Текст книги ""Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Рафаэль Дамиров

Глава 17

Глава 17

Левашов-старший вгляделся в меня пристальнее. Но теперь он увидел не одежду, а осанку. Не лицо, а взгляд. Взгляд хозяина. Его собственное наглое лицо начало медленно менять выражение. Уверенность сменилась недоумением, потом растущим, леденящим душу узнаванием. Он отшатнулся, будто увидел призрак.

– Ваше… Ваше Императорское Величество… – выдохнул он, и его голос стал тонким, визгливым.

Левашов рухнул на колени, дергая за рукав ошеломленного сына, который с секундным запозданием последовал его примеру, ударив коленями о каменный пол.

В комнате снова воцарилась тишина, но теперь иного свойства. Тишина благоговейного, панического ужаса.

Я молча смотрел на них, на этих двух ничтожеств, распластавшихся передо мной. Все мое нутро презирало их. Они были частью презираемой мной системы, тем сором, что всплывает наверх при любом дворе, паразитами, пьющими соки из тех, кто слабее.

– Встаньте, – сказал я с ледяным спокойствием. – Вы пачкаете пол.

Они поднялись, не смея поднять на меня глаз. Левашов-старший дрожал мелкой дрожью.

– В-ваше Величество… Мы… Мы не знали… Мы не могли предположить…

– Очевидно, – перебил я его. – Иначе вы бы не посмели даже близко подойти к этому дому. Ваше дело с баронессой Ткеладзе – закрыто. Ваши долговые расписки – аннулированы. Ваши притязания на руку ее внучки – забыты, как дурной сон. Ясно? Тогда я прощу то, что вы меня оскорбили. Или вы можете встать в позу, начать кричать о своих правах – и тогда будем решать наш конфликт на ближайшей магической арене или в подвалах Приказа Тайных Дел. Что вы выбираете?

Мой тон не оставлял места для дискуссий. Это был не вопрос, а приговор.

– Ясно, Ваше Величество! Совершенно ясно! – закивал Левашов, готовый провалиться сквозь землю. – Мы… Мы сразу уходим… и больше никогда…

– Правильный выбор, – я медленно прошелся перед ними, и они замирали при каждом моем шаге. – И еще одно. Если я услышу, что вы или кто-либо из ваших людей причинили баронессе или ее внучке малейшее беспокойство, если по городу поползет хоть один слух о сегодняшнем визите, о том, что вы видели тут меня… Вы познакомитесь с каторжными рудниками Нерчинска поближе. Ваш сын – тоже. Я понятно объясняю?

Их лица стали землисто-серыми. Они поняли. Поняли прекрасно.

– Теперь исчезните. И забудьте дорогу сюда.

Они бросились к выходу, спотыкаясь и толкая друг друга, словно за ними гнался сам дьявол. Скрип двери, и они пропали, оставив после себя лишь запах страха и унижения.

Я обернулся. Баронесса Нана смотрела на меня с таким благоговением, будто я был самим Основателем рода, сошедшим с небес. София же стояла, прислонившись к косяку двери, и смотрела на меня иными глазами. В них не было ни страха, ни подобострастия. Было понимание. Понимание той цены, которую я только что заплатил, обнажив перед ней свою истинную суть. Цены власти, страшной и безжалостной.

– Простите, – тихо сказал я ей. – Иногда иначе нельзя.

Она медленно покачала головой.

– Вам не за что извиняться. Вы… вы сдержали слово. Вы освободили меня.

В ее голосе была не только благодарность. Было осознание. Осознание того, что мир куда сложнее и страшнее, чем она думала. Но и то, что в нем есть силы, способные противостоять этому ужасу. И одна из этих сил сейчас стояла перед ней.

Я подошел к окну. Улица была пуста. Стервятники улетели. Ветер, уже не северный, а теплый, кавказский, шелестел листьями старого платана во дворе. Он приносил запах горных трав, нагретой солнцем черепицы и… свободы.

Я чувствовал ее взгляд на своей спине. Чувствовал, как бьется ее сердце. И понимал, что моя миссия здесь не закончена. Она только началась.

