говоря ни слова, я вышел из студии, прошел мимо замерших техников, вышел на улицу и сел в лимузин.

– Во дворец, – тихо сказал я шоферу.

Машина тронулась. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. В ушах стоял гул, а перед глазами проплывали обломки храма и лица богов, искаженные болью и унижением.

Я выиграл битву. Но война за души людей только начиналась. И я был до смерти уставшим главнокомандующим в этой войне. Опустошенным морально и физически. Одиноким пророком новой, безбожной эры, который ехал в свой дворец, чтобы провалиться в беспамятный сон и на мгновение забыть о грузе, который взвалил на свои плечи.

Глава 13

Глава 13

Две недели. Четырнадцать дней, отделявших меня от официального, публичного, окончательного возведения на престол. Четырнадцать дней, за которые империя, словно гигантский корабль, попавший в жестокий шторм, должна была если не сменить курс, то хотя бы найти в себе силы не разбиться о скалы.

После моего выступления, после превратившегося в руины храма и низвержения богов, страну захлестнула волна – кого-то ужаса, кого-то ликования, но в основном – глухого, выжидающего шока. Людям требовалось время, чтобы осознать и принять как факт, что боги – обманщики, а судьба человека отныне только в его собственных руках.

В таких условиях церемония коронации должна была стать не просто формальностью. Ей предстояло выполнить роль манифеста. Нового фундамента. Символа того, что старая эпоха с ее богами и жрецами ушла в прошлое, а новая – эпоха Разума, Воли и Стали – началась.

Традиционный сценарий был изучен, одобрен, но с одним ключевым изменением. Венец Империи на голову нового императора всегда возлагал Первожрец. Это был акт благословения, передачи власти от небес к земному правителю. Теперь этот обряд был немыслим. Более того, он был бы прямым предательством всего, что я провозгласил.

Нужна была новая фигура. Не просто уважаемый человек. Нужен был символ. Символ служения не богам, а империи. Символ долголетия, мудрости и несгибаемой силы духа, не зависящей от божественных милостей.

И такой человек нашелся. Его досье легло на мой стол одним из первых, когда я начал искать опору в старой гвардии. Константин Валерьевич Трубецкой. Старейший маг Империи. Ему перевалило за сотню лет, но, как гласили отчеты, «разум ясен, воля тверда, а магия, хоть и уступила молодости в мощности, но превосходит ее в изощренности и точности». Генерал-маг первой ступени в отставке. Участник трех крупных войн и десятков пограничных конфликтов. Его грудь была живой историей наград – от Императорского Креста За Храбрость, полученного в двадцать лет за штурм османской цитадели, до Алмазной Звезды Служения Империи, врученной ему уже при Шуйских, которых он, по слухам, откровенно презирал. Медалей было так много, что они буквально не помещались на его парадном мундире.

Но главное – его репутация. Безупречная. Он никогда не участвовал в интригах, никогда не искал личной выгоды. Вся его жизнь была отдана служению стране. Он был тем, кем должны были быть аристократы, но давно перестали. Живой легендой. И, что важно, человеком, открыто скептически относившимся к богам, считавшим, что истинная магия рождается из знания и воли, а не из молитв.

Изучив его досье, я не просто согласился с этой кандидатурой. Я был откровенно рад, что такой человек нашелся. Это был идеальный выбор.

Его пригласили во дворец. Не для пышной аудиенции, а для частной беседы в моих личных покоях. Я ждал его, стоя у камина, чувствуя странное нервное напряжение, которого не испытывал даже перед лицом богов. Трубецкой был олицетворением той самой Империи, которой я пытался управлять. Ее костью и кровью.

Дверь открылась, и он вошел. Высокий, прямой, как древко знамени, несмотря на свои годы. Его мундир, хоть и без наград, сидел на нем безупречно. Седая, подстриженная щеточкой бородка, пронзительные, ярко-голубые глаза, в которых светился живой, цепкий ум. Он не сгорбился, не опирался на трость. Он шел твердым, мерным шагом, каким, должно быть, ходил на парадах полвека назад.

– Ваше Величество, – его голос был низким, немного хриплым, но очень четким. Он склонил голову, но не поклонился. В его движении было уважение, но не подобострастие.

