Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Мы почти бежали по опустевшим улицам, пока не добрались до стоявшего на обочине такси. Минута переговоров, двойная ставка, и машина резко тронулась с места, увозя нас прочь от этого ада.

В машине царила тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Лишки. Я смотрел на дорогу, но видел перед собой не ее, а бесстрастные лица магов Божественной Сотни и яростные морды Трехлистника. Ненависть к первым и понимание необходимости во вторых создавали во мне гремучую, неприятную смесь.

Мы промчались по ночному городу и вскоре уже подъезжали к нужному нам району. Вышли за квартал от него, после чего я накрыл всех нас скрытом, дабы избежать ненужных взглядов. Но предосторожность была излишней – вся округа будто вымерла.

Еще пара минут, и мы добрались до дома. Мы были живы. Но мир за стенами нашего убежища стал еще опаснее. Появились не только генералы Нави, но и их заклятые враги – слуги богов. И я, Мстислав Инлинг, зажатый между этими двумя гигантами, должен был найти способ выжить и спасти сестру. И все, что у меня было – это моя воля, мои мечи и верные духи предков. Этого должно было хватить. Должно было.

Глава 18

Глава 18

Неделя. Семь долгих, тягучих дней, каждый из которых состоял из бесконечных нервных часов. Время, которое должно было работать на нас, вдруг стало предателем, сочащимся сквозь пальцы, как вода, унося с собой последние шансы на успех. В поместье царило странное, двойственное настроение. Снаружи – видимость упорядоченной жизни, кипучей деятельности. Внутри же, в моей душе, бушевал шторм нетерпения и страха.

Каждое утро начиналось одинаково. Я спускался в детинец еще до рассвета, когда звезды только начинали бледнеть на пепельном небе. Теперь это была не тренировка для усмирения тела, а наказание. Я гнал себя до изнеможения, до темных пятен в глазах и дрожи в коленях. Мечи Свет и Тьма стали продолжением моих рук, их свист в утреннем воздухе – единственной молитвой, на которую я был способен. Я отрабатывал не приемы, а ярость. Каждый удар по деревянному чучелу был ударом по стенам дворца Шуйского, каждый сгусток багровой энергии, выжигающий камень, – моим желанием испепелить тех, кто держал Настю в заточении. Но чем сильнее я напрягал мускулы, чем больше выжимал из себя магии, тем громче звучал внутри навязчивый шепот: «Ты опоздаешь. Пока ты здесь играешь в воина, с ней уже что-то случилось».

После изматывающих тренировок я шел в библиотеку, где на огромном дубовом столе были разложены все собранные нами данные о дворце, о Разумовском, о системе охраны. Я часами вглядывался в планы, выискивая несуществующие лазейки, строил и тут же отвергал десятки безумных планов. Бумага молчала. Она не могла дать мне единственного, что было нужно – уверенности.

А вокруг кипела жизнь, от которой я чувствовал себя отстраненным, как от картины за стеклом.

В западном крыле, в бывшей приемной, где теперь пахло пылью веков и озоном, работали Вега и Китеж. Они пытались совершить невозможное – вернуть Веге память. Я иногда заглядывал туда, стоял в дверях, наблюдая. Картина была сюрреалистичной. Вега сидела в центре начерченного на полу мелом защитного круга, ее лицо было искажено гримасой концентрации и боли. Китеж, его исполинская призрачная фигура, парил над ней, его руки двигались, выписывая в воздухе сложные руны из сияющей энергии. Он знал толк в древних блокировках, печатях и заклятьях усыпления разума – ведь в его время такие вещи были обыденностью.

– Глубже, – гремел его голос, звучавший как отдаленный звук надвигающейся грозы. – Это не дверь, это завал. Не пытайся ее открыть – разбирай по камушку. Ищи свое имя. Ищи запах дыма от первого костра, что ты разожгла.

От их работы веяло чем-то первобытным и опасным. Воздух в зале вибрировал, свечи на стенах гасли и зажигались сами собой. Я видел, как по лицу Веги текут слезы, хотя она сама, казалось, этого не замечала. Они копались в самых потаенных уголках ее сознания, и это было больно. Я не мешал. Эта битва была ее собственной.

В это же время в уютной маленькой гостиной на втором этаже проходили другие, куда более мирные, но не менее важные «уроки». Там Лишка занималась с Антипом. Рыжая непоседа и древний домовой, слепленный из пыли и тепла домашнего очага, казались странной парой, но их союз был поразительно эффективен. Дар Лишки – чувствовать магию, эмоции, ложь – был диким, необузданным. Он вспыхивал, как молния, и так же быстро гас, пугая ее саму.

Антип же, тысячелетиями считывавший настроения всех живых существ, переступавших порог нашего дома, стал ее идеальным наставником. Он учил ее не подавлять дар, а приручать его. Я как-то застал их за занятием. Лишка с закрытыми глазами сжимала в руке старый перстень.

– Ну? – скрипуче спрашивал Антип. – Что он тебе шепчет?

– Он… холодный, – выдохнула Лишка. – И ему грустно. Он ждал кого-то. Долго ждал. И не дождался.

Это был перстень моей прабабки, которая до последнего дня ждала с войны своего мужа, так и не вернувшегося. Лишка, не зная истории, уловила самое ее нутро. Антип довольно хмыкал, и его мохнатая борода колыхалась. Он учил ее различать оттенки чувств, отделять страх от гнева, любовь от жалости. Ее дар креп на глазах, и в то же время сама она становилась спокойнее, увереннее. В этих стенах она обретала не только крышу над головой, но и почву под ногами.

Но даже видя всю эту кипучую деятельность, я не мог унять тревогу. Все были при деле, все двигались вперед. Кроме меня. Мое дело – действие, решительный бросок – уперлось в каменную стену ожидания. Каждый вечер я выходил на постамент, где стояли Велигор и Ратибор, и молча смотрел на них, пытаясь силой воли вырвать из их безмолвных фигур хоть крупицу информации. Но они были лишь приемниками, пустыми сосудами, ждущими возвращения своих собратьев.

К концу седьмого дня мое терпение лопнуло. Оно не просто закончилось – оно взорвалось, как перегретый паровой котел. Я сидел в кабинете, глядя на пламя в камине, и понял, что больше не могу. Ожидание стало хуже бездействия. Оно разъедало меня изнутри. Мысли о Насте, о том, что она могла быть больна, напугана, что над ней могли издеваться… они становились невыносимыми.

– Хватит, – прошептал я, вставая. – Сегодня ночью. Я возьму Китежа и еще двоих. Мы найдем Разумовского, потащим его сюда, даже если придется пройти по трупам. Лучше грубая сила и риск, чем эта пытка неизвестностью.

Это было безумием. Это могло разрушить все наши планы, нас могли обнаружить, я мог погубить всех. Но бездействие грозило гибелью души. Я уже направлялся к двери, чтобы отдать Китежу новый, отчаянный приказ, как вдруг воздух в кабинете заколебался.

Не так, как при появлении Китежа – мощно и неотвратимо. Это было легкое, едва уловимое движение, похожее на струйку холодного ветра, ворвавшуюся в душную комнату. Я замер, повернувшись.

В центре комнаты, словно из ниоткуда, возникли две полупрозрачные фигуры. Велигор и Ратибор. Они вернулись. Их алые глаза горели не просто готовностью, а усталой, но твердой уверенностью. Они несли в себе ответ.

Я медленно подошел к ним, сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.

– Ну? – это было все, что я смог выжать из себя.

Велигор, всегда немногословный, сделал шаг вперед. Его призрачная рука указала на развернутую на столе карту города.

– Он – человек привычки, господин. Но привычки хитрого. Он никогда не спит две ночи подряд в одном месте. У него три основные точки: особняк в Старом Городе – там он проводит время с семьей, казармы Приказа и тайная квартира в университетском квартале. Но есть четвертое место. То, о котором не знает почти никто.

Его палец ткнул в точку на окраине города, рядом с заброшенными портовыми доками.

– Старая обсерватория. Он бывает там раз в неделю. В ночь с четверга на пятницу. Приезжает один, без охраны. Проводит там несколько часов. Сегодня как раз четверг.

Я смотрел на карту, на эту крошечную, ничем не примечательную точку. Сердце заколотилось с новой силой, но теперь это был не страх, а предвкушение охоты.

– Почему там? Почему один?

На этот раз ответил Ратибор, его голос был тише, с легким, шипящим оттенком:

– Он… коллекционирует. Не только книги. Он наблюдает. За звездами. И не только. В обсерватории есть комната. В ней… артефакты. Древние. От них пахнет старыми богами и мертвой магией. Он их изучает. Это его слабость. Его тайная страсть.

Велигор кивнул, продолжив:

– Охраны по периметру нет. Только технические средства. Чары… есть. Но старые, сложные. Не боевые. Скорее… маскирующие и предупредительные. Он ценит уединение. И кажется, к чему-то готовится.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как тяжелый камень тревоги наконец-то сдвинулся с места, сменившись холодной, острой целеустремленностью. Старая обсерватория. Ночью. В одиночестве. Это было лучше, чем я мог надеяться. Это была не случайность. Это была закономерность, которую выследили и подтвердили.

– Хорошо, – сказал я, и в моем голосе вновь зазвучала власть и уверенность. – Значит, сегодня ночью мы наносим визит вежливости князю Разумовскому. Пора нам познакомиться.

План, который созревал в моей голове все эти дни, наконец обрел четкие очертания. Грубая сила откладывалась. Наступало время точечного хирургического удара. Игры. Опасной, смертельной игры, в которой ставкой была жизнь моей сестры. Но теперь, имея на руках нужные карты, я был готов сделать свою первую ставку. Ожидание закончилось. Пришло время действовать.

Решение созрело во мне, кристаллизовавшись из тревоги и нетерпения в твердый, неоспоримый алмаз воли.

– Я пойду с тобой, – сказал я, глядя на безмолвную фигуру Китежа, застывшую у карты. – Мы вдвоем. Возьмем его быстро и чисто. Без свидетелей.

Воздух в кабинете сгустился. Китеж не шелохнулся, но его призрачная мощь, обычно сконцентрированная и подконтрольная, вдруг стала осязаемой, как давление перед грозой. Его алые глаза, горящие в полумраке, уставились на меня с непривычной, почти отцовской суровостью.

– Нет, княже, – его голос прозвучал негромко, но с той неоспоримой весомостью, что сносит любые возражения. – Ты не пойдешь.

Я почувствовал, как во мне вспыхивает знакомый огонь неповиновения. Я был главой рода. Моя воля – закон.

– Я не могу сидеть здесь, сложа руки, пока…

– Ты не будешь сидеть сложа руки, – перебил он, сделав шаг вперед. Его исполинская тень накрыла меня. – Ты… Вы будете делать то, что подобает вашему статусу. Вы – Мстислав Инлинг. Прямой потомок Инлинга Волка. По праву крови, пока узурпатор держит в застенках законную императрицу, вы – император. А императоры не ползают по темным переулкам, чтобы похищать своих же подданных, какими бы высокопоставленными они ни были.

Его слова падали, как удары молота по наковальне, выковывая во мне новое понимание. Он был прав. Не как воин, а как стратег и воевода, видевший на своем веку десятки правителей.

– Если вы появитесь там, Ваше Величество, это будет расцениваться не как похищение, а нападение, – продолжал он, не отрывая от меня пронзительного взгляда. – Вы примените силу. И даже если вы победите, вы унизите его. А униженный человек – ненадежный союзник. Он либо будет мстить, либо согласится из страха. Нам нужен не запуганный пес, а… волк в нашей стае. Пусть и старый, и с причудами.

Я молчал, чувствуя, как моя ярость уступает место холодному, безжалостному расчету. Он говорил на языке власти, которой мне так не хватало. Я был воином, привыкшим решать проблемы клинком. Китеж же был политиком и полководцем.

– Вы должны быть здесь, – его рука, тяжелая и невесомая одновременно, описала круг, очерчивая стены поместья. – В своем логове. На своем троне. Когда мы приведем его сюда, он должен увидеть не очередного заговорщика, дрожащего от страха. Он должен увидеть Власть. Древнюю, как эти стены. Неоспоримую, как смена времен года. Он должен понять, что имеет дело не с просителем, а с тем, кто имеет право требовать, приказывать. Только тогда у нас будет шанс не сломать его, а перетянуть на свою сторону. А если не согласится – убить. За неповиновение правящему роду, одно наказание – смерть.

Признание его правоты было горьким, но очищающим, как глоток крепкого вина после долгого поста. Я кивнул, смиряя свое бунтующее эго.

– Хорошо. Ты прав. Я остаюсь. Приведи его ко мне. Но… будь осторожен. Он не простой чиновник.

На лице Китежа, изборожденном шрамами, проплыла тень чего-то, похожего на усмешку.

– Мы тоже не простые, княже. Мы – тени предков. Для него это будет худшей ночью в жизни. Или лучшей. Это уж как он посмотрит.

С этим он развернулся и вышел, чтобы отдать приказы своим духам. А я остался один, осознав весь масштаб того, что мне предстояло сделать. Это был не просто арест. Это была аудиенция. Первая аудиенция императора по праву крови в его возрождающемся дворе.

Мысль была одновременно пугающей и воодушевляющей. Я вышел из кабинета и направился в самую сердцевину поместья – в Большие Княжеские палаты.

Дверь в палаты была заперта много лет. Массивный дубовый щит с железными коваными накладками скрипнул, когда я вставил тяжелый ключ и повернул его. Запах ударил в нос – не затхлости и тлена, а благородной пыли, старого воска и увядшего величия. Я шагнул внутрь.

Палаты были огромны. Высокие стрельчатые окна в цветных витражах, изображавших сцены из истории нашего рода, были плотно закрыты ставнями. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь щели, выхватывая из мрака гигантский дубовый стол для пиров, покрытый тканью, и гобелены на стенах, поблекшие, но все еще хранившие следы былого великолепия. В конце зала, на невысоком каменном возвышении, стоял он.

Трон Инлингов. Не позолоченное кресло, как у остальных князей, а монолитная глыба темного, почти черного дерева, в которое были врезаны пластины полированной стали и серебра. Спинка его была вырезана в виде вздыбленной морды волка с горящими алыми рубинами вместо глаз – того самого, что был на нашем гербе. Он был грубым, простым, но в этой простоте была мощь, уходящая корнями в глубь веков. На этом троне сидел мой отец, принимая послов и верша суд. И его отец. И дед.

Я подошел к нему и медленно провел рукой по полированной древесине. Она была холодной и живой. Я чувствовал под пальцами не дерево, а время. Историю. Долг.

– Пора просыпаться, старина, – прошептал я. – Этот мир опять нуждается в нас.

Я позвал Антипа и нескольких самых крепких слуг. Работа закипела. Мы сняли покрывала с мебели, вынесли пыль, которая копилась десятилетиями, отдраили каменные полы до блеска, начистили металлические детали трона и столового прибора. Мы не стали менять убранство, не стали вносить ничего нового. Наша задача была не создать комфорт, а пробудить память. Память о силе, которая была здесь до Шуйского, до его дворца, до всей этой мишуры.

Когда зал был готов, я вернулся в свои покои. Подошел к огромному, покрытому резьбой сундуку, что стоял в углу спальни отца. Он не открывался годами. Внутри, переложенные пучками сушеных трав, хранились не просто одежды. Это была память моей крови.

Я достал ее. Камзол из плотного, темно-серого бархата, почти черного, расшитый по вороту и манжетам серебряной нитью в виде волчьих узоров. Штаны из мягкой, но прочной кожи. Сапоги до колена из черненой кожи. И длинный, до пят, плащ из черной шерсти, подбитый темным соболем. На груди плаща был вышит тот самый герб – волк с рубиновыми глазами. Одежды сидели на мне идеально. Они не стесняли движений, но их тяжесть, их фактура, их запах старой кожи и трав – все это меняло меня. Я смотрел на свое отражение в огромном зеркале и видел не Мстислава-воина, не Мстислава-заговорщика. Я видел Князя. Императора.

Спустился в очищенные палаты. Антип уже растопил огромный камин, и пламя весело потрескивало, отбрасывая на стены пляшущие тени. Я не сел на трон. Я стоял перед ним, спиной к огню, положив руку на его резную спинку. И ждал. По бокам молчаливыми статуями застыли духи-воины – двухметрового роста, закованные в призрачную броню с обнаженными мечами. При этом выглядели они вполне себе материально.

Время текло медленно. Каждая минута была испытанием. Я прислушивался к ночи, пытаясь уловить звук приближающихся шагов, голосов, чего угодно. Проигрывал в голове возможные сценарии встречи. Что я скажу? Как буду выглядеть? Сломается ли он? Предаст ли?

И вот, далеко за полночь, когда луна уже скрылась за тучами, воздух в дальнем конце зала заколебался. Не так, как появлялись духи – резко и бесшумно. Это было медленное, натужное искривление пространства. Сперва возникла фигура Китежа, монументальная и незыблемая. За ним – Велигор и Ратибор. А между ними…

Между ними был князь Разумовский. Его руки были скованы за спиной призрачными путами из багрового эфира, но он шел с неестественно прямой спиной. Его лицо, обычно бесстрастное и холодное, как маска, было бледным, но на нем читалось не унижение, а ледяная, сконцентрированная ярость и… любопытство. Его острый, аналитический взгляд скользнул по залу, впитывая каждую деталь – гобелены, трон, горящий камин. И наконец, он остановился на мне.

Я видел, как в его глазах, умных и пронзительных, мелькнуло мгновенное замешательство, сменившееся быстрой переоценкой ситуации. Он ожидал увидеть темный подвал, пыточную, банду головорезов. Он увидел тронный зал древнего рода и человека в княжеских одеждах, в котором с первого взгляда можно было угадать власть.

Китеж, не говоря ни слова, грубо подтолкнул его вперед, к центру зала, и отступил назад, слившись с тенями у стены. Разумовский, пошатнувшись, выпрямился и поднял голову. Его взгляд встретился с моим.

Тишина в зале была оглушительной. Слышалось лишь потрескивание поленьев в камине. Я не спешил. Я дал ему время. Время осознать, куда он попал. И с кем имеет дело.

Наконец, я нарушил молчание. Мой голос прозвучал ровно и властно, заполняя собой все пространство.

– Князь Разумовский. Добро пожаловать в дом твоего императора…

Глава 19

Глава 19

– Ваше Величество, – с достоинством поклонился он.

Невысокий, чуть полноватый, с лицом эдакого доброго дядюшки, Разумовский сразу располагал к себе. Но вот глаза, в который застыла осторожность и готовность гадюки перед прыжком, лишали этот образ завершенности.

– Я смотрю, вы не удивлены, князь, увидев меня.

– Плохой я был бы глава Приказа Тайных дел, если бы не знал о вашем появлении Ваше Величество. Я искал встречи с вами и рад, что она, наконец, состоялась, хоть и таким образом…

Он слегка приподнял скованные руки, подтверждая слова.

– Искали? Я удивлен. Как и тем, что вы вообще обо мне знали. С какого времени?

– С тех самых пор, как вы разрушили базу наемников. С момента пропажи одной из Божественной Сотни. Конечно, мне об этом незамедлительно доложили, как и о том неизвестном, кто нашел базу и навел там шороха. А дальше технические моменты, не особо интересные Вашему Величеству. Мне по должности положено знать все, что происходит в империи и за ее пределами.

– Кто еще знает?

– Никто, кроме меня. Всем, кто был хоть как-то связан с этим делом, стерли память. Я сделал это лично. Уверен, пока огласка нам ни к чему.

– Нам?

– Безусловно. Я предан роду Инлингов и терпеть не могу Шуйского.

– Похвально, – пристально посмотрел я на него. – И вы вот так просто приняли факт моего существования?

– Почему же просто? Перед этим я надолго закопался в архивах в поисках любой информации о Мстиславе Олеговиче Инлинге. И нашел ее – достаточно противоречивую, но нашел. Впрочем, видя вас тут, в нашем времени, она мне кажется теперь более чем достоверной. Поэтому, когда за мной пришли ваши лю… духи, я не сопротивлялся, сразу поняв, кто они и откуда. Вот только не могу понять, где мы сейчас находимся.

– Во дворце. Старом родовом дворце Инлингов, – ответил я. Скрывать что-то не имело смысла. Все равно отсюда он выйдет, либо дав клятву верности на крови, либо вообще не выйдет.

– А где он расположен?

– Ближе, чем вы думаете. Но об этом после. Раз уж мы миновали стадию внушения, унижения и запугивания, так до них и не дойдя, предлагаю нам перейти в мой кабинет и поговорить более предметно.

– Ничего не имею против, Ваше Величество, – опять поклонился он, выражая готовность… К чему-то. Ну, к разговору точно. Но я не обманывался этим. Глава Приказа не мог быть глупым или излишне открытым человеком. Уверен, он уже в своей голове продумал различные варианты развития событий, составил на каждый план действий и сейчас решал, какому из них следовать. И меня это устраивало. Главное – результат, а уж каким методом он будет достигнут – плевать.

Поэтому я встал с трона, развернулся и пошел к двери, зная, что он последует за мной. Это было не приглашение, а приказ, которому нельзя не подчиниться.

Из теней у стены материализовались Китеж и двое других духов, вставая по бокам от Разумовского. Их молчаливое присутствие было красноречивее любых угроз.

Мы вышли из тронного зала и двинулись по длинным, затемненным коридорам родового гнезда. Я шел впереди, чувствуя устремленный в спину пристальный взгляд. Разумовский периодически с любопытством осматривался по сторонам, и я, не оборачиваясь, мог читать по едва уловимым изменениям в его дыхании, по кратким паузам в шагах, что творилось у него внутри.

Он видел перед собой не просто старый дом. Видел летопись, высеченную в камне и дереве. Стены здесь были не ровными, оштукатуренными поверхностями, а грубым, неровным бутом, сложенным предками столетия назад. Вместо ярких люстр и бра – тяжелые железные светильники-факелы, в которых горел ровный, живой огонь, отбрасывающий прыгающие тени на резные дубовые панели. Воздух был густым и насыщенным – пахло дымом, старым деревом, воском и сушеными травами, а не стерильной пылью дворцовых переходов.

Мы прошли мимо Большой галереи. Дверь была приоткрыта, и в образовавшуюся щель был виден ряд темных портретов. Лица моих предков, суровые и властные, смотрели из позолоченных рам. Их глаза, казалось, провожали нас, и я видел, как Разумовский невольно выпрямился под этим немым взглядом истории. Он, человек, чья жизнь была соткана из тайн и скрытых ходов, оказался в месте, где сама атмосфера была антиподом его мира – открытой, грубой, дышащей силой, которая не нуждалась в маскировке.

Он заметил отсутствие божественных символов. Ни образов, ни символов, ни изображений богов-покровителей, ни малейшего намека на алтарь или молельный уголок. В мире, где вера была таким же инструментом власти, как и меч, это должно было шокировать его больше, чем призрачные оковы на его руках. Его взгляд скользил по стенам, выискивая привычные знаки и не находя их. Это было молчаливое заявление, и он его, без сомнения, понимал.

Наконец мы достигли двери моего кабинета. Я распахнул ее и первым вошел внутрь. Комната встретила нас теплом камина и мягким светом настольной лампы. Здесь было меньше показного величия, но больше мощи. Массивный дубовый стол, заваленный картами и свитками, стеллажи с книгами в потертых кожаных переплетах, охотничьи трофеи на стенах – все говорило о функциональности, о месте, где рождаются решения, а не демонстрируется статус.

Я прошел к своему месту за столом и жестом указал Разумовскому на кресло напротив. Духи остались у двери, превратившись в недвижимые, но зловещие изваяния. Китеж встал по правую руку от меня, его пугающий алый взгляд был прикован к нашему гостю.

Только мы собрались начать разговор, как дверь снова открылась, и вошла Вега. Она была в своем обычном практичном одеянии – темные штаны, свободная рубаха, но в ее осанке, в ее взгляде было что-то новое, обретенное за недели работы с Китежем. Она молча кивнула мне и заняла место у камина, прислонившись к мраморной полке, ее поза была одновременно расслабленной и готовой к действию.

И вот тут на лице Разумовского произошел настоящий переворот. Маска ледяного спокойствия треснула, обнажив неподдельный, почти животный шок. Его глаза расширились, он даже на мгновение отшатнулся назад, впиваясь взглядом в Вегу.

– Вы… – его голос, обычно такой ровный и контролируемый, сломался. – Вы одна из них? Из Божественной Сотни? Я неоднократно видел вас. Но вас… вас ведь считали погибшей! Во время того инцидента с уничтожением базы наемников…

Вега молча смотрела на него. В ее глазах не было ни страха, ни признания, лишь холодное, отстраненное любопытство, будто она изучала редкий экспонат.

– Боги, – прошептал Разумовский, и в его голосе прозвучало нечто, граничащее с суеверным ужасом, – они так просто не отпускают своих слуг. Их воля… их воля незыблема. Что помешало им вернуть вас? Что смогло разорвать эту связь?

Его взгляд медленно, с растущим недоумением, перешел с Веги на меня. Он видел, что она здесь не пленница. Она была здесь своей. И тогда все паззлы в его голове, должно быть, начали складываться в ужасающую, немыслимую картину. Отсутствие божественных символов. Мое презрительное молчание о богах в течение всего нашего короткого разговора и «экскурсии». И вот – одна из самых перспективных магов Божественной Сотни, живая, невредимая и, судя по всему, свободная от их влияния, находящаяся под крылом человека, который объявил себя императором по праву крови.

Он ничего не понимал. Весь его мир, построенный на иерархии, на силе богов, на незыблемости установленного порядка, рушился на его глазах. Он, начальник Тайного Приказа, человек, который знал все секреты империи, оказался в полной тьме. И источником этой тьмы был я.

Я откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди, и позволил себе усмехнуться. Легкая, почти невесомая улыбка тронула мои губы. Я читал его как открытую книгу. Видел, как в его остром уме сталкиваются несовместимые факты, как он пытается найти логику в том, что ломало все его представления о мире.

– Григорий Андреевич, – сказал я мягко, наслаждаясь моментом. – Кажется, у нас с вами много тем для обсуждения. И я полагаю, теперь вы понимаете, что правила игры изменились. Кардинально.

Он смотрел на меня, и в его глазах уже не было холода змеи. Был жгучий, ненасытный интерес ученого, нашедшего артефакт, не подчиняющийся известным законам физики. И был страх. Глубокий, животный страх человека, стоящего на краю пропасти и понимающего, что все, во что он верил, возможно, было ложью.

И это было именно то, чего я хотел добиться. Сломать его не силой, а знанием. Показать ему, что существует сила, стоящая выше его богов. Сила моего рода. И теперь он был готов слушать. По-настоящему слушать.

Тишина в кабинете была густой, наэлектризованной. Она висела между нами, как туго натянутая струна, готовая лопнуть от первого же неверного слова. Я наблюдал, как в глазах Разумовского бушует буря – шок от увиденного, крушение картины мира, жгучее любопытство и тот самый, знакомый мне по себе, страх за близкого человека. Он был загнан в угол, но его ум, отточенный годами интриг, уже искал выход. Искал новую опору в этом рушащемся мире.

Я не стал давать ему опомниться. Не стал играть в кошки-мышки. Прямота сейчас была куда более мощным оружием, чем любая хитрость.

– Григорий Андреевич, давайте отбросим церемонии, – начал я, его имя на моем языке звучало как признание его статуса, но не как подобострастие. – Вы понимаете, почему вы здесь. Вы знаете, кто я. И вы, как никто другой, знаете, что творится во дворце.

Я сделал паузу, давая ему проглотить эту информацию.

– У меня одна цель. Я хочу забрать оттуда свою сестру. Императрицу Анастасию. Пока она в лапах Шуйского, она – заложница. Игрушка в его грязных играх. Я верну ей свободу. А потом… потом мы поговорим о троне. Но сначала – она должна быть в безопасности.

Разумовский даже не моргнул глазом. Его взгляд стал острым, профессиональным. Из человека, переживающего животный ужас, он в мгновение ока превратился в начальника Приказа Тайных Дел, анализирующего боевую задачу.

– Попасть во дворец незамеченным, – произнес он задумчиво, – и вывести оттуда живого, да еще и самого охраняемого человека. Это… амбициозно.

В его голосе не было насмешки, лишь проговаривание задачи.

– У меня есть ресурсы, – кивнул я в сторону безмолвных духов и Китежа. – И информация. Мы знаем, где ее держат. Северная башня. «Совиное Гнездо». Мы знаем про старый водосток. Но есть проблема. Мертвый эфир. Охранные чары, которые могут ослабить моих людей. Мне нужны гарантии, что они сработают. Мне нужны точные данные. И, что важнее, мне нужно окно, когда Шуйского не будет во дворце. Не все же время он сидит там. Тогда мы и ударим.

Разумовский слушал, пальцы его рук, освобожденных от оков, бесшумно барабанили по ручке кресла. Казалось, он взвешивает каждое слово на невидимых весах.

– Водосток… да, теоретически он проходим. Но это лотерея. Один скрип, один скатившийся камушек – и тревога. Что касается чары… – он покачал головой, – это личная магия Шуйского, переплетенная с древними защитами дворца. Даже я не знаю всех ее нюансов. Это риск.

Князь замолчал, и в его глазах зажегся тот самый холодный, циничный огонек, который я и надеялся пробудить своими словами.

– Есть куда более простое решение, – наконец высказался он, и его голос стал тише, но тверже. – Убить Шуйского. Это сложно, но возможно. Раньше я бы не рискнул пойти на подобный шаг, справедливо опасаясь народных волнений, но сейчас ситуация в корне поменялась…

Воздух в кабинете, казалось, застыл. Даже пламя в камине перестало потрескивать. Я видел, как Вега у двери напряглась, а Китеж, стоящий за моим плечом, издал низкий, одобрительный гул, похожий на отдаленный раскат грома.

– Ваши… призрачные воины, – Разумовский кивнул в сторону духов, – вполне себе могут это сделать. Проникнуть в его покои ночью. Тихо. Чисто. Без лишнего шума. Регент мертв – дворец в панике, охрана дезориентирована. В воцарившемся хаосе можно будет выкрасть кого угодно. Это быстро. Это эффективно. И это будет решением проблемы в корне, а не борьбой с ее симптомами.

Логика была железной. Прямой, как удар копья. И чертовски соблазнительной. Мысль о том, чтобы раз и навсегда покончить с этим узурпатором, с человеком, из-за которого мой род оказался на грани вымирания, заставляла кровь стучать в висках. Я видел по глазам Китежа, что он всей душой за этот план. Это был его язык. Язык войны.

Я закрыл глаза на секунду, отгоняя кровавые видения. Я представлял себе не смерть Шуйского, а другое. Темную спальню. Призраков, сжимающих оружие. И… возможность провала.

– Нет, – сказал я тихо, но так, чтобы мое слово прозвучало окончательно. – Это слишком большой риск.

Разумовский изумленно поднял бровь, словно говоря: «Риск? С такими бойцами?»