Убийца выполнил свою грязную работу. Император разобрался с назойливыми просителями. Но что теперь скажет ей Мстислав? Не император. Не волхв. Просто мужчина, который нашел в хрупкой грузинской дворянке то, чего не было во всех дворцах и на всех полях сражений – отголосок своей наивности, веры в людей, потерянной совсем недавно.

Я обернулся к ней. И в этот раз улыбка, что тронула мои губы, была настоящей. Уставшей, печальной, но настоящей.

– Ну что, София, – сказал я. – Теперь, когда стервятники разлетелись, давай, наконец, поговорим. О тебе. О твоей судьбе. О том, чего хочешь ты. А не они.

Мгновения тишины, наступившей после бегства Левашовых, были густыми и сладкими, как мед. Они разлились по залу, залечивая собой следы грубого вторжения и страха. И в этой тишине вдруг послышался отчаянный, сдавленный шепот баронессы Наны:

– Ваше Императорское Величество… Мы… мы… простите нас!

Я обернулся. Старуха стояла, прижимая дрожащие руки к груди, и ее лицо выражало такую панику, будто она случайно приютила у себя в доме чудовище, а не императора. Ее мир, только что перевернутый моим явлением, теперь рушился под грузом придворного этикета, который, как я понимал, был для нее такой же абстракцией, как законы небесной механики.

– Мы встречаем вас в таком убожестве! Без хлеба-соли! Без достойной трапезы! София, дитя мое, да мы в простых платьях и выглядим неподобающе!!!

Она устремилась к Софии и, схватив ее за руку, потащила прочь, в глубину дома, бормоча что-то о «нашем самом лучшем, что осталось» и про «хоть сережки, те самые, фамильные». София на мгновение встретилась со мной взглядом, и в ее глазах я прочел извинение, смешанное с легкой растерянностью от бабушкиной суеты. Она позволила увести себя, бросив на прощание короткий, почти неуловимый взгляд, в котором читалось: «Я скоро вернусь».

И началась возня. Из каких-то потаенных углов, из-за потертых портьер появились двое слуг – древний, седой, как лунь, мужчина с лицом, будто вырезанным из горного камня, и молодая, испуганная девушка-грузинка с огромными, как у серны, глазами. Видимо, те самые, что не бросили семью в беде.

Баронесса, уже из другого помещения, выкрикивала им отрывистые, взволнованные приказания на их родном языке. Слышалось позвякивание посуды, скрип отодвигаемого стола.

Я остался один в гостиной. И позволил себе то, что редко позволял – расслабиться. Уголки моих губ дрогнули в легкой, почти незаметной усмешке. Эта суета, этот панический ужас перед несоответствием «приличиям» – все это было так далеко от кровавых интриг Стамбула, от давящего груза короны, от вечного ощущения, что за тобой наблюдают тысячи глаз. Здесь это было… по-домашнему. Живо. Настоящее.

Я прошелся по комнате, позволив взгляду скользнуть по потертому бархату кресел, по потускневшим портретам предков на стенах – гордых мужчин в чохах и женщин в изящных головных уборах. Здесь пахло историей. Не великой, имперской, а частной, семейной. Историей упадка, достоинства и тихой грусти. И на фоне этого всего мое появление ссокрушительной, абсолютной властью было подобно падению метеорита в огород к мирным крестьянам.

Подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и прислонился лбом к прохладному стеклу, оглядывая все, что видел. Поместье Ткеладзе. Оно не просто обеднело. Оно уснуло. Уснуло каменным сном, вцепившись в крутой склон над Алазанской долиной, словно последний орёл, чьи когти окостенели в момент смерти. Сюда вела старая дорога, прорезанная дождём и овцами, извивающаяся меж корней вековых дубов, ставших серыми и корявыми от времени и ветров.

Главный дом, некогда белоснежный, как ледник Казбека, теперь носил на себе шрамы прожитых столетий. Штукатурка осыпалась, обнажив грубый, тёплый камень таушети. Резные деревянные галереи-арбази скривлены, их некогда витиеватые орнаменты, похожие на застывшие виноградные лозы, сломаны и почернели от влаги. Стекла в высоких стрельчатых окнах мутны, некоторые забиты фанерой, и сквозь одно из разбитых окон дикий плющ запустил свои зелёные щупальца внутрь, как бы заявляя о своих правах.