– Константин Валерьевич, – я вышел ему навстречу и пожал его руку. Рука была сухой, сильной, с цепкими пальцами мага. – Благодарю, что нашли время. Прошу, присаживайтесь.

Мы устроились в креслах у огня. Я приказал подать старому генералу его любимый крепкий кофе, а себе – просто воды.

– Я полагаю, вы догадываетесь, зачем я вас пригласил, – начал я, отставляя бокал.

Трубецкой улыбнулся. Его лицо, испещренное морщинами, стало похоже на старую добрую карту.

– Догадываюсь, Ваше Величество. Слухи ползут быстрее курьеров. Вы хотите, чтобы старый солдат возложил на вас корону вместо какого-нибудь надушенного жреца.

– Именно так, – кивнул я. – Церемония должна быть проведена по канону. Но этот ключевой элемент… Он должен измениться. Я не могу принять власть из рук тех, чью ложь я разоблачил. Мне нужен человек, который олицетворяет собой не небеса, а землю. Не веру, а службу. Ваша биография… Вся ваша жизнь – это и есть история империи. Ее честь. Ее совесть.

Он внимательно смотрел на меня, его голубые глаза изучали мое лицо.

– Вы сказали людям, что опоры нет ни на небе, ни на земле. Что опора – это мы сами. Сильные слова. Опасные. Вы понимаете, какую ответственность на себя взвалили?

– Понимаю, – ответил я без колебаний. – Но другого пути нет. Империя прогнила, Константин Валерьевич. Она держалась на страхе перед богами и перед Шуйскими. Я снес и то, и другое. Теперь ей нужен новый стержень. И я надеюсь, что такие, как вы, станут им.

Он помолчал, попивая кофе. В камине трещали поленья.

– Я служил Империи при трех императорах, – заговорил он, наконец. – Видел многое. И хороших правителей, и… не очень. Видел, как дух аристократии разлагается, как жрецы врут, а народ беднеет. Я уже отчаялся что-либо изменить. Считал, что доживаю свой век, глядя на агонию великого организма. А потом появились вы.

Он поставил чашку.

– Вы – ураган. Вы – землетрясение. Вы рушите все, к чему прикасаетесь. И сначала я, как и многие, счел вас просто еще одним узурпатором, только более удачливым и жестоким. Но потом я увидел ваши действия. Чистки казнокрадов. Назначения не по родству, а по уму. Вашу речь… о богах, – он покачал головой. – Это либо величайшее безумие, либо… начало чего-то нового. Воистину нового.

– А что вы думаете? – спросил я.

– Я думаю, что старые методы уже не работают, – сказал он просто. – Империя больна смертельно. И порой, чтобы спасти больного, нужно ампутировать пораженный орган. Даже если это сердце. Вы предлагаете имплантировать новое. Стальное. Рискованно. Но другого шанса, возможно, и не будет.

Он выпрямился в кресле, и в его позе вновь появилась генеральская выправка.

– Я не верю в богов, Ваше Величество. Я верю в долг. В честь. В Империю. И если мое участие в церемонии поможет укрепить ее в это смутное время, если оно покажет людям, что есть ценности выше, чем благосклонность небес… Я сочту за великую честь возложить на вас корону.

Я почувствовал, как камень спадает с души. Его согласие было не просто формальностью. Это было благословение от самой Истории. От той силы, что значила для меня куда больше, чем все боги вместе взятые.

– Благодарю вас, Константин Валерьевич, – сказал я искренне.

Мы проговорили еще около часа. Он расспрашивал меня о планах по укреплению границ, о ситуации с османами и циньцами. Его вопросы были точными, профессиональными. Он не льстил, не угодничал. Он анализировал меня, как стратег анализирует нового главнокомандующего. И, судя по тому, с каким одобрением он кивал, выслушивая мои мысли по обороне восточных рубежей, я его устраивал.

Когда он уходил, мы обменялись крепким рукопожатием.

– До церемонии, Ваше Величество, – сказал он на прощание. – Постараюсь не опозориться и не уронить корону. Старые кости, знаете ли, уже не те.

– Уверен, с вами ничего не случится, – улыбнулся я.

Дверь закрылась. Я остался один. Предстоящая коронация обрела новый, глубокий смысл. Это будет не просто смена властителя. Это будет акт передачи эстафеты. От старой гвардии, верной идее Империи, но бессильной перед лицом ее разложения, – ко мне. К тому, кто пришел не продолжать традицию, а разорвать порочный круг.

