Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 98 (всего у книги 107 страниц)

–  Вашу,  – будто, наконец, решившись, выдохнул сочувственно Гаурдак. – Я за долгое тысячелетие, проведенное вдали от Белого Света, успел побывать везде. Конечно, это было нелегко, но чего-чего, а времени у меня хватало.

– И что?.. – отчего-то с замиранием сердца шепнул Амн-аль-Хасс.

–  И ни розовых садов, ни Сулеймана, ни пира для душ, ни подземного кузнеца вредных привычек я не обнаружил. Нигде.

– Как?.. – побелел и с ужасом выдохнул Ахмет.

–  И никак,  – беспощадно закончил полубог, и бархатный голос со стальным отливом заполнил всю черепную коробку шатт-аль-шейхца. – Потому что после смерти нет ничего. Тьма и пустота. И души просто теряются во мраке, рассасываются, растворяются, распадаются на искры и пыль и тут же пропадают. Так что жить надо здесь и сейчас. И никакая цена не высока за счастье в этой жизни.

– Так значит… – потрясенным шепотом выдавил калиф, – если нет загробной жизни, и нет Сулеймана, и нет розового сада гурий, и пиров тоже нет, и бесед о вечном и мудром… и наказания за грехи человеческие нет тоже… а есть только пыль и тьма… то… при жизни… можно всё?..

–  Ну, определенные приличия соблюдать все же рекомендуется,  – снисходительно усмехнулся баритон. – Ну так как ты насчет слоновьей дозы бесплатных удовольствий и перекладывания на мои плечи бесконечных забот о неблагодарных подданных?

– Если царства Вишапа нет… – тихо, но решительно заговорил Ахмет после минутного молчания, – то его надо создать. И такие как ты и твои прихлебатели должны пойти туда первыми и послужить растопкой для первой печи. Ибо слова твои – ложь, ложь от первой до последней буквы. И не для того премудрый Сулейман дарует нам души и жизни наши, чтобы потратили мы их на прозябание в болоте наслаждений. Сплошные удовольствия для настоящего правителя невозможны, как невозможно орлу провести жизнь исключительно в полете. Жизнь состоит из радостей и трудностей, как сутки – из дня и ночи, как персик – из мякоти и косточки, как Сулеймания – из жгучих песков и ласковых рек. Исполнение всех желаний всех людей невозможно тоже. И если ты обманываешь меня в этом, то как я могу верить тебе во всем остальном?

–  Не хочешь – не верь, но твои друзья…

– Мне жаль, если умы их были отравлены сладким ядом твоих речей! Но если между Белым Светом и тобой осталась только одна преграда – я, то считай, что ты оказался за стеной невиданной высоты и прочности, ибо я скорее умру, чем пропущу тебя, а моей душой ты подавишься, как шелудивый шакал – острой костью!..

«Спокойствие и надмирность, надмирность и спокойствие…»

* * *

–  …слабаки довели Белый Свет до пропасти. Они заставили гордый и сильный народ, твой народ, стыдиться своей сущности, чувствовать себя виноватыми за то, чем гордились веками их предки – что они сильнее, умнее, мудрее… да что там– просто лучше всяких южных размазней с мускулами из тряпок и мозгами из протухшей рыбы! – баритон уже не просто гремел гневной сталью, он грохотал, как боевой топор – о шлем врага. – Да последний крестьянин, лесоруб или трактирщик Отрягии имеет больше чести и достоинства, чем правители некоторых держав! Слабые телом и духом иноземцы – вот кто истинная чума Белого Света! Они опутали сильных никчемными жалкими правилами, как пауки– шершней, сковывая их, связывая по рукам и ногам, ограничивая их вольный полет, их парение, их…

– Отряги не умеют летать, – осторожно, в полной уверенности, что чего-то не понимает, но не успевая за бегом мысли напористого собеседника, и не успевая даже понять, чего конкретно он не понимает, проговорил северянин.

–  Что?..  – сбитый с толку Гаурдак осекся.

– Потому что у них крыльев нет, – любезно пояснил Олаф и продолжил задумчиво: – Говорят, у крестных фей крылья есть. Только я не знаю, для красоты они у них или для полетов. А может, ни для того, ни для другого. Может, они как молот для Рагнарока.