Черный конь, над которым были скрещенные мечи – герб Ткеладзе, высеченный над дубовой дверью с выщербленным львиным молотком, почти стёрся, и лишь тень былого величия угадывалась в его контурах.

Возле стены прислонилась сакля для слуг, её плоская крыша давно просела. Рядом – полуразрушенная марани, винный погреб. Его каменные давильни-сацнахели пусты, лишь паутины, как саваны, покрывают их. Но в воздухе, густом и прохладном, всё ещё висит едва уловимый, кисло-сладкий дух давно выпитого молодого вина – призрачная память о пирах, когда в этих стенах звенели тосты и пели застольные песни.

Внутри дома царил полумрак и запах старины – смесь воска, старого дерева, пыли и сухих трав. В просторном, почти пустом зале с паркетом, истоптанным до серого дерева, стоит огромный камин. На его полке – фамильное серебро, некогда сиявшее, а ныне покрытое густой патиной времени. На стенах – портреты предков. Суровые мужчины с усами калами и в черкесках, сжимающие рукояти кинжалов, женщины в расшитых золотом одеждах, с глазами, полными гордой печали. Их взгляды, написанные маслом, кажется, следят за каждым твоим шагом, вопрошая: «Кто ты, и почему наш род опустился до такого?»

В углу, на постаменте, стоял доспех последнего барона, участвовавшего в боях при Шамхоре, как гласили надписи на русском и грузинском. Ржавчина проела сталь, и паутина свила себе дом в прорезях шлема. Напротив – гигантский, в три обхвата, сундук-сандохи, окованный железом. В нём, наверное, до сих пор хранятся старые грамоты, выцветшие от времени шелковые платья.

Но поместье живёт. Не роскошью, а тихим, упрямым бытием. А над всем этим – величавый, неизменный вид из окон. Бескрайняя, утопающая в сизой дымке долина, виноградники, уходящие к самому горизонту, и вдали – величественные, заснеженные вершины Кавказа. Они были здесь до закладки первого камня в фундамент поместья, и будут здесь, когда его последний камень рассыплется в прах. Они – единственные, кому теперь по-настоящему принадлежит эта земля и эта каменная сказка о былой славе, имя которой – Ткеладзе.

А где-то там, за тысячу километров, лежала Россия, Новгород с его бесконечными проблемами, дворцами, интригами Разумовского и вечными намеками сестры Насти. Здесь же, в этом полуразрушенном тифлисском особняке, было тихо. И я мог, наконец, выдохнуть.

И именно в этой тишине, пока дамы переодевались, а верные слуги накрывали «немудреный стол», ко мне подкрался тот самый вопрос, который я от себя упорно отгонял, начиная с того самого момента в поезде. А чего ради, собственно, я все это затеял?

Зачем я, Мстислав Инлинг, чья воля двигала армиями и решала судьбы народов, ввязался в судьбу одной-единственной девушки из обедневшего грузинского рода? Почему образ ее испуганных, но полных внутренней силы глаз преследовал меня даже в самые жаркие минуты стамбульской резни? Почему я, слетав на юг, как гордый орел, чтобы перевернуть политическую карту мира, теперь стоял здесь, в этом захудалом дворике, распушив хвост, как павлин, и с глупой ухмылкой слушал, как где-то наверху скрипят половицы под ее легкими шагами?

Ответ пришел не сразу, будто не решаясь открыть мне глаза на мои мысли, загнанные глубоко внутрь меня. Я хочу, чтобы она была рядом.

Вот так вот просто. Чтобы ее тихий голос нарушал гнетущую тишину моих личных покоев. Чтобы ее спокойное, полное достоинства присутствие стало островком нормальности в море безумия, что зовется троном. В ней не было ни капли раболепия, которое я видел в каждом взгляде при дворе. Не было и того подобострастного страха, что я только что наблюдал у Левашовых. Она видела во мне сначала просто человека. И я, к своему удивлению, отчаянно хотел, чтобы кто-то продолжал видеть во мне человека, а не только императора или воина.