И старый генерал, чья грудь была увешана наградами за службу этой самой Империи, станет живым мостом между прошлым и тем будущим, которое я должен был построить. Если, конечно, оно у нас будет.

Покой. Это слово стало для меня таким же чужим и далеким, как «божественное благословение». Оно ускользало, как дым, едва я пытался ухватиться за него. Две недели до коронации, которые должны были быть временем подготовки к пышному ритуалу, превратились в адский водоворот, где каждый час приносил новые тревожные вести. Я сидел в своем кабинете, заваленный докладами и донесениями, и чувствовал, как стены этого золотого дворца сжимаются вокруг меня, грозя раздавить грузом неподъемной ответственности.

Я не наивный юнец. Я понимал, что мое восхождение на престол, особенно таким варварским, кровавым путем, не могло вызвать всеобщего ликования. Я ожидал сопротивления. Шепотов за спиной. Даже открытых выступлений недовольных аристократов, лишившихся своих привилегий. Но масштаб происходящего превзошел самые пессимистичные прогнозы.

Мое выступление, транслировавшееся по всей империи, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Но осколки этой бомбы летели в непредсказуемых направлениях. Оно не сплотило империю. Оно ее раскололо.

Разумовский, чье лицо все более напоминало восковую маску от постоянного недосыпа и напряжения, ежедневно докладывал сводки.

– В приграничных восточных провинциях, в городах, наиболее пострадавших от набегов мертвяков, вашу речь встретили с энтузиазмом, Ваше Величество. В Глухове и Чернигове народ сам, без всякого приказа, начал громить храмы. Жрецов изгнали, а их богатства… Частично разграбили, частично передали местным властям.

Я кивнул. Это были те, кто на своей шкуре испытал «милость» богов. Они видели, что молитвы не останавливают мертвяков. Мои слова упали на благодатную почву их собственного горького опыта.

– Однако, – голос Разумовского стал суше, – в центральных и южных земледельческих губерниях – в Киеве, в самом сердце Руси, в Курске и Воронеже – реакция противоположная. Тамошние жрецы объявили вас безбожником, лишенным благословения. На площадях собираются тысячи людей с идолами богов. Местные гарнизоны не решаются разгонять толпу. Губернаторы либо поддерживают бунтовщиков, либо бездействуют.

Я сжал кулаки. Хлебные житницы империи. Регионы, меньше всего затронутые войной и потому более консервативные, более привязанные к старому укладу. Они предпочитали верить в уютную ложь, чем в горькую правду.

– Самые тревожные вести с Севера, – продолжал Разумовский, разворачивая карту. – Рязань и Псков… они всегда были немного обособлены. Их боярские советы, опираясь на поддержку местного жречества, фактически объявили о неподчинении «узурпатору и богоборцу». Они прекратили уплату налогов в центральную казну и мобилизовали свои ополчения. Это… это уже пахнет не бунтом, а сепаратизмом.

Гражданская война. Это чудовище, которого я боялся больше, чем османских янычар или циньских «Железных Воронов», начало поднимать свою уродливую голову. Империя, которую я пытался спасти от гниения, начала рваться на части по швам, прошитым веками лживой веры.

И за всем этим, как я был уверен, стояли они. Приспешники богов, те, кого приблизил Шуйский, и кто теперь лишился своей власти и доходов.

И тот, кого они назвали «Хозяином». Невидимый кукловод, дергавший за ниточки. Он использовал религиозный фанатизм как таран, чтобы расколоть страну изнутри, пока внешние враги готовились к удару.

Я чувствовал себя полководцем, который, пытаясь отбить одну атаку, обнаружил, что его лагерь горит, часть солдат перешла на сторону врага, а в тылу вспыхнул мятеж. За что хвататься? С чего начинать? Бросить войска на усмирение мятежных губерний? Но это оголило бы границы, и османы не преминули бы воспользоваться моментом. Оставить бунты без внимания? Тогда пламя сепаратизма может поглотить все.

Головоломка казалась неразрешимой. Мне не хватало людей. Верных, преданных людей, которых можно было бы послать в эти адские точки, чтобы навести порядок не грубой силой, но и не пустыми посулами. Разумовский со своими агентами мог собирать информацию, но не мог управлять целыми провинциями. Старая гвардия… Они были сильны, но их мотивы были отнюдь не альтруистическими.