Гаурдак ошеломленно выдавил:

–  Они… бьют ими всех по голове?..

– Феи-то? – озадачился теперь и Олаф. – Не знаю. Может, и бьют. Крестников. Кто не слушается. Или ведет себя как попало. Я бы на их месте бил. С молодости ума не вобьешь – потом поздно будет.

–  Так значит, ты сам не знаешь?  – прервал педагогические размышления отряга Гаурдак.

– Откуда? Я тебе что – на девицу похож? – неприязненно набычился конунг.

Баритон поспешил отступить:

–  Нет, что ты! Но ты же сам сказал, что крылья у фей – всё равно, что молот для Рагнарока?

– А… это… – Олаф смущенно хохотнул. – Я имел в виду, что это… это… слива… Сильва… слив… синий…

Гаурдак не менее нервно повторял за ним вполголоса, пытаясь разгадать шараду:

–  Сильва… слива… синяя…

– Власти! – закончив перебирать ассоциативный ряд, сурово выдохнул конунг.

–  Синяя слива влас…  – недоуменно начал полубог и вдруг его осенило: – Символ власти!

– Точно! А ты откуда знаешь? – подозрительно нахмурился рыжий воин. – Мысли мои в мозгу читаешь, что ли?

–  Случайно догадался, — догадываясь также, какую реакцию вызовет рвущееся на язык «в твоем мозгу слова длиннее трех букв не помещаются», скромно ответил полубог. – И… о чем мы до этого говорили?

– О феях? – неуверенно предположил Олаф.

–  О… каких феях?  – так же неуверенно уточнил баритон.

– Или… о шершнях?

–  Д-да?

– А, об уме! – всплыло еще одно слово из моря дифирамбов, напетых Гаурдаком.

–  Да, об уме!  – с обрадованным вздохом подхватил полубог. – Ибо всем известно, что отряги – самый умный, самый сообразительный, самый рассудительный, самый находчивый народ на Белом Свете, и то, что его теперь учат уму-разуму какие-то…

– А что касается ума, кстати, то в одной царевне Серафиме Лесогорской его больше, чем во всем нашем Тинге, – не слишком вежливо прервал словоизлияния полубога Олаф.

–  Лесогорской? Всё понятно. Это значит, что у нее были отряжские предки,  – отмахнулся тот. – И вообще – всё Лесогорье– историческая территория Орягии!

– И Иван Лукоморский тоже не дурак, – проигнорировав до поры до времени географическое открытие Гаурдака, продолжил конунг. – Он даже читать умеет.

–  Складывать буквы в слова может даже дрессированная обезьяна!  – презрительно фыркнул баритон.

–  Яне могу, – сухо сообщил отряг, и на Гаурдака пахнуло холодом всех отряжских ледников вместе взятых.

–  А-а-а… э-э-э… Я хотел сказать… что умение читать не есть признак ума. Скорее, наоборот, — торопливо принялся выкручиваться полубог. – Чтение – костыли для разума. Что не испорченный образованием ум может выдумать сам, то слабые, нетренированные мозги берут из книжек, как беззубый старик– протертый суп из рук сиделки. Настоящие воины едят мясо!

– Мяса сейчас хорошо бы, – как-то странно усмехнувшись, согласился Олаф и снова замолчал.

Гаурдак почувствовал себя тщедушным очкариком, идущим с книжками подмышкой сразиться с вооруженным до зубов воином.

«Надмирность и спокойствие…»

–  Кажется, мы немного отклонились от темы нашей приятной беседы,  – усердно излучая заботу и дружелюбие в мегаваттном диапазоне, проговорил полубог.

– Да? – равнодушно проронил конунг, словно ему сообщили о том, что в этом году крокусы будут неплохо цвести.

–  Да. Я спросил тебя, не задавался ли ты когда-нибудь вопросом, отчего такой уникаль…  – Гаурдак вовремя представил, по какой заросшей дикой семантикой тропинке может сейчас уйти их приятная беседа, спохватился и исправился: – отчего такой удивительный народ, как отряги, до сих пор вынуждены прозябать в бесславии, когда каждый из вас словно богами создан для того, чтобы править своими неполноценными соседями?

