Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 107 страниц)

Сенька с Олафом переглянулись и беспомощно пожали плечами.

– Извини, Арнегунд… – за них обоих проговорила царевна. – Но у нас не было другого выхода. Мы всего лишь защищались. Всё было по-честному.

Та снова плавно – будто боялась расплескать что-то – опустила и подняла голову в медленной пародии на кивок, и снова застыла.

– Ваша сестра вот огорчится-то, когда узнает… – неловко сжимая и разжимая пальцы на рукояти топора, лишь бы не молчать, пробасил невпопад Олаф.

–  Еслиузнает, – хмуро поправил его Аед. – Она пропала с месяц назад.

– Бедная, бедная Арнегунд… – сочувственно взметнула брови Эссельте, позабыв про свои переживания, вмиг показавшиеся ей самой таким ничтожными и мелкими, подбежала к ней, опустилась рядом на колени и бережно положила руку ей на плечо. – Как зла бывает судьба… как это ужасно… Как это случилось?.. Может?..

– Может, она еще отыщется? – соболезнуя, сделал несколько шагов к королеве и нерешительно остановился Друстан. – Ведь никто не видел ее… э-э-э?..

– Нет, ее тела не видел никто, – легко угадав пропущенное слово за тактичным мычанием лекаря, отрицательно покачал головой старейшина Рудной. – Но и следов – тоже. Просто пошла в холмы на другой берег Широкой за травами – и исчезла…

И тут его, да и остальных сиххё, если судить по реакции – коллективному вздоху ужаса – почти одновременно посетила одна и та же мысль.

– А кто же теперь откроет Врата?!

– Я… я смогу… – быстро мазнув по покрасневшему, мокрому от слез лицу жестким рукавом, Арнегунд обернулась на испуганно повскакивавших с мест беженцев – и боль и скорбь сестры, потерявшей последнюю сестру, под сокрушительным усилием воли на глазах уступили место подчеркнутому спокойствию и деловитой сосредоточенности мудрой правительницы. – Мессаш… перед тем, как уйти с Конлесом… показывала мне, как это сделать. Просто так. На всякий случай…

Голос девушки едва не сорвался на всхлип, но она удержалась.

Сделав несколько прерывистых вдохов-выдохов, Арнегунд снова сумела ухватить ускользающую, как выдрокобра в воде, невозмутимость за хвост, сжала кулаки так, что ногти до крови впились в грязные ладони, и размеренно продолжила, глядя невидяще на встревоженные лица соплеменников сквозь мутную пелену слез:

– Я… никогда сама этого не делала… но, я думаю… нет, я уверена… что я смогу повторить. Она… всё очень хорошо объяснила. Да. Я смогу. Конечно. Обязательно. Непременно. Смогу.

Сомнения различной степени интенсивности пронеслись табуном взбесившихся гиперпотамов по лицам сиххё, но вариантов у них было не слишком много.

Можно было верить королеве и надеяться на скорую встречу с родными.

А можно было не верить и не надеяться.

К чести беглецов, выбравших второй вариант среди них почти не было.

Тем временем королева отвернулась как бы невзначай, несколько раз ожесточенно провела ладонью по глазам, решительно сжала губы, вдохнула еще раз, выдохнула, и снова заговорила, чуть хрипло, но уверенно, будто ничего не случилось.

– Если у вас, мои дорогие сиххё, вопросов больше нет, то сразу, как только вернется разъезд, мы выступаем в Плес. Там забираем оставшихся, открываем Врата, и покидаем этот богами и духами проклятый мир навсегда. Наши гости, – она обернулась на застывших у ковра людей, – если хотят, могут идти с нами в Плес, а потом – и в Северный Аэриу. Путники из дальних краев Белого Света и правитель Восточного Аэриу со своими подданными будут с почетом приняты королем Мелором Добрым. Жители Среднего Аэриу… Я сделаю все, от меня зависящее, чтобы ваш плен был приятным и почетным.