Именно они, в лице князя Волконского, и пришли ко мне с решением. Вернее, с предложением. Ценой, которую я должен был заплатить за их помощь.

Они вошли в мой кабинет без лишней помпы – Волконский, Орлов, Голицына. Их лица были серьезны, в их глазах читалась та же озабоченность, что и у меня, но под ней – холодный расчет.

– Ваше Величество, – начал Волконский, его глуховатый голос звучал как приговор. – Ситуация критическая. Мятежные губернии – это раковая опухоль. Ее нужно вырезать. Быстро. И мы готовы это сделать.

– Каким образом? – спросил я, уже догадываясь об ответе.

– Наши рода сохранили влияние и связи в этих регионах, – вступила княгиня Голицына, ее тонкие пальцы поглаживали жемчужное ожерелье. – У нас есть люди, информация, ресурсы. Мы можем мобилизовать лояльных нам аристократов, оказать давление на колеблющихся, изолировать зачинщиков. Мы можем навести порядок. Но для этого нам нужны… полномочия.

– Какие полномочия? – уточнил я, хотя все уже было ясно.

– Мятежные губернии должны быть отданы нам на кормление, – отчеканил Орлов. Его адмиральская выправка не оставляла сомнений в серьезности намерений. – Наши рода получат там вотчины. С правом самим решать все вопросы – от сбора налогов до назначения губернаторов и вершения суда. Мы станем их полновластными хозяевами. И мы гарантируем вам их лояльность и покой.

Я слушал, и во рту у меня было горько. Они предлагали мне продать душу империи, чтобы спасти ее тело. Я свергал Шуйских, которые превратили империю в свою вотчину. А теперь мне предлагали легитимизировать тот же принцип, только в пользу другой группы аристократов. Я боролся с централизацией власти в руках кучки коррумпированных сановников, а сейчас должен был раздать гигантские куски страны в частные руки.

– Вы понимаете, что это значит? – тихо спросил я. – Вы создадите государства в государстве. Со своими армиями, законами, правилами.

– Мы создадим островки стабильности в море хаоса, – парировал Волконский. – Сильную, вертикальную власть, которая сможет подавить любую смуту. Да, это будет шаг назад от единой централизованной империи. Но это спасет ее от полного распада. Выбор, Ваше Величество, не между плохим и хорошим. Выбор между катастрофой и тяжелым компромиссом.

Они были правы. Черт возьми, они были правы. У меня не было ни времени, ни ресурсов, чтобы самому усмирить пол-империи. Старая гвардия была единственной силой, способной сделать это быстро и эффективно. Но цена…

Я посмотрел на карту. Мятежные губернии были словно язвами на теле государства. Если их не прижечь, зараза расползется.

– Рязань и Псков? – спросил я.

– Орловы имеют там исторические связи и смогут привести их к покорности, – без колебаний ответил Федор Орлов.

– Киев и южные земли? – это уже был вопрос к Волконскому.

– Мой род издревле имел там владения. Мы знаем тамошнюю знать. Мы справимся.

– Центральные губернии? – я перевел взгляд на Голицыну.

– Финансовые рычаги еще никто не отменял, Ваше Величество. Мы перекроем мятежникам доступ к деньгам, и их пыл быстро поостынет.

Они все продумали. Они видели кризис и воспользовались им, чтобы урвать свой кусок. И я… я был вынужден им его отдать.

Я чувствовал вкус пепла на губах. Это была первая крупная победа «Хозяина», даже если он не прикладывал к этому руку. Он сеял хаос, а система, которую я пытался сломать, предлагала свое, прогнившее лекарство. И мне приходилось его глотать.

– Хорошо, – выдохнул я, и это слово далось мне тяжелее, чем приказ о казни Шуйских. – Готовьте указы. Рязань и Псков – в управление роду Орловых. Киев и южные земли – Волконским. Центральные губернии – под опеку Голицыных. Но… – я поднял взгляд, и вложил в него всю сталь, на какую был способен, – это временная мера. На период до стабилизации. Налоги будут поступать в имперскую казну. Имперские законы – действовать. И первое же нарушение, первая же попытка отделиться… И ваши рода разделят участь Шуйских. Ясно?