– Сам ты – прозябаешь, – любезностью на любезность ответил Олаф и, припомнив вторую часть предложения, нахмурился и спросил: – И отчего это они неполноценные?

–  Оттого, что не отряги, конечно,  – снисходительно усмехнулся баритон. – Признайся, разве ты сам никогда не думал о такой несправедливости? Почему твои соотечественники должны надрываться на тощих полях как последние рабы, чтобы получить кусок хлеба, когда какие-то шантоньцы, хорохорцы или вамаясьцы как селедка в майонезе катаются? Разве было бы плохо, если бы они платили вам дань, обеспечивали бы твоих соотечественников – от мала до велика– всем, от продуктов до одежды, от оружия до кораблей, а вы только правили бы ими? Подумай сам– не будет больше среди славного племени отрягов ни бедных, ни голодных, ни уставших, ни обиженных судьбой– потому что судьба теперь для них– это ты! Неужели ты способен отвернуться от них, подвести, предать, когда всего одно твое слово отправит их в светлое будущее?! Всё в твоих руках, конунг! Тебе по плечу осчастливить всех отрягов до единого в одну минуту, навсегда освободить людей, с которыми ты ходишь по одной земле, дышишь одним воздухом, от горя и забот! Ты можешь легким движением руки поставить их на место, причитающееся им самой историей!

– На какое такое место? – недоуменно нахмурился конунг.

–  На какое место? Какое место?.. Какое место?! Но разве ты не знаешь?  – пораженно выдохнул Гаурдак и застонал, словно от невыносимой душевной боли. – Нет, он не знает… и он не знает!.. Проклятые южане… ничего святого… мерзкие делишки, предательские мыслишки… гадостно-то всё как… противно… низко… подло… Лишить целый народ истории, памяти, славы предков!

– Погоди, о чем ты сейчас говоришь? – встревожился отряг.

–  О том, что те, кого ты так защищаешь и жалеешь, кого называешь своими друзьями, лишили твой же народ прошлого! Великого прошлого!

– Нормальное у нас прошлое, и всё на месте, никуда не лишилось, – настороженно возразил Олаф.

–  Вот именно – нормальное, —горько усмехнулся баритон. – А должно быть– потрясающее! Легендарное! Головокружительное! Но кто из вас это сейчас помнит… Даже старики… Даже боги… А я– да. Я помню. Сотни лет слава отрягов как доблестного, мудрого, справедливого народа, нации исследователей, ученых, поэтов и воинов гремела по Белому Свету. Ингольф Летописец! Леннар Морепроходец! Рагнар Сладкоголосый! Ульрик Зодчий! Сигурт Мечтатель! Эти имена представляли тогда науку и культуру Белого Света! Гиганты мысли! Таланты! Окрыленные богами гении! А известно ли тебе, известно ли кому-нибудь из ныне живущих, что границы Отряжской империи простирались от берегов Вамаяси до гор Эйтна, от лесогорских лугов до песков Сулеймании? И что правление отряжских конунгов было образцом законности и гуманизма… только не спрашивай, что это такое… потом объясню… Золотая… нет, аль-юминиевая эра белосветской истории! Сказка, скрещенная с былью!.. И все шло самым чудесным образом, пока из зависти презренные южане не объединились коварно и не напали на колыбель твоих предков. Доблестные воители Отрягии сражались как львы… нет, как прайды львов каждый!.. Но и лев не может устоять, если на него навалится стая гиен…

Олаф скрипнул зубами, дрогнул, словно потянувшись за топором – и Гаурдак сочувственно вздохнул, но теперь его голос не просто рассказывал. Почувствовав слабину, он, словно репей, что просовывает маленький корешок в незаметную щель в каменной глыбе, чтобы потом разорвать ее, плел свое заклинание. Поверь хоть единому слову – и ты пропал. Яд его измышлений, приправленный и усиленный скрытыми желаниями и страхами жертвы, проникает в душу все глубже и прочнее, и уже невозможно ни стряхнуть его, ни отогнать. И сейчас лукавый репей проник корнями в самое сердце камня, и оставалось приложить лишь крошечное усилие, чтобы неприступный еще недавно монолит рассыпался, как комок сухой земли:

–  Да… какая жалость, что ты, величайший герой и защитник своего народа еще не был рожден… Может быть, исход этой битвы был бы иным… кто знает… Но тогда случилось страшное: империя твоих прапрадедов рухнула под ударами варваров, была разорвана неблагодарными холопами на кусочки, и остатки твоего народа– великого народа, многострадального, гордого– были загнаны на голые скалы дикого Севера как какие-нибудь бешеные звери. В огне пожарищ сгорели отряжские дворцы, универси… школы для взрослых, библио… склады для книг. Дивные города, равных которым Белый Свет не видывал и не увидит, остались лежать в руинах, омытых невинной кровью отряжских женщин и детей. А их крики– жалобные крики растерзанных заживо кротких душ– погребальными колоколами до сих пор звенят над выжженными пустырями, призывая долгожданного мстителя…

Олаф почувствовал, что перед глазами его поднимается алый туман ярости, подался вперед, рыча нечто нечленораздельное, стиснул кулаки, точно готовясь к драке – и вдруг услышал сдавленный вскрик, а за ним – еще один:

– Руку сломаешь!!!

– Что?..

Словно сорок ушатов ледяной воды опрокинулись на его голову, и он вздрогнул, очнулся от морока и замер, тяжело дыша и борясь с желанием схватиться за голову и броситься бежать, куда глаза глядят.

Нельзя разжимать пальцы, нельзя размыкать круг, нельзя, нельзя, нельзя…

–  Можно, – прошептал в его ухо вкрадчивый баритон. – Назло коварным южанам – сделай это! Вспомни о невинно убиенных, о былой славе, о двуличии и предательстве так называемых друзей… Кровь младенцев взывает к тебе с того света! Пусть они поплатятся, попляшут и поплачут– кончилось их змеиное время! Наступило время северных львов…

Бархатный голос больше не шептал – он грохотал теперь сталью былых и будущих побед, призывая на битву:

–  …Ведь ты хочешь проучить их, отомстить за мучения своего народа, восстановить справедливость, хочешь, хочешь, ХОЧЕШЬ!!!

– Восстановить… Отомстить… Проучить… – чувствуя, что снова проваливается в кровавую пелену боевого неистовства и не в силах бороться с этим, задыхаясь, повторял конунг.

–  Отомстить Ахмету! Эссельте! Ивану!

– Отомстить… Ахмету… Эссельте… Ивану… Отплатить им… за невинно убиенных детей… женщин… младенцев…

–  Да! Отплатить! Расквитаться! Разорви круг– и мы победим всех! Я тебе помогу!

– Д-д… Н-но… Н-нет… нет!.. Они не могут… не могли… – яд леденящих кровь видений палил и терзал растерянную, сконфуженную душу отряга, но что-то маленькое, зажатое в угол и почти раздавленное, упрямо не сдавалось и твердило остервенело: – Я… н-не верю… н-нет…

–  Не веришь?! Так увидь своими глазами, как это было!!!  – возопил полубог, и перед мысленным взором отряга предстал ослепительно-прекрасный город в огне, а на фоне рушащихся беломраморных стен – южный варвар в красном кафтане и с мечом.

В другой его руке был зажат надрывающийся от плача ребенок. Варвар поднял голову, и Олаф с ужасом понял, что лицо чужеземного воина было ему знакомо. Это было лицо… лицо… лицо… Лицо Ивана!..

Ивана?..

ИВАНА?!

Но он не может!.. Ни за что!.. Это бред! Он… он… Такие как он…

–  Такие, как он, принесли погибель твоему народу! Гляди на своего дружка! Запоминай! Наслаждайся!

Лукоморец поднял над крохой меч…

–  А смотри, смотри, какая лялька блестит! – растерянно озираясь, проговорил Иванушка. – Ути, какая железячка блестючная! А смотри, ей зайчиков пускать можно! Наверное… Только не получается… Пасмурно… И дождь, наверное, будет…

–  Нет, это неправда, это неправильно, забудь!!!  – яростно прошипел Гаурдак и, откуда ни возьмись, черная волна нахлынула, смывая изображение.

Через секунду варвар в красном кафтане и с лицом Ивана снова стоял на фоне горящего города, стискивая ребенка в руках.