– Да чтобы я… – взъярился Морхольт, хватаясь за оружие, но ровный, чуть печальный голос повелительницы сиххё заставил его взвыть от бессилия и исступленно швырнуть меч обратно в ножны:

– Если неволя вам претит, вы можете остаться здесь. В вашем распоряжении будет целая деревня и весь Сумрачный мир. Простите. Что бы ни делалось нами, какие бы сделки ни заключались с королем Северного Аэриу, мы не питаем к вам ни злобы, ни чувства мести. Просто мы очень хотим вернуться домой. Любой ценой.

– Вот именно: любой ценой! – ошпаренным гиперпотамом возопил Бриггст. – Да известно ли вам, за что его прозвали Добрым? За то, что он отменил закон, указывающий всем ворам рубить правую руку по плечо! Он сказал, что это – слишком жестоко! И вместо этого ворам в Эйтне теперь отрубают конечности лишь по локоть! Но обе!

Прокомментировать услышанное никто из аудитории не успел: Аед не по-стариковски резво вскочил с места и возбужденно ткнул пальцем в горизонт за спинами гостей:

– Патруль возвращается!

Вмиг люди и их обиды и амбиции были забыты, и беженцы, последовав примеру старейшины не существующего более Рудного, нетерпеливо поднялись с нагретых мест и вытянули шеи в ту сторону, откуда к ним приближалось густое облако пыли.

– Интересно, дорога свободна?..

– Щупальцеротов не видно?..

– Мегалослонтов?..

– Гиперпотамов?..

– Да уж… Спаси-упаси стаду под копыта попасть…

– Втопчут в землю и не заметят…

– Теперь, когда осталось всего ничего…

– Пыль стряхни с левого плеча, Боанн, а то сглазишь!..

– Да чего уж тут сглаживать… сглазивать… Куда уж хуже-то…

– Есть куда… Про Полевое вспомни…

– У меня в Полевом родичи жили…

– И у меня…

– И у меня…

– Да пребудут они в Светлых Землях…

– Да пребудут…

– Ничего, сами мы живы – и то хорошо…

– А кто там скачет, видно? Глянь, у тебя глаза получше моих…

– Амергин?..

– Не, Кримтан!..

– А, по-моему, Домнал…

– Домнал здесь!..

– Ну, значит, точно не он…

– Я ж говорю, Кримтан!..

– Хоть бы всё было в порядке, хоть бы…

Через несколько минут одинокий всадник (Фиртай, как стало только тогда видно под толстым слоем болотной тины, лесной грязи и степной пыли) остановился рядом с Арнегунд, спешился, закашлялся и, сняв с пояса флягу, принялся жадно пить большими глотками.

– Ну, что там, говори! – нетерпеливо подстегнул его Корк, мигом очутившийся рядом с разведчиком. – Не томи душу-то!

Но доклада от патрульного ждал не только он.

Серафима, не глядя по сторонам (Вернее, очень старательно не глядя в одну конкретную сторону – в ту, где, по ее представлению, находился ее злополучный супруг) и не слишком церемонно раздвигая попадавшихся на пути сиххё, незамедлительно приблизилась к молодому воину с его необычным скакуном…

И, как назло, оказалась бок о бок с Иванушкой.

Разворачиваться и уходить было поздно.

Делать вид, что не заметила или не узнала – нелепо.

Побить – рука не поднималась.

Ругаться или плакать – не могла выбрать что-то одно.

Делать и то, и другое одновременно – не хватало опыта.

Другие стратегии поведения в голову подавленной, угрюмой царевне в голову приходить упорно отказывались, а из нечаянно пришедших и не успевших быть отвергнутыми на момент столкновения оставалась лишь одна, вычитанная давно в какой-то премудрой книжке: если ничего больше не можешь придумать, веди себя так, будто ничего не произошло.

Сказано – сделано, и Сенька, старательно показывая всем своим видом, что вовсе ни с кем ничего и не случилось (Точно так, как советовала книжка. Но в исполнении Серафимы это выглядело, будто год назад в ту памятную ночь в лукоморском лесу лесогорская царевна с яблоком Ярославны и отправившийся на поиски жар-птицы Иванушка просто разминулись), равнодушно скользнула взглядом по споткнувшемуся от неожиданности мужу и с гипертрофированным любопытством уставилась на Фиртая.

Это могло бы сработать.

Может быть.

Вполне вероятно.