Они переглянулись. В их глазах читалось удовлетворение. Они получили то, что хотели.

– Вполне, Ваше Величество, – кивнул Волконский. – Мы – слуги империи. Мы восстановим порядок.

Они вышли, оставив меня наедине с моими мыслями и с картой, на которой теперь зияли огромные дыры, отданные в частные руки. Я продал часть империи, чтобы спасти целое. Я пошел на сделку с дьяволом в лице аристократии, чтобы победить другого дьявола – религиозный фанатизм и того, кто стоял за ним. Но это не на долго – дайте мне стабильность хоть на пару лет и я все верну обратно. Шантажировать тигра считая, что он в капкане крайне опрометчиво. Тем более, что этот капкан они сами собирались открыть.

Я подошел к окну. Город затих, но я знал, что за его пределами бушуют страсти. Где-то горят храмы, где-то льется кровь на площадях, а где-то старые аристократы уже строят планы, как обустроить свои новые феодальные владения.

Коронация через две недели. Какой в ней смысл, если я короную не императора единой державы, а верховного сюзерена над лоскутным одеялом полунезависимых уделов? Я начал войну с богами, но проигрывал войну за землю. И самый страшный враг, «Хозяин», все еще оставался в тени, его имя и цели – загадкой.

Я чувствовал, как усталость и горечь разъедают меня изнутри. Но сдаваться было нельзя. Я должен был играть в эту грязную игру. Использовать одних врагов против других. И надеяться, что когда-нибудь у меня хватит сил собрать все эти разрозненные куски обратно в единое целое. Иначе все, что я сделал, все разрушения и пролитая кровь, будут напрасны.

Глава 14

Глава 14

Воздух в моем кабинете стал густым и спертым, пахнущим старым пергаментом, пылью, воском и едкой смесью собственного пота и усталости.

Я устроил себе добровольное заточение. Сводки с фронтов – и внешних, и внутренних – лежали нетронутыми на краю стола. Сейчас они были вторичны. Прежде чем тушить пожары, нужно было найти поджигателей. Или, по крайней мере, понять схему, по которой они действуют.

Передо мной громоздились две стопки документов. Одна – официальные доклады министерств, губернаторов, военных. Другая, куда более объемная и куда более интересная, – бумаги, изъятые из поместий Шуйских. Их приносили коробками. Разумовский и его люди провели первоначальную сортировку, отсеяв явный хлам, но и того, что осталось, хватило бы, чтобы завалить слона.

Я вгрызался в них. Сначала это был хаос. Счета, расписки, частная переписка, отчеты управляющих, списки гостей на приемах, даже меню обедов. Но постепенно, по крупицам, из этого хаоса начала проступать картина. Ужасающая в своей откровенности и масштабе.

Вот расписка от некоего купца первой гильдии Сидорова о «безвозмездном дарении» в пользу «благого дела», курируемого Василием Шуйским. Сумма – астрономическая. А через несколько листов – докладная из Министерства торговли о том, что тот же Сидоров неожиданно получил эксклюзивное право на поставку зерна в три приграничные провинции, обойдя десятки других претендентов.

Вот письмо от Льва Шуйского к его кузену, написанное изысканным почерком: «…о семье Ростопчиных следует проявить заботу. Их старший сын оказался замешан в неприятной истории с контрабандой оружия. Убежден, что при должном уровне… участия со стороны наших друзей в суде, дело можно замять». А рядом – сухой рапорт: «Дело против графа Ростопчина прекращено за отсутствием состава преступления».

Строчка за строчкой, страница за страницей. Подкупы, шантаж, продажа должностей, сокрытие преступлений, манипуляции с государственными подрядами, теневые схемы отмывания денег. Это была не просто коррупция. Это была теневая система управления, существовавшая параллельно официальной, и порою куда более эффективная. Шуйские были пауками в центре этой паутины, а нитями были деньги, страх и взаимная порука.

И везде, как темный лейтмотив, мелькали отсылки к «старшим партнерам», «высоким покровителям», «тем, чье имя нельзя называть». Все дороги, даже эти теневые, вели куда-то дальше, за пределы простой человеческой жадности. К «Хозяину»? Пока это было лишь гипотезой, но зловещее слово, выжженное в памяти, заставляло искать его след в каждой строчке.