–  Ну перестань же ты плакать – у меня больше ничего нет тебе показать! Да придет, придет твоя мамка… Тетя Сеня ее найдет – и приведет, не бойся… Ну не реви же ты, а! Ну сколько можно?! Ты же витязь! А витязи не плачут!..

–  Это не так было!!! Он убил его!!! Убил!!!

И снова горячая чернильная волна налетела, растворяя картинку, и вновь через несколько мгновений на пригорке появился воин в красном кафтане и с мечом.

–  …А хочешь, мы с тобой в богатырей поиграем? Садись на меня, поскакали!

– Ах ты… гад… гадина… гадюка подколодная… – голос Олафа срывался и хрипел, точно сорванный долгим яростным криком – впрочем, так оно и было:. – Ах ты варгово отродье… драконья отрыжка… выползень поганый… Ты меня на Ивана натравить хотел?! На Сеньку?! На Ахмета?! Да я тебя своими руками засуну в такую дыру, что ты из нее еще миллион лет не вылезешь!!!..

–  Но твой народ! Ты должен отомстить! Восстановить справедливость!..

– Эх, были бы у меня руки свободные – я б тебе такую справедливость установил… – бешено прорычал отряг.

Наследники, чьи ладони оказались снова стиснуты в его могучих лапах, снова вскрикнули от боли, но он не обратил на них внимания.

– Но ничего… Ногами по голове справедливость устанавливать тоже можно. Только появись. Только подойди. Только высунься, скотина…

* * *

–  Добрый вечер,  – бархатистый баритон нерешительно выговорил приветствие и замолк, точно смутившись.

– Гаурдак? – настороженно вскинулся Иванушка и замер, словно воин в боевой стойке, готовый защищаться, атаковать или просто драться руками, ногами, зубами и всем, чем до противника дотянется, до последнего вздоха.

–  Вообще-то, у меня, как у любого другого разумного существа, когда-либо имевшего родителей и друзей, есть больше одного имени… Но поскольку я приобрел известность… пусть и не такую, какую хотел бы… под этим… то – да. Можешь называть меня так, —учтиво промолвил полубог и снова умолк, будто смутившись – или чего-то выжидая.

– Не имеет значения, сколько у тебя имен и каких, – сдержанно произнес лукоморец, с секунды на секунду ожидая подвоха или нападения исподтишка. – Важно, какой ты.

–  Думаешь, сын лукоморского царя, это важно?  – невесело усмехнулся полубог.

И в голосе его отчего-то прозвучала такая усталость, такая безнадежность и тоска, что, услышь их Иванушка из уст любого другого собеседника, первым его порывом было бы посочувствовать, ободрить, похлопать по плечу, узнать, в чем дело и не может ли он чем-нибудь помочь. Но сейчас…

Сконфуженный и растерянный, он замер в нерешительности, не зная, что сказать и что подумать, ибо не так, совсем не так представлял себе царевич разговор с ужасным Пожирателем Душ – если представлял вообще.

–  Не хотелось тебя разочаровывать, конечно… — голос Гаурдака звучал теперь тихо и отрешенно, точно говорил он сам с собой, или с каким-то другим собеседником, лукоморцу не видимому и не знакомому. – Но на самом деле, важно не какой ты, акем тебя выставила победившая сторона. А если еще представить, что тысячу лет ты был лишен возможности защитить свою честь и точку зрения… За такой срок даже святого можно выставить монстром.

– Ты святой?

–  Я?  – застигнутый врасплох таким предположением, Гаурдак нервно расхохотался. – Не больше, чем ты!

– Я – нет, – серьезно ответил Иван.

–  Ну не скромничай, — хмыкнул баритон. – Я ведь вижу! Думаешь, прожив сотни лет на Белом Свете, я не научился разбираться в людях? Хотя да… иногда все же думаешь – «кто их разберет, этих людей»…

– Это не скромность. Это – констатация факта. У меня множество недостатков. Но самый главный – неуступчивый характер. И… мои близкие… часто страдают от этого. Ну или не страдают… а просто обзываются и ехидничают… и тогда страдаю я. Один мой близкий, по крайней мере. И он… она… часто бывает права. Наверное. Но я не могу с собой ничего поделать, хоть и люблю ее, и даже иногда думаю так, как подумала бы она, хотя на самом деле я так и не думаю… но как-то само собой думается… словно она где-то в голове у меня сидит и язвит… А я все равно поступаю по своему. Что это, если не эгоизм и пренебрежение к мнению окружающих?