Но тут же, как стервятники, налетели холодные, рациональные мысли. У меня уже были женщины. Арина, дочь наместника Москвы, та самая «вольная пташка». Наша связь – это игра, взаимовыгодный союз амбиций и страсти. Она сильна, независима и не требует от меня ничего, кроме моего внимания, когда оно ей нужно. Она – мои глаза и уши в Нижнем городе, ее острый язык и бесстрашие мне дороги.

И Вега. Преданная, тихая Вега, чья жизнь оборвалась в тот миг, когда я ее нашел, и чье новое существование было всецело связано только со мной. У нее нет ничего, кроме меня. Она – моя тень, мой страж, моя боль и моя ответственность. Она никогда не ревнует, не требует, ее любовь – это абсолютная, безоговорочная преданность.

Примут ли они еще одну? Сможет ли между ними возникнуть хоть какое-то подобие мира? Арина, с ее колким умом, наверняка поднимет меня на смех. А Вега… Она просто будет молча страдать и от этого станет еще тише.

И самый главный, самый непреодолимый камень преткновения – брак. Мне уже на это намекали, причем достаточно прозрачно, и хитрый лис Разумовский, и моя любимая, но непреклонная в вопросах долга сестра Настя. Первый брак императора не может быть браком по любви. Это династическая сделка, цемент для союза с одной из европейских держав. Моя личная жизнь – разменная монета в большой политической игре. Жениться на Софии, сделать ее императрицей… Это невозможно. Об этом не могло быть и речи.

Но… второй женой? Третьей? Взять бедную баронессу во дворец и поднять ее над всеми – у нас такое порой случалось. Пока неофициально, в статусе наложницы, но… Сделать официальной фавориткой. Содержанкой. Невестой без титула.

Мысль о том, чтобы предложить Софии Ткеладзе, потомственной дворянке, пусть и обедневшей, подобную роль, вызвало во мне волну жгучего стыда. Это было бы оскорблением. Оскорблением ее достоинства, ее гордости, того самого света, что я в ней увидел.

Я сжал пальцы, снова ощущая на коже призрачную прохладу ее руки. Нет. Так нельзя. Я вырвал ее из одной клетки, чтобы предложить другую? Более позолоченную, но все же клетку?

Гордая дочь Кавказа, воспитанная на историях о подвигах предков… Согласится ли она вообще на любое предложение от меня? После того, как я предстал перед ней не купцом, а императором? После того, как она увидела, как сокрушающе действует моя власть? Не испугается ли она теперь меня по-настоящему? Не увидит ли в моем интересе лишь прихоть и похоть повелителя, желание присвоить еще одну диковинку для своей коллекции?

В соседней комнате, в столовой, послышался осторожный звон хрусталя. Стол, должно быть, готов. Скоро она вернется. Переодетая. Приведенная в порядок. И ее взгляд, тот самый, что видел во мне спасителя, а потом – владыку, будет искать ответы на все те вопросы, что сейчас роятся в моей голове.

Я откинулся от окна и глубоко вздохнул. Все теории, все планы и политические расчеты разбивались о простую и необъяснимую реальность – я хотел, чтобы эта девушка осталась в моей жизни. А как – не знал, и что она ответит – не представлял.

Рассудок твердил о невозможности, о сложностях, о династических долгах. Но внутри, в той части меня, что оставалась просто Мстиславом, а не императором, зрело упрямое, иррациональное решение. Нужно просто спросить. Сказать ей все. Как есть. Без масок, без интриг. Предложить ей выбор. И принять ее решение, каким бы оно ни было.

Примут ли ее другие? Сможем ли мы найти общий язык? Что скажет двор? Все это было туманом, сквозь который я не видел дороги. Но первый шаг нужно было сделать здесь и сейчас. В этой самой комнате.

Я выпрямил плечи, снова ощущая на себе невидимую, но привычную тяжесть ответственности. Отдых закончился. Пришло время для нового, куда более сложного разговора. Гораздо более опасного, чем любая схватка с мертвяками или переговоры с визирями. Исход его был для меня важен, как ничто другое.

