Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 107 страниц)

Друзья его переглянулись, пожали плечами, и согласно кивнули.

– Кто будет рассказывать?

– Наверное, я… – снова прозвучал откуда-то из-за его головы уже знакомый незнакомый голос, послышались шаги обходящего его кругом человека, и в поле зрения его премудрия появился старик-сулейманин.

Удивление, отразившееся на бледной физиономии мага, наверное, было таким выразительным, что в озвучивании не нуждалось, и поэтому дед, опустив глаза и пригладив ладонями бороду, заговорил первым.

– Моё имя, о самый доблестный из наидоблестнейших чародеев Белого Света – Маариф ибн Садык…

Очи Агафона изумленно расширились.

– Тот самый?! Который…

Но договорить ему старик не дал, и настойчиво, но спокойно продолжил:

– …Хотя до некоторых пор я был более известен у себя на родине под юношеским прозвищем. Масдай.

– Ч-что?.. Но ведь Масдай – это… это… это…

– Да, о отважный юноша, – с величавым достоинством, хоть и не без некоторого смущения, склонил увенчанную простым тюрбаном голову сулейманин. – Я – последний из Десяти Великих. Хотя, иногда мне кажется, что Проклятые – и впрямь более подходящее для нас название. Для меня, по крайней мере…

История Маарифа ибн Садыка начиналась там, где заканчивалась история Масдая – самого юного из Проклятых.

Когда Блуждающий город был создан и наполнен самыми ужасными и немыслимыми сокровищами магии, начался штурм последней твердыни десяти королей.

Нападение повстанцев было настолько внезапным, мощным и хорошо подготовленным, что половина величайших чародеев современности пало, даже не успев оказать хотя бы мало-мальского сопротивления или скрыться в ожидающем их прибежище. А дальше тверди небесные и земные разверзлись, и на цитадель Великих обрушился ад.

Сколько погибло при финальной атаке простых воинов и чародеев Коалиции – история Сулеймании оказывается бессильной подсчитать даже сегодня.

Великие же остались на поле битвы все до одного.

По крайней мере, так считалось всеми.

Всеми, кроме того самого одного.

Тяжело раненный, в гуще врагов, молодой волшебник был сбит с ног ударом огненной палицы и брошен, посчитанный тем, кто его поразил, за мертвого.

После его обидчик погиб в схватке с другими, еще живыми Великими, сложили свои головы или пропали без вести в пекле взбесившейся магии другие свидетели его победы над Масдаем…

И поэтому после сражения, когда милосердные сестры ордена целителей и помогающие им горожане, феллахи и бедуины пошли собирать раненых, бедный парень лет двадцати с виду, одетый в окровавленные, обожженные лохмотья, не вызвал ничьего подозрения, и был унесен с поля сражения вместе с немногими другими выжившими – борцами с Проклятыми.

Процесс выздоровления был долгим и мучительным, и потерявший в один миг всё – включая волю и желание жить дальше – Маариф мог пополнить многочисленные списки