–  А вот я бы оспорил такую оценку, — усмехнулся его собеседник, и голос его неуловимо изменился, словно что-то непонятное и неощутимое наложилось вдруг на простые, доступные человеческому слуху слова, исподволь понуждая внимать и впитывать.

Магия в голосе Гаурдака была пока настолько мала и настолько непрочна, что даже легкое сопротивление могло смахнуть ее путы, как весеннее половодье сносит бобровую плотину. Но чтобы она могла закрепиться и начать расти, со стороны жертвы требовался лишь один незначительный шажок ей навстречу.

И он должен был быть сделан.

–  Мало того, что ты добр, бескорыстен, честен и искренен – ты веришь в то, что все вокруг тебя такие же, —неспешно и участливо продолжил монолог баритон. – А если кто-то и отличается, то лишь оттого, что им не пришло в голову быть хорошими. И если им сообщить о такой возможности, подсказать, что для этого надо делать, то вуаля! – еще одним добрым человеком на Белом Свете станет больше. И попробуй, скажи, что я ошибаюсь.

– Н-ну… вообще-то… так оно и есть… – помявшись, неохотно протянул царевич.

–  То есть, ты со мной согласен?  – вкрадчиво уточнил полубог.

– Да, – осторожно подтвердил лукоморец.

Сделав шаг в разверзшуюся под его ногами ловушку.

Обрадованная магия встрепенулась почти неощутимо – словно легкий ветерок коснулся лица – и обняла свою жертву, ласково притрагиваясь к принявшему ее хозяина разуму, неспешно разгоняя опасения, растворяя недоверие, впитываясь в мозг, как вода в напоенную дождем землю – медленно, но неотвратимо.

И Ивану, оказавшемуся беспомощным перед ее тонкой силой, ничего не оставалось, как внимать и впитывать, с каждой секундой погружаясь как в паутину в шелковую вязь гладких правильных фраз – не чувствуя этого и не понимая.

– Да… – словно в странном ступоре, шепотом повторил он и замер.

Он никогда не думал, что согласится хоть в чем-нибудь с Пожирателем Душ, и теперь чувствовал себя если и не предателем рода человеческого, то крайне и крайне неуютно. Но ведь, с другой стороны, нельзя же не соглашаться с кем-то единственно оттого, что его личность вызывает неприязнь? И если этот человек… или полудемон… говорит, что белое – это белое, то надо быть упрямым болваном, чтобы назвать белое черным из одного лишь чувства противоречия!

«Лучше быть упрямым болваном, чем сговорчивым трупиком», – выплыла вдруг странная мысль из крошечного отдаленного уголка мозга, куда мягкая власть магии отчего-то не проникла, и Иванушка невольно хмыкнул.

Так могла бы сказать Сеня.

–  Значит… ты действительно считаешь… что доброе начало есть… в каждом?  – не заметив, что его собеседник на секунду отвлекался, тихо спросил Гаурдак.

Иванушка насторожился, задумался над вопросом, в ответ на который, не размышляя, раньше выпалил бы «Конечно!», снова не нашел подвоха и медленно кивнул.

– Да. В каждом.

Полубог не ответил, и когда Иван решил уже было, что тот ушел, баритон – не вальяжный больше, а неровный и слегка сиплый – выдавил тяжело:

–  И… в таком, как я… тоже?

Не веря своим ушам или тем чувствам, которые отвечали у человека за мысленные беседы с полудемонами, царевич нахмурился, так и эдак переставляя услышанные слова. Но как бы он ни старался вывернуть их наизнанку, разглядеть второй смысл или третье дно – вопрос Гаурдака, сбивчивый, но простой, вариантов для недопонимания не оставлял.

«И в таком, как я, добро есть тоже?»