Последней мыслью перед тем, как за дверью послышались легкие, но уже уверенные шаги, была: «Посмотрим, что она скажет…»

Глава 18

Глава 18

Дверь, ведущая в гостиную, еле слышно скрипнула, открывшись с почтительным, но все же с хорошо различимым усилием.

Я оторвался от задумчивого созерцания потрескавшейся штукатурки на стене и обернулся. И на мгновение дыхание застряло у меня в груди.

Они стояли на пороге – две фигуры, воплощавшие собой целую эпоху угасания и несгибаемой гордости. Баронесса Нана, облаченная в платье из темного, почти черного бархата, расшитого потускневшим от времени золотым шитьем. Очевидно, это был парадный наряд времен ее молодости. Платье сидело на ней чуть мешковато, выдавая исхудавшее за годы лишений тело, но осанка была безупречно прямой, как у тиса, а на отвороте поблескивала старинная серебряная филигранная брошь. Седые волосы баронессы были убраны в строгую, но изящную прическу, а на ее лице застыла сложная смесь верноподданнического подобострастия и непоколебимого родового достоинства.

А рядом – София. Девушка была в платье цвета спелой вишни, простом по крою, но оттого лишь лучше подчеркивавшем ее хрупкую, изящную фигуру. Ткань была чуть потертой на сгибах, и я заметил аккуратно заштопанную крошечную дырочку на рукаве. Но это не имело ни малейшего значения. Ее темные волосы, еще слегка влажные от умывания, были заплетены в тяжелую косу, ниспадавшую на спину, отдельные прядки завивались на висках, а на открытой, беззащитной шее красовалась тонкая серебряная цепочка с небольшим темным камнем – лазуритом, как я понял. Она не смотрела на меня, ее взгляд был опущен, а пальцы слегка теребили край широкого поясного кушака. Но когда она подняла ресницы, я увидел в ее глазах не испуг, не робость служанки перед господином, а смущенную собранность равной, застигнутой врасплох визитом столь высокого гостя.

– Ваше Величество, – запинаясь, начала Нана, кланяясь с несколько деревянной церемониальностью, – Мы… мы осмелились… Рады приветствовать… Извините за неподобающий вид….

– Баронесса, – мягко, но твердо прервал я ее, – прошу вас, забудьте на сегодня о титулах. Давайте просто поужинаем. За одним столом. Как друзья. Или как хорошие старые знакомые. Зовите меня просто Мстислав. Или Мстислав Олегович – как вам будет удобно.

Я подошел к Софии и протянул ей руку, приглашая даму к столу. Она колебалась лишь мгновение, затем ее тонкие, прохладные пальцы легли на мою ладонь. Легкий румянец залил ее щеки.

Я почувствовал странный, почти юношеский трепет от этого прикосновения. Эк меня накрыло-то! Сам себе удивляюсь. Уж сколько лет живу, а чувствую себя как юный отрок, что впервые дотронулся до предмета своего обожания.

Другую руку с церемонным полупоклоном я предложил баронессе Нане. Так и проводил обеих растерявшихся от внимания императора дам к столу, накрытому в небольшой, явно редко используемой комнате.

Он и впрямь оказался «немудреным», но изысканным в своей простоте. Скатерть, хоть и старая, была чистой, накрахмаленной и выглаженной до хруста. Посуда – фамильное серебро, хоть и потускневшее от времени, но оттого казавшееся еще более благородным. Запахи, доносившиеся из кухни, заставляли дрожать от нетерпения даже мои, избалованные дворцовыми поварами рецепторы. Нет, в обыденной жизни я предпочитаю простую пищу, но никогда не отказываюсь попробовать при случае что-то новое.

Мы замешкались у накрытого стола. Нана попыталась определить меня во главу стола, но я с мягкой настойчивостью усадил туда ее, а сам занял место по правую руку от нее. София устроилась напротив меня.

Да, по статусу я был намного выше баронессы, но в принципе никогда этим не кичился, не собирался и сейчас. Да и вообще, мне все равно, где сидеть – мы не на официальном приеме во дворце, где подобных условностей не избежать.