Если бы завалявшаяся за креслом пыльная книжка, попавшаяся ей в руки во время поисков чего бы подложить под сломанную ножку стола, еще раньше не была прочитана Иваном, и из советов неизвестного мудреца по урегулированию семейных отношений ему больше всего не приглянулась бы рекомендация постараться загладить свою вину.

Какова его вина во всем произошедшем, царевич понимал не очень хорошо, но тем с большим энтузиазмом принялся он за ее заглаживание, отутюживание, утрамбовывание и бетонирование.

И поэтому, не успел Фиртай открыть рот для рапорта, как Иван, стоически набрав в грудь воздуха, выразительным шепотом сообщил на ухо той, кто по неподтвержденным свидетельским показаниям являлась его супругой:

– Ты… посмотри только… какое чудесное животное!

– Где? – подозрительно воззрилась на него царевна.

– Э-э-э-э… вот это? – смутился лукоморец и нерешительно кивнул в сторону утомленно опустившего голову единорога.

Сенька окинула незаинтересованным скользящим взглядом усталое пропыленное непарнокопытное, неопределенно промычала: «Да?..», и всерьез попыталась вслушаться в слова патрульного.

– Д-да, – по необъяснимой причине чувствуя уже себя виноватым не только перед Серафимой и Эссельте, но и перед всеми женщинами Белого Света вместе взятыми, убежденно подтвердил Иванушка, и торопливо продолжил:

– Ты погляди только… какой у него хвост… какая грива…

– Грязные и спутанные? – вопросительно посмотрела на него Сенька в ожидании так и не последовавшего развития мысли.

– Какая… стать… – с видом заслуженного эксперта по единороговодству вместо этого проговорил Иван.

– Бывает и лучше, – нетерпеливо отмахнулась царевна.

– Какой… – супруг ее сделал последнюю попытку выиграть проигранную еще вчера войну, – …рог!..

– Чего?..

– Р…рог?..

– Ну, и что?! – окончательно и бесповоротно потеряв нить доклада, раздраженно рявкнула Серафима. – Если это единорог, у него должен быть рог, и что дальше?! Рог как рог! Я что, по-твоему, рогов раньше не видела?! И вообще, ты можешь хоть раз молча послушать, когда говорят что-то, от чего зависит твоя жизнь, или у тебя от общения с этой… фифой расфуфыренной… мозги вообще порозовели и съехали набекрень?! Извини.

– Эссельте тебе не фуфа расфифи… фифи расфуфу… фуфы… расфыфы… – с негодованием взвился было Иванушка, но, не в силах одолеть предложенную женскую скороговорку, мрачно прищурился и договорил: – Она не такая, к твоему сведению! Вот!

– А какая? – саркастично уставилась на него царевна. – Мамзель ряженая! Финтифлюшка напомаженная! Вертихвостка выпендрючная! Вот она кто! К твоему сведению!

– Она… она… – растерянно заморгал глазами лукоморец, кое-как собрался с кинувшимися врассыпную под жгучим взором супруги мыслями, и обиженно объявил: —…она – настоящая дама! И никогда не позволяла себе разговаривать со мной в таком тоне, между прочим!

– Это потому, что ты никогда не бубнил ей под ухо всякую сентиментальную чушь, когда она пыталась расслышать, что рассказывает разведчик! – жарко выпалила в свою защиту Сенька, воинственно скрестила на груди руки и, оскорбленная в лучших чувствах (А также в чувствах похуже, чувствах так себе, и чувствах совсем ни в одни ворота), демонстративно отвернулась.

Похоже, праздник воссоединения семьи отменялся на неопределенное время.

Вести, принесенные Фиртаем, для разнообразия были хорошими.

Ни щупальцеротов, ни мегалослонтов, ни шестиногих семируков, ни другой живности, страдающей повышенной агрессивностью вкупе с неутолимым аппетитом, поблизости от их маршрута обнаружено не было.

Крупное стадо гиперпотамов прошло недавно с водопоя, а это значило, что вернется оно не скоро – народная примета.

От стада отбился захромавший детеныш, и это была еще одна народная примета – к вкусному обеду.