Есть ли хоть кроха, хоть крупица, хоть малая искорка добра в Пожирателе Душ, в том чудовище, с которым сражались их предки и предотвратить возвращение которого собрались сейчас Пятеро? В том самом, что стыдясь себя, робко выговорил, быть может, самый важный в его жизни вопрос: «Есть ли добро и в таком, как я?»

Есть ли добро в таком, как он?..

Есть ли добро в том, кого мы считаем воплощением смертельной угрозы всему Белому Свету? И если есть… или хотя бы может быть… и если зернышко его может прорасти… ведь осознание своих недостатков – первый шаг к исправлению… то так ли ужасен Гаурдак?

«Если в бочку дегтя положить черпак меда, можно ли будет после этого из нее есть?»

Да, Сеня бы не поверила…

И была бы не права. Исправиться надо дать возможность каждому, даже самому ужасному преступнику.

– Добро… есть во всех, – отвечая не столько на вопрос полубога, сколько на свои собственные невысказанные мысли, проговорил, наконец, лукоморец. – Ведь ты же правильно сказал: нужно лишь напомнить человеку… или полудемону-полубогу… о том, что росток добра в его душе только и ждет, чтобы вырваться к солнцу.

–  Добра…  – бархатистый голос собеседника сочился теперь горечью и застарелой болью. – Добра! Что есть добро? Желание молодого идеалиста осчастливить весь Белый Свет – это добро? Его попытка перевернуть в одиночку представление о доступном, достать с неба звезды и рассыпать их бисером перед свиньями в надежде на то, что они превратятся в благородных оленей– это добро? А как можно назвать его упование на то, что новые идеи будут встречены с благодарностью– хотя бы теми, для кого он старался, ради кого шел на жертвы, забывал себя, кого хотел осчастливить– ни за что, просто так, потому что по-иному не мог?!.. Ах да, есть ведь еще слово «глупость»… И да… может быть, я был не прав… ведь не может же быть правым единственный полубог, и неправыми– все остальные? Как тебе известно, у меня было достаточно времени об этом подумать. Тысяча лет– слишком много даже для победителя, а уж для побежденного… И знаешь… Иногда мне становилось страшно. Так страшно и так одиноко, что я жалел о том, что мои гонители не покончили со мной, когда могли. Ведь если то, что я делал, ради чего жил, сражался и был готов умереть, не нужно никому… если всем и вправду лучше без меня и моих дурацких затей… то это значит… что япрожил столько времени зря? Что мои усилия, мои страдания, мои жертвы напрасны? Что я… ошибался?

Гаурдак замолчал, точно забыв и о собеседнике, и молчание его, тяжелое, безысходное, тоскливое, давило на нервы почти физически, как могильная плита.

Иванушка тоже молчал, но его молчание было круговертью чувств, мыслей и порывов, смешавшихся в один головоломный клубок в попытке первыми сорваться с губ. Сотни вопросов, тысячи восклицаний, миллионы сомнений – и все рвались остервенело, расталкивая друг друга, добиваясь быть услышанными, осознанными, высказанными. Эмоции переполняли его, перехлестывали через край – и язык словно прирастал к небу. Ибо кто знал, что следует говорить – и, самое главное, делать в таких случаях?! И бывают ли они, такие случаи, вообще – хотя бы теоретически? Пожиратель Душ – раскаявшийся, мятущийся, смущенный – это ли они ожидали встретить? Ради этого ли столько прошли, претерпели, оставили умирать друга…

Или ради этого?

Именно ради этого?

Ведь Гаурдак совершенно верно указал на опору иванова мировоззрения: измениться в лучшую сторону может каждый, дай только шанс, толчок, совет, ободрение, поддержи в решающую минуту – и шаг в нужную сторону будет сделан, а лиха беда начало!..

Но Пожиратель Душ?!

Но если каждый – то разве не значит это, что и он тоже?..

Но он же?..

Но ведь каждый!!!..

Но поверить ему?..

Но он же говорит искренне!

«Кошка говорит мыши „Я тебя люблю“ тоже искренне»

Но разговор идет не про кошек и мышей, а про судьбу чело… полубога-полудемона, хотя какая разница! Он живой, он чувствует и страдает, как и мы, он так же может ошибаться, а значит, может и раскаиваться в своих ошибках! Достаточно уже он страдал и был наказан! Всему – и жестокости в первую очередь – должна быть мера!..