Первые минуты прошли в тягостной, церемонной неловкости. Нана пыталась вести светскую беседу, пространно справлялась о здоровье моей «августейшей сестры», рассуждала о «видах на урожай в центральных губерниях», отчего сама же краснела, понимая, что ее заносит в какую-то не ту сторону.

София больше молчала, лишь изредка бросала на меня быстрые, испытующие взгляды. Когда наши глаза встречались, она тут же отводила свой взгляд, а румянец на ее щеках становился ярче. Меня это нисколько не раздражало. Напротив, это выглядело бесконечно мило и… живо.

Наконец, начали подавать блюда. Старый слуга, которого звали Гоча, с каменным, непроницаемым лицом, и перепуганная девушка-горничная (руки которой так сильно дрожали, что я всерьез боялся за целостность блюд) вносили их с такой торжественной серьезностью, будто обслуживали пир на тысячу персон.

– Попробуйте хинкали, Ваше Вели… Мстислав Олегович, – поправилась Нана, указывая на большие тарелки с чем-то, напоминавшим вареники, но явно являвшимся кулинарным шедевром. – Прошу вас, оцените… Купаты… Сациви… Аджапсандали…

Одно за другим звучали красивые, певучие названия, ничего мне не говорившие, но совершенно точно обещавшие неизведанный прежде гастрономический восторг. И они не обманули. Вкус каждого был по-своему ярким, пряным, насыщенным. Это была еда гор – простая, сытная, но с древней, утонченной душой. Я ел с непритворным удовольствием, хваля каждое блюдо, и видел, как с каждым моим восторженным словом на лице Наны тревога сменялась тихой, горделивой радостью, а София начинала понемногу оттаивать.

Но главным открытием стало вино. Его принес Гоча в простом глиняном кувшине и разлил в такие же грубые, но изящные кубки.

– Это наш, ткеладзевский виноград, Ваше… Мстислав Олегович, – с гордостью сказала Нана. – Из последнего удачного урожая. Мы его называем «Мзис Сачукари» или «Дар Солнца», если по-русски.

Я отпил. Напиток был не похож на тяжелые нормандские или сладкие фракийские вина, к которым я привык. Он был легким, почти прозрачным, с цветочным ароматом и нежным, обволакивающим вкусом, в котором угадывались нотки дикого миндаля и горного солнца. Но уже после второго глотка я почувствовал, как по телу разливается приятная теплота, а в голове возникает легкий, звенящий шумок. Вино было коварным. Оно не оглушало сразу, а подкрадывалось мягко и незаметно, развязывая язык и согревая душу.

Я отставил кубок, мысленно дав себе строгий наказ – злоупотреблять этим искусителем никак нельзя. Не сегодня. Однако его вкус показался мне знакомым. Впрочем, я могу и ошибаться – тонким ценителем вин я никогда не был и довольно прохладно относился ко всяким горячительным напиткам, предпочитая чай или свежевыжатый сок.

Разговор, наконец, потек естественнее. Они, жившие вдалеке от столицы, жадно ловили новости о жизни империи. Я, опустив все войны, заговоры и грязь большой политики, принялся рассказывать нелепые, комичные случаи из жизни новгородской аристократии. О графе Олсуфьеве, который, увлекшись спиритизмом, пытался вызвать дух Ивана Инлинга, по прозвищу Грозный, чтобы спросить у него рецепт любимых расстегаев, и в итоге напугал до полусмерти собственную супругу. Дух явился и, матерно всех обругав, пригрозил казнью, после чего исчез. О княжне Оболенской, выигравшей в карты у пьяного посла Персии его ручного гепарда, и о том, как теперь животное терроризирует ее кошек и лакеев…

София сначала улыбалась сдержанно, потом засмеялась тихо, а далее, когда я с убийственной серьезностью изобразил лицо протрезвевшего персидского посла, обнаружившего пропажу питомца, ее смех зазвучал громко и звонко, словно ручеек, сорвавшийся с горной кручи.