Который и поджидал измученных, изголодавшихся беглецов, когда вслед за повеселевшим разведчиком они через полтора часа дотащились до ложбины меж двух холмов, к тому времени уже превращенной патрульными в походную точку общепита.

Еще через полдня, ближе к вечеру (Хоть люди и под страхом вечного поселения в Сумрачном мире не смогли бы отличить здесь день от ночи), на горизонте показались дымы – но не пожарищ, как екнуло сперва сердце и у самых завзятых оптимистов, а простые, мирные, домашние, уносящие в воздух ароматы жареного мяса и свежего хлеба.

Дома.

Наконец, они были дома.

Масдай, отданный людьми в аренду хозяевам и превращенный теми в смесь летающего госпиталя и разведывательного комплекса с насупленной не хуже пасмурного Сумрачного дня Серафимой в роли пилота, в несколько минут домчался до Плеса, напугал и изумил безмятежно готовящихся ко сну сиххё, сгрузил раненых и новости, взял на борт срочно собранные со столов по всей деревне хлеб, мясо и воду, и снова птицей понесся к из последних сил переставляющей ноги и копыта колонне.

Подкрепив на ходу силы нежданным гостинцем, люди и сиххё с энтузиазмом двинулись вперед, и через три часа достигли лихорадочно гудящего и готовящегося к их прибытию Плеса.

Двухмесячные запасы деревни были экстренно извлечены из амбаров и сусеков и превращены в изобильный горячий ужин, столы накрыты прямо на улице, как во время праздника, все скамьи, до последней табуретки, выволочены из домов, и измотанным до предела беженцам лишь оставалось смыть у каменных колод при колодцах пыль дорог, занять места и взять в руки ложки.

Когда первый голод был утолен, настало время известий и скорби.

После – время сна.

Утром – а, может, и днем, кто их тут разберет – время покинуть хмурый мир, ставший им временным приютом, навсегда.

Ночь – а, точнее, то время, которое сиххё считалось в Сумрачном мире ночью – прошла для измученных морально и физически людей незаметно.

Как почетных гостей – или заложников? – их разместили не под открытым небом, вместе с подавляющей частью беженцев, а в тесных приземистых глинобитных домиках, отыскав местечки среди хозяев, косящихся и кривящихся на вековечных врагов, превратившихся в одночасье в друзей.

Как единственные женщины среди людей, Сенька и Эссельте получили от галантного старейшины Плеса Хадрона в совладение одну и так не слишком широкую лежанку в его доме, в компании еще десятка беженок, расположившихся на одеялах на полу, и вежливое пожелание сладких сновидений.

И той, и другой больше всего на Белом и Сумрачном Свете хотелось уйти спать на улицу, или, на худой конец, к народу, на пол, но и та, и другая по одной и той же причине (Естественно, такой: «Пусть мне будет плохо, но ей-то точно будет еще хуже. А если ейтак уж не нравится мое присутствие, то пусть онаи уходит»), остались на жестком колючем матрасе, спина к спине, и теперь обе тихо мучились, пыхтя и ворочаясь. Эссельте – то и дело стукаясь то коленками, то лбом, то носом об стенку, Серафима – опасно балансируя на самом краю кровати, над сладко посапывающей внизу Сионаш.

Первой противостояния не выдержала Сенька.

– Слушай, ты… – ухитрившись вывернуться на сто восемьдесят градусов без помощи подручных средств в виде соседки, прошипела она в ненавистный затылок. – Ты это дело брось, я тебе честно говорю.

– Какое дело? – перестала возиться окончательно притиснутая к стенке принцесса и попыталась повторить трюк царевны.

После третьей неудачи она сдалась, вывернула шею, рискуя вообще ее себе свернуть, и замерла, предпочтя общение в таком положении разговору со стеной.

– К моему мужу приставать, вот какое, – хмуро прошептала ей в самое ухо Серафима. – Не твое – вот и не трожь.

– Очень мне надо его трогать! – гордо фыркнула в сухую штукатурку гвентянка, но тут же, словно спохватившись, поспешила нахально добавить: – Мы с ним любим друг друга и хотим пожениться сразу, как только окажемся дома!

– Он не может жениться! – сквозь стиснутые зубы прорычала царевна.