Не дождавшись ответа, Гаурдак заговорил опять, и в голосе его снова не было ни вызова, ни насмешки, ни презрения – одна лишь бесконечная тусклая усталость:

–  Молчишь… Не знаешь, что сказать… даже ты… Извини, что нарушил твой покой. Но, откровенно говоря, я так и думал. Умом понимал. Душа моя рвалась откликнуться, вопила, что вот он – первый человек, способный понять, простить, помочь, закрыть глаза на прошлое и увидеть не того, кем я был, но кем стал… Но… Да, я всё понимаю, не надо слов, царевич. Говорить красивые и правильные фразы о том, что добро есть в каждом и что дай ему только волю– и действительно протянуть руку помощи– два края одной пропасти. И теперь я вижу, что как бы ни раскаивался, как бы ни жаждал начать свою бестолковую жизнь с нуля, это будет невозможно. Запачкавшийся однажды– грязный навек…Один раз ошибся– и не будет прощения. Гаурдак? Всемирное Пугало? Ату его! Каленым железом, магией, топором, чтобы сидел и не высовывался еще сто веков, и кому интересно разбираться, что у него в душе? Каблуком этот росток, и известью сверху присыпать– нечего!.. Но скажи мне, умоляю, скажи перед тем, как я уйду и не побеспокою тебя больше– ответь мне, какие преступления и каких грехи– даже совершенные по злобе, не по недостатку разумения– не могут быть искуплены тысячью лет под землей?! И где ваше хваленое милосердие и сострадание, когда дело касается не прощения тяпнувшей вас уличной шавки, но разумного существа со своим характером, привычками, убеждениями– и дурацким, никому не нужным раскаянием?! И отчего вы, люди, так благородны на словах и черствы и злопамятны на деле– даже самые добрые из вас?! Или самые лицемерные?.. Это и впрямьобъясняло бы всё. Да, объясняло бы… и объясняет. А я– старый болван… поверил… подумал… Ну не дурак ли…

Ощущение присутствия в ивановой голове стало тихо таять – словно побитая собака уходила со двора в дождливую ночь, опустив голову и медленно переступая хромыми лапами. Поражение, безысходность, тоска, возмущение, обида, боль исходили от него рваными волнами, накатывая и топя отчаянно барахтавшегося в водовороте сомнений, стыда и душевных мук лукоморца.

Накатывая и унося за собой.

– Стой!!! – выкрикнул он прежде, чем след полубога успел рассеяться окончательно. – Погоди!!! Я не лгал – я действительно хочу тебе помочь! Если ты вправду понял свои ошибки, если раскаяние твое – от чистого сердца…

Гаурдак остановился и недоверчиво выдохнул:

–  Ты… хочешь сказать… что ты мне… поверил? Что… ты не считаешь меня неисправимым злодеем, что я действительно… что если захочу… что я могу… что у меня…

– Да, – тихо, но убежденно проговорил Иванушка. – Я верю тебе. Зерно добра есть в каждом. Каждый может победить свою природу – если захочет. Ты – захотел. И это делает тебе честь.

–  И ты…  – голос осекся, словно не в силах справиться с переполнявшими эмоциями. – Ты… мне правда поможешь?

– Да, – уже не колеблясь, кивнул царевич.

–  И ты не будешь против… если я покину свое узилище и вернусь на Белый Свет? Как давно я там не был… Боюсь, кроме названия в моей памяти от него мало что осталось, хотя и грезил об этой минуте каждый день на протяжении десяти веков. Каждый, кто провел в тюрьме хотя бы день, поймет меня – и не поймет, как я до сих пор не сошел с ума. Но мои силы поддерживала надежда… —Гаурдак смущенно умолк. – Прости. Кажется, я от радости несу что попало… Но просто я до сих пор не в силах поверить, что, наконец, увижу солнце… свет… горы… птиц… Это чудо! Иван… ты… ты… я не знаю, как мне выразить свою благодарность… но клянусь: ты не пожалеешь о своем доверии ни на мгновенье!

– Не стоит… на моем месте так поступил бы каждый… – сконфуженный дифирамбами, пожал плечами царевич, красный от шеи до затылка.