– … Он потом ко мне, помню, жаловаться приходил – мол, обманули его, такого доверчивого. На это я посоветовал меньше пить и не садиться играть в карты в пьяном виде. Да и вообще не играть – азартные игры до добра не доводят. Ушел он недовольным и, несмотря на мое предупреждение, явно горел желанием отыграться…

И непринужденный смех Софии, сопровождавший мой рассказ, показался мне дороже всех оваций в тронном зале. Даже Нана позволила себе снисходительную улыбку, покачивая головой.

Но вот тарелки были пусты, кубки допиты. Смех стих, оставив после себя комфортную, задумчивую тишину. Гоча и девушка бесшумно убрали со стола и удалились. В воздухе повисло невысказанное, главное. Все мы понимали – легкомысленным беседам пришел конец. Пришло время говорить о том, ради чего я, собственно, здесь. И все мы знали, что это касается Софии.

Она сидела, опустив глаза, ее пальцы нервно переплелись на столе. Нана смотрела на меня с тревожным ожиданием. Я отпил последний глоток того самого коварного вина, чувствуя, как его тепло придает мне решимости. Пора. Пора заканчивать с пустыми разговорами и переходить к делам. К единственному, что имело для меня в этом доме значение.

Я отодвинул свой кубок, звук стекла о дерево прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Затем я перенес свой взгляд на Софию. Прямой, открытый, без тени императорского величия или светской игры.

– Так ты не ответила на мой вопрос, София, – обратился я к замершей от моего вопроса девушке. Мой голос прозвучал тише, но в нем не было и тени снисхождения. – Чего ты сама хочешь?

Она подняла на меня глаза. В них не было страха. Была глубокая, сосредоточенная серьезность. Весь наш ужин, весь этот вечер был лишь прелюдией к этому единственному, самому важному моменту. И теперь он настал.

Тишина, последовавшая за моим вопросом, стала тягучей и плотной, как смола. Она вобрала в себя тиканье старых часов в углу, прерывистое дыхание Наны и даже, казалось, заглушила шум города за стенами особняка. София сидела, уставившись на свои пальцы, сплетенные в тугой узел на коленях. Я видел, как под тонкой кожей ее век пульсирует жилка, как напряжены мышцы ее изящной шеи. Она была похожа на струну, которую вот-вот сорвет отчаянным аккордом.

И она сорвала. Глубоко вздохнув, будто ныряя в ледяной омут с головой, она подняла на меня взгляд – темный, прямой, лишенный всякого лукавства или кокетства.

– Я хочу быть с тобой.

Слова прозвучали тихо, но с такой обжигающей искренностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. В них не было подобострастия, не было расчета на милость императора. Это было заявление. Факт. Простой и неоспоримый, как восход солнца.

Рядом раздался резкий, придушенный вздох. Нана в ужасе смотрела на внучку, ее лицо вытянулось.

– София! – вырвалось у нее, переполненной светского ужаса. – Как можно так… прямо!

Меня эти условности, театр приличий, которые были второй кожей для таких, как Нана, в этот миг не интересовали абсолютно. Я услышал то, что хотел услышать. То, на что даже не смел по-настоящему надеяться. В груди что-то ёкнуло – горячее и острое, как тот острейший нож, что не раз оказывался в теле врага.

Я не стал улыбаться. Не стал кивать с снисхождением. Я смотрел на нее так же прямо, как и она на меня.

– Тогда я приглашаю вас посетить Новгород, – сказал я, и мой голос прозвучал ровно и ясно, отчеканивая каждое слово. – Там, вдали от здешних стен и прошлых тягот, мы сможем познакомиться поближе. Чтобы понять… Не является ли это желание сиюминутной слабостью, рожденной от благодарности или потрясения.

Я видел, как Нана открыла рот, желая, несомненно, что-то сказать – о расходах, о неприличности такого предложения, о чем угодно. Я мягко, но непререкаемо поднял руку, останавливая ее.

– Ваше путешествие будет оплачено мной лично. И не спорьте, баронесса, – я посмотрел на нее, позволив в взгляде на миг мелькнуть тому самому императорскому приказу, что не терпит возражений. – Раз вы мои гости, значит, ваш досуг – на моей ответственности.

Баронесса, поймав мой взгляд, замолчала, сглотнув протест. Ее мир рушился, но рушился с такой фантастической роскошью, что сопротивляться было и бессмысленно, и страшно.

Я повернулся к Софии, снова становясь просто Мстиславом.

– Жду вас через неделю. Этого времени, полагаю, достаточно, чтобы собраться. По приезде сразу наберите меня. Или, вот еще, – я продиктовал номер Веги. – Меня могут отвлечь дела – время императора принадлежит всем, кроме него самого. Это номер моей начальницы охраны, Веге – я ее предупрежу. Так что смело к ней обращайтесь, если не получится дозвониться до меня. Я не говорю, что так будет, но все возможно. И да, я же не сказал самого главного – София, я так же хочу, чтобы ты была рядом. Со мной. Не как игрушка, не как подданная, а как верная спутница, что будет со мной и в радости и горе.

Нана ахнула – по сути, я сейчас сделал предложение руки и сердца ее внучке. А София мило покраснела, опустив глаза. Но я-то видел, как она улыбается.

Я отодвинул стул, собираясь подняться.

– А сейчас мне пора. Чую, Разумовский уже рвет и мечет, не имея от меня вестей. Империя без императора – как корабль без руля, к сожалению.

– Уже уходишь? – вскрикнула София, вскакивая с места.

В ее голосе прозвучала такая искренняя, почти отчаянная нота, что я остановился. Она подошла ко мне ближе, и я почувствовал легкий, тонкий аромат полевых цветов, исходящий от нее.

– А можно… ты… задержишься еще хотя бы на часок? – попросила она, и снова румянец залил ее щеки, но взгляд не отвела. – Мне нужно с тобой поговорить. И кое-что рассказать. Наедине.

– София! – это был уже не просто испуг, а настоящий ультиматум в голосе Наны. Ее глаза сверкнули гневом и страхом.

Но София, не оборачиваясь, ответила с неожиданной для ее хрупкости твердостью:

– Я знаю, что делаю, бабушка. Поверь мне.

Они стояли друг напротив друга – старая аристократка, чья жизнь была подчинена кодексу условностей, и ее внучка, которая только что одним предложением перечеркнула большинство из них. И в этой тихой схватке двух поколений побеждала юная решимость.

Я посмотрел на Софию, на ее горящие глаза, на сжатые в кулачки руки, на ту смесь страха и отваги, что читалась в каждом ее жесте. И почувствовал, как что-то внутри меня отзывается на этот безрассудный вызов судьбе.

– Можно, – улыбнулся я, на этот раз по-настоящему, чувствуя, как странная легкость наполняет меня. – Почему бы и нет? Разумовский подождет. Угроза всеобщему миру от пары часов не станет критичней.

– Тогда пройдем в сад, – быстро сказала София, и ее лицо озарилось облегчением и счастьем. – Там будет удобней.

И, не дав мне опомниться, она подхватила меня за руку – уже не с церемонной учтивостью, а с порывистой, живой непосредственностью – и повела через гостиную, мимо окаменевшей Наны, через небольшой холл и распахнутую дверь прямо во внутренний дворик.

Ночной воздух ударил в лицо, прохладный, густой и пьянящий. Пахло влажной землей, цветущим жасмином и тем самым виноградом, что заплел собой старую, каменную беседку в дальнем углу сада. Луна, круглая и яркая, заливала все серебристым светом, превращая руины в декорации к волшебной пьесе. Где-то трещали цикады.

София, не отпуская моей руки, почти бегом тянула меня по узкой, заросшей травой дорожке к той самой беседке. Ее пальцы были горячими и чуть влажными от волнения. Я позволял ей вести себя, чувствуя себя не императором, а мальчишкой, кравшимся на тайное свидание. Это было странно. И безумно приятно, и так бодрило.

Мы скрылись под сенью виноградной лозы, в густую, романтическую тень. Сквозь листья и тяжелые гроздья будущего вина пробивались лунные блики, рисуя на ее лице причудливые узоры. Она, наконец, отпустила мою руку, отшатнулась на шаг, словно испугавшись собственной дерзости, и глубоко вздохнула, глядя на меня в темноте своими огромными, сияющими в полумраке глазами.