Я откинулся на спинку кресла, потер переносицу. Глаза болели, в висках стучало. Картина вырисовывалась масштабная и отвратительная. Я боролся с аристократами, с богами, а под ногами плескалось это болото, эта трясина из мелких и крупных подлостей, которая засасывала все живое. Чтобы вытащить империю отсюда, нужно было не просто сменить власть. Нужно было осушить само болото. А для этого нужны были люди. Не придворные, не генералы, а те, кто знал это болото изнутри.

И тут на помощь приходила Арина. Вернее, информация, которую она поставляла. Пока я копался в прошлом, она активно работала с настоящим.

Она являлась ко мне без стука, обычно глубокой ночью, пахнущая дымом, дешевым вином и непонятными, резкими духами трущоб. Ее глаза блестели азартом охотника.

– Ну, Михалыч, – говорила она, плюхаясь в кресло и с наслаждением отпивая вино из моего бокала, – слушай внимательно. В районе Змеиный Холм твои жандармы опять облажались. Налог на ввоз подняли, а гильдия грузчиков бастует. Но старший по гильдии, мужик по кличке Крюк, не дурак. Он понимает, что если бунт затянется, приедут войска и всех порешат. Он ищет, с кем бы поговорить. Неофициально. Я ему намекнула, что есть такие… заинтересованные лица при дворе.

Или:

– В порту шепчутся, что османские шпионы вербуют грузчиков. За золото те готовы «забыть» ящик с оружием в нужном месте. Но у старого вора по кличке Слепой, что контролирует всю контрабанду в порту, свои счеты с османами. Он их не любит. И он готов сливать информацию. За скромное вознаграждение и гарантии, что его мелкие делишки будут закрывать глаза.

Это была другая империя. Империя ночи, подполья, уголовных законов и своеобразной чести. И Арина, с ее энтузиазмом, непонятным знанием дна города и агентурной работой, была там своей. Она говорила на их языке, понимала их мотивы. Она вербовала, договаривалась, создавала сеть. Не из идейных борцов, а из тех, кем двигал расчет, страх или простая выгода. Но это работало.

Информация от нее была куда ценнее и оперативнее, чем от Разумовского. Его агенты смотрели сверху вниз, фиксируя результат. Ее люди были внутри самой системы, они видели процесс.

И я понял, что этого недостаточно. Что эта теневая сеть должна быть не просто моим хобби. Она должна стать официальным инструментом. Пусть и тщательно замаскированным.

Я вызвал Арину днем, что было для нас редкостью. Она вошла, удивленно подняв бровь, но в ее позе читалась готовность к работе.

– Арина, – начал я, глядя на нее поверх стола. – Твоя работа… она бесценна. Но она висит в воздухе. У тебя нет статуса, полномочий, финансирования. Это надо менять.

– О, – ухмыльнулась она. – Император собирается сделать скромного инженера своей девушкой?

– Хуже, – я позволил себе улыбнуться. – Я назначаю тебя на официальную должность. Тайный советник по связям с общественностью.

Она фыркнула.

– Звучит как издевательство. Какая еще общественность? Воры, бандиты и проститутки?

– Именно они и есть та самая «общественность», о которой не пишут в газетах, – серьезно сказал я. – За этой непонятной должностью будет стоять вполне реальная и важная работа. Контакты с преступным миром, низшими сословиями, теми, кто на самом деле управляет городом, когда жандармы спят или смотрят в другую сторону. Легальный статус даст тебе доступ к казенным деньгам, право требовать содействия от официальных лиц – естественно, в рамках строгой секретности. Ты будешь моими глазами и ушами там, куда не достанет взгляд Приказа Тайных Дел.

Арина задумалась, ее насмешливость куда-то испарилась.

– Сила, на которую ты можешь опереться в случае чего, – тихо проговорила она, угадывая мою главную мысль.

– Да, – подтвердил я. – Разумовский контролирует аристократию и чиновников. Старая гвардия теперь будет контролировать мятежные губернии. Но у меня должна быть своя сила. Сила улицы. Недисциплинированная, грязная, непредсказуемая, но… своя. Если все рухнет, если аристократия снова восстанет или жрецы поднимут мятеж, мне нужны будут люди, которые смогут парализовать города, перекрыть дороги, добыть информацию или… устранить неугодных. Без участия официальных структур.