– Это еще почему? – просипела принцесса, снова и безуспешно постаравшись вывернуть шею подобно сове, дабы оказаться с противницей лицом к лицу, а не лицом к уху.

– По кочану! – мстительно сострила Сенька.

– По какому кочану? – выказала полное отсутствие чувства юмора соперница.

– По зеленому… – сердито пробормотала Серафима. – На мне он женат, вот по какому. И по закону так и останется.

– Это по вашему закону! – высокомерно вздернула нос и больно ткнулась им в стену Эссельте. – А у нас дома закон – это мой папа! И как я попрошу, так он и сделает!

– А мы заявим протест!

– Да заявляйте!

– Объявим бойкот!

– Да объявляйте!

– Начнем войну!

– Да начинайте!

Сенька на мгновение задумалась («Дернуть ее за волосы сначала, пнуть под зад или въехать кулаком в ухо?.. Или сразу придушить?»).

Потом задумалась еще на несколько.

Потом еще.

Как бы поступил на моем месте этот бабник?..

– Слушай, – наконец, стиснув зубы и засунув сжатые кулаки подмышки – для верности – прошептала она притихшей – словно прочитавшей ее предыдущие мысли – противнице. – Неужели ты и вправду тоже ничего не помнишь?

– Чего это я не помню? – настороженно отозвалась гвентянка, словно всё еще ожидая если не тычка, то подвоха.

– Ну… как ты Друстана своего с тринадцати лет любила, – умудрилась пожать плечами на грани вывиха, царевна. – Как он тебя. Как вы ото всех скрывались. От отца, от брата, от Огрина в первую очередь… Как он тебя зверюшек всяких лечить учил. А потом утешал, когда они от твоего лечения дохли. Какие он тебе стихи писал. Какие ты ему цветы дарила. Как он их в книжках засушивал, а его учитель решил, что он гербарий собирает, отругал, что бессистемно и однобоко, и заставил засушивать и репейники с полынями всякие тоже. Как ты утопиться хотела ночью в шторм, когда про Улад узнала. Как он тебя из воды вытаскивал, а ты отбивалась… Как вас обоих чуть в открытое море потом не унесло… Как он тебя убеждал, что всё хорошо будет, что вся жизнь у вас впереди… хоть и сам не верил… лишь бы тебя приободрить… Как потом, на корабле, от Морхольта убежать уговаривал?.. Не помнишь?

– А ты откуда всё это знаешь? – спустя полминуты напряженного, наэлектризованного громами и молниями молчания почти враждебно прошептала принцесса.

– Он сам рассказывал, – сконфуженно пробормотала Сенька, чувствуя себя так, будто невзначай выболтала пребывающему в неведении тяжелобольному его диагноз. – На корабле. Когда понял, что натворил. Ну, с зельем со своим. И признавался. Ты ведь Ивана не по-настоящему любишь, а только из-за его алхимии.

Эссельте снова напряглась.

– Ну, и что, что алхимия. Какая разница? Всё равно ведь… люблю? Значит, так и должно быть?

– Ну… вот подумай сама. Это у тебя вроде заболевания получается, – по наитию вывела смелую медицинскую гипотезу царевна. – Бывает же так, что выпьешь или съешь какую-нибудь гадость – и полощет тебя потом – выворачивает весь день. Но ты же не говоришь, что так и должно быть?

Гвентянка снова умолкла.

Когда Серафима уже решила, что та уснула, и начала подумывать, а не последовать ли заразительному примеру тоже, принцесса тихо вздохнула и прошептала:

– Не знаю… Зелье или нет, но в те минуты, когда я думаю про Друстана… то есть, когда мне удается сдерживаться, чтобы при одной мысли о нем не вскочить и не побежать наорать на него… или не начать стучать ему по голове его же книжкой знахарской… пока не вобью по уши в сапоги… я чувствую, что он… короче, я ничего не помню, что было до нашей встречи в деревне сиххё. Нисколечко. Друстан – он, конечно, внимательный, добрый, умный, смелый, заботливый, находчивый, надежный, образованный, стихи пишет… замечательные… какие нашему придворному барду и не снились… А Айвен… Айвен… он отважный… и… и… и…

Эссельте снова умолкла, лихорадочно подыскивая добавочные слова похвалы для ее лукоморской зазнобы, и снова надолго.

– Наверное, ты права… – грустно признала она в конце концов и выдохнув еле слышно. – Айвен – это как болезнь. Это абсолютно не мой тип мужчины… Мне никогда не нравились ни блондины, ни воины, ни иностранцы… Нам даже поговорить с ним не о чем! Он меня совершенно не понимает! Мы не ссоримся только когда не видим друг друга… Ух… болван… идиот… растяпа… не знаю, что бы сделала!.. Своими руками!!!..

– Иван не растяпа, – без особого убеждения, скорее лишь из чувства противоречия, встала на защиту супруга царевна.

– Да я не про него… – глухо всхлипнула Эссельте, уткнулась лбом в стенку, и плечи ее затряслись, мелко и отрывисто.

– Ты чего, ты чего… – испугалась Сенька, импульсивно подняла свободную руку, опустила, подняла снова, и неуверенно и осторожно положила на плечо плачущей гвентянке. – Не реви, Селя… Всё образуется… Всё разберется… не реви… народ перебудишь… всё должно кончиться хорошо… наверное… скорее всего… я надеюсь… зачем-то… дура… дура… дура… ду…ра… не…ре…ви…

Так, одиноко оплакивая свои незадавшиеся молодые жизни, две девушки – то ли соперницы, то ли товарищи по несчастью – тихо отошли ко сну.

А наутро наступило время магии.

Не успели сиххё и гости Плеса продрать глаза, как все дома, сарайки, курятники и импровизированные палатки и навесы на улицах переполненной деревни уже оббегал Фиртай с известием о том, что ночью Арнегунд смогла связаться с Финнианом, магом людей из Северного Аэриу. Тот разбудил короля Мелора, по счастью оказавшегося рядом, в лагере своего готового к первому сражению войска, и оба согласились отложить начало боевых действий на день и открыть Врата сегодня, за три часа до полудня, на неделю раньше оговоренного срока.

Наспех позавтракав остатками ужина, загрузив на возы упакованные в дальнюю дорогу пожитки и собрав в кучу домашнюю живность, все две с половиной сотни сиххё и сорок четыре единорога организованно собрались далеко за околицей, у подножия холма, на пологом берегу Широкой. Люди, оказавшись в подавляющем меньшинстве, ненавязчиво держались на заднем плане рыхлой кучкой, распавшейся бы на мелкие группки при других обстоятельствах за два счета.

Река, словно в насмешку над присвоенным ей пришлым народом названием, в этом месте была мелководной и узкой: всего пара десятков шагов по видному сквозь прозрачные струи каменистому дну отделяла облюбованный для перехода в мир иной пятачок от обрывистого противоположного берега, изрытого норами вездесущих земляных орлов.

Потревоженные таким необычным и непонятным собранием обитатели нор неистово кружились над толпой, время от времени раздраженно пикируя с растопыренными когтями и разинутыми кривыми клювами на отдельно стоящего двуногого или четвероногого. К счастью для беженцев (И для орлов тоже: некоторые сиххё с сожалением теребили в руках луки, зловеще щурясь на вредных птиц), пока все атаки заканчивались сорванными и порванными шапками, встрепанными волосами, легким испугом, и серией непечатных слов в адрес местной фауны.

Потолкавшись немного за плотно сбившимися в непроходимую стену спинами хозяев, и придя к выводу, что самого интересного им с галерки не разглядеть, хоть стой, хоть подрыгивай, люди отошли немного в сторону и взобрались на склон близлежащего холма. Там назойливые повелители птичьего царства их не беспокоили, а происходящее было видно не в пример лучше, чем даже во втором или в третьем ряду.

И весьма вовремя – ибо магическое действо уже было в полном разгаре.

На круглой каменной плите, окруженной по периметру стоячими валунами с меловыми рунами, лицом к украшенной бивнями мегалослонта незамкнутой арке, с закрытыми глазами и закатанными по локоть рукавами просторной рубахи стояла Арнегунд. В правой руке ее был зажат маленький нож. С медного лезвия его на высеченный в плите двойной круг капала алая кровь. Губы королевы при этом медленно шевелились – то ли отсчитывая капли, то ли произнося заклятье, то ли взывая к невидимому собеседнику.

– Отсталая технология, прошлый век, – окинув взглядом сцену, пренебрежительно фыркнул Агафон. – Всем просвещенным людям давно известно, что заклинание открытия портала можно активировать при помощи килограмма мухоморов и литра водки. Опция к первому пункту – десять пирожков с маком.

– Если всё так просто, чего ж мы до сих пор тут делаем? – ядовито полюбопытствовал Кириан.

– Давай ингредиенты, – снисходительно повел плечами чародей, но комментариями больше не разражался, и досматривали ритуал люди уже в полной тишине.

Хотя, досматривать после этого особенно было нечего.

С последними словами, сорвавшимися с бледных напряженных губ повелительницы сиххё, пространство меж рогов арки завибрировало, заколыхалось, заходило волнами, будто воздух там в пару мгновений раскалился как над плавильной печью, и из ниоткуда, прямо под ноги Арнегунд, упал первый луч.

Луч солнца.

Сиххё ахнули, отшатнулись было в благоговении, но тут же восторженно прихлынули, чтобы разглядеть чудо чудное, диво дивное получше. И тут дрожащий воздух словно вспыхнул фейерверком света и цвета, слепя непривычные глаза вековечных изгнанников, и вместо белесой равнодушной степи, серых холмов, свинцовых вод и бурых сланцев обрыва в проеме вырисовались изумрудные луга, лазурное небо, сверкающая золотыми бликами река и ослепительное – даже для людей – солнце.

– Солнце!!!..

– Аэриу!!!..

– Небо!!!..

– Арнегунд!!!..

– Боги всемогущие, это дом, это наш дом, наш Аэриу!!!..

Восхищенные, восторженные, счастливые голоса слились в радостный гул, и толпа возвращающихся домой – теперь воистину домой – беженцев тронулась с места, подобно снежной лавине – робкий шаг за робким шагом вперед, к брызжущей сияньем и красками картине словно из самого волшебного их сна – будто влекомые неведомыми чудесными чарами…

Подобно отражению в странном зеркале, напротив королевы сиххё, спиной к земле обетованной, стояли двое людей – невысокий мужчина с аккуратно подстриженной бородкой, в лиловом балахоне, украшенном мистическими символами и звездами, и одетый в черную бархатную куртку, украшенную массивной золотой цепью, надменный блондин средних лет. Короткие его прямые волосы перехватывал толстый, тускло поблескивающий золотой обруч.

– Как на бочке, – презрительно скривился Бриггст. – И цепь купеческая. Фи. Полное отсутствие вкуса. Вот уж воистину: деньги есть – ума не надо. Кхм… Неужели это я сказал? Об этом надо пофилософствовать…

Невысокий сжимал в кулаке серебряный нож для ритуалов. Надменный протягивал вперед руку. Из глубокого пореза на предплечье на камни медленно сочилась кровь.

При виде Арнегунд король Мелор – ибо это был ни кто иной, как он – прекратил разглядывать свою рану и беззастенчиво вперился в правительницу сиххё оценивающим взором, словно барышник в предлагаемую к продаже лошадь, или один противник в другого.

Королева дрогнула, застигнутая врасплох циничной откровенностью, вспыхнула до корней волос и быстро опустила очи долу. Но, почувствовав на плече уверенную руку Аеда, подхватила брошенную перчатку вызова, горделиво вскинула голову, и почти нахально ответила Мелору тем же.

Довольный – или недовольный увиденным – на таком расстоянии ни разобрать, ни понять подобные тонкости было невозможно – король эйтнов прилежно сложил губы в улыбку и сделал широкий жест левой, нетронутой, рукой:

– Проходите, гости дорогие. Проходите. Чувствуйте себя как дома.

– Мы и есть дома, – донеслись до людей на холме торжественные, звонкие слова Арнегунд. – Аэриу – наш дом. Но мы готовы забыть поросшие мхом и быльем дела давно минувших дней, и протянуть людям руку не как гостям, не как забредшим случайным странникам, но как соседям. Добрым соседям. Земли Аэриу велики, и места там хватит на всех.

Улыбка короля закаменела на мгновение, но скоро вернулась к жизни.

– Земли Улада велики. Места там хватит на всех, – согласно кивнул он, ироничным эхом перевирая слова правительницы сиххё. – Проходите. Новая жизнь ждет вас. Новые свершения – нас. Солнечный день – добрая примета для любых начинаний. Милости прошу… соседи.

С этими словами Мелор сделал знак своему волшебнику, и оба они отошли вбок, открывая дорогу застывшим на грани света и сумрака беженцам.

– Благодарю вас от лица всего моего народа, – со скромным достоинством склонила голову королева, и первая сделала шаг вперед.

Шаг в новый мир.

В новое будущее.

Шаг в прошлое.

За ней в круг яркого света и солнца решительно и отважно ступил Аед. За ним – Хадрон. Следом – Сионаш, Боанн, Корк, Домнал…

Вслед за первыми, самыми смелыми – или самыми нетерпеливыми – к сияющему чуду потянулись, полились, а потом и хлынули сиххё всех возрастов – суровые матроны с натруженными руками, девушки с малышами на руках, бдительные старики с луками вместо посохов, их жены с узлами немудрящего скарба за спинами, дети – мал-мала-меньше… Погромыхивая глухо на камнях, за пешими потянулись возы с добром и ранеными, и – замыкая колонну – мужчины, оставленные товарищами по оружию защищать своих соплеменников.

Задачу свою они выполнили, как могли.

Теперь бояться было нечего.

Теперь они были дома.

Самыми последними шли люди – недавние пленники Сумрачного мира.

Гвентяне важно выступали впереди, скрывая за напыщенностью смутные сомнения и опасения. За ними ровной шеренгой, с Иваном и Серафимой в роли фланговых, шествовала сборная Белого Света по нейтрализации Гаурдака. В самом конце, неуверенно и неохотно, точно всё еще не определившись, выходить им на милость известного полным отсутствием таковой добряка Мелора, или рискнуть и остаться в Сумрачном мире, тащились улады.

Когда последний человек переступил границу между мирами, правители обеих рас по сигналу Финниана встали лицом к лицу, протянули друг к другу руки и осторожно соприкоснулись ранами на предплечьях.

Глаза мага эйтнов и наследницы Айнмера встретились на секунду, словно подтверждая готовность к последнему этапу возвращения, и тут же закрылись.

Заботливо поддерживаемая при этом под локти Кримтаном и Амергином, бледная от напряжения Арнегунд стояла покачиваясь, плотно закрыв глаза и слабо шевеля губами, будто во сне.

Финниан, подобно ее отражению в зеркале, беззвучно бормоча непонятные слова с таким же отрешенным видом замер рядом со своим хозяином, непроизвольно навалившись на его плечо.

Кровь двух монархов смешалась.

Одинокая крупная капля, отделившись от скрещенных рук, с глухим звоном медного шара упала между ними на камни, и в то же мгновенье Врата в покинутый сиххё мир помутнели по краям, очертания их потеряли четкость и начали медленно, почти неуловимо, миллиметр за миллиметром, расплываться, теряясь в дневной голубизне эйтнянского неба.

– Дело сделано, – первым очнулся через две минуты от транса Финниан, мутным взором углядел, кто выступает в роли его подпорки, и моментально отпрыгнул от суверена, как мангуст от кобры.

Мелор удовлетворено хмыкнул и кивнул своим мыслям.

– Дело… с…сделано… – не размыкая век, измученным эхом повторила бледная как полотно Арнегунд, и только остатки упрямства и гордости не позволили ей осесть наземь или обвиснуть безвольной ношей на руках воинов.

– А теперь, друзья мои и недруги, добро пожаловать в Эйтн, – в толпе сбившихся в благоговейно глазеющую по сторонам кучу сиххё король отыскал цепким колючим взглядом пришедших с его новыми союзниками людей.

– От имени и по поручению своего народа объявляю тебе большое человеческое спасибо за гостеприимство и такое… необычное… спасение меня из плена, – напыщенно задрав к небу куцую бородку, обвел рукой присутствующих сиххё Конначта. – Конечно, я бы добрался до дома и без постороннего вмешательства, дай только время…