Она медленно кивнула, ее взгляд стал острым, почти хищным.

– Понимаю. Легализация теневой сети. Под крышей короны. Остроумно. И чертовски опасно. Эти люди не будут служить тебе из верности. Ими движут деньги и страх.

– А ты знаешь, как с ними говорить, – сказал я. – Деньги у нас есть. Все, что нажито непосильным воровством аристократов уходит в казну. И там очень много, уж ты мне поверь. А страх… – я посмотрел ей прямо в глаза, – Страх я обеспечу. Справишься?

– Справлюсь, – без колебаний ответила она. – Только дай мне полную свободу действий. И… прикрытие. Чтобы, если что, мне было куда сбежать.

– Договорились, – я протянул ей руку, и она пожала ее с силой, удивительной для женщины.

После ее ухода я снова остался один. На столе лежали два мира. Мир Шуйских – выстроенный на бумаге, прогнивший до основания. И зарождающийся мир Арины – живой, жестокий, пахнущий потом и кровью, но реальный.

Я понимал, что играю в опасную игру. Создавая такую силу, я рисковал вырастить нового монстра. Но у меня не было выбора. Чтобы победить паутину заговоров, нужно было сплести свою. Чтобы контролировать империю, нужно было контролировать не только ее свет, но и ее тени.

И теперь, с Ариной на легальном положении, этот процесс получал новый импульс. У меня появились не просто уши. У меня появились щупальца, которые могли проникать в самые грязные и темные углы моей империи – ведь одним Новгородом ее работа не ограничивалась. И когда-нибудь, я был уверен, эти щупальца достанут и того, кто скрывался под именем «Хозяин». А пока… пока нужно было работать с тем, что есть. И надеяться, что новая паутина окажется прочнее старой.

Сводки о мятежах, донесения Разумовского, финансовые отчеты Крутикова – все это отошло на второй план, померкло перед одной-единственной, но такой важной проблемой. Проблема была маленькой, хрупкой, с огромными, полными слез глазами. И ее звали Лишка.

Определить ее в элитную Императорскую школу Искусств и Наук было моим решением. После всего, что она пережила, после склепа, мертвяков и потери семьи, она заслуживала не просто безопасности, но и будущего. А еще она была Видящей. Ее дар, редкий и невероятно ценный, нельзя было зарывать в землю. Ему нужно было дать развитие. Школа, куда ходила Настя и куда я устроил Веронику, была лучшим местом для этого.

Но я, в своей бесконечной борьбе с имперскими проблемами, упустил из виду одну простую, подлую истину. Аристократия – это не только взрослые дяди и тети, плетущие интриги в моем кабинете. Это и их дети. Маленькие, жестокие копии своих родителей, уже впитывающие яд кастовой исключительности и презрения к тем, кто «ниже».

Настя пыталась заступиться. Но Настя была императорской сестрой. Ее заступничество было приказом, который выполняли из страха. Оно не меняло сути. Оно лишь загоняло проблему вглубь. Вероника сама еще обживалась и никакого влияния не имела. Поэтому, как только Настя исчезала в своем корпусе – она старше и училась в другом конце школы, все начиналось по новой.

Шепотки за спиной, «случайно» отобранные вещи, насмешки над простой одеждой, над манерой говорить. Лишка, девочка, прошедшая через ад, оказалась беззащитна перед этим мелким, подлым террором. Она замкнулась. Ее глаза, всегда такие живые и любопытные, потухли. Она стала молчаливой, расстроенной, и по утрам все чаще придумывала причины, чтобы не идти в школу.

Разговор с директором школы, княгиней Тамарой Алексеевной Звягинцевой, был назначен. Мне было интересно встретиться с этой дамой. Говорили, она невероятно умна, прогрессивна и, что редкость для ее круга, действительно болеет за дело. Но этот разговор был делом будущего. Сейчас же нужно было решить проблему Лишки. И разговоры здесь были бессильны.

Идея, как это сделать, была глупой, мальчишеской. Но чем дольше я о ней думал, тем больше она мне нравилась. Иногда изящные решения не работают. Иногда нужен хороший, старомодный тумак. К тому же мне надо было развеяться и хоть на пару часов перестать думать обо всех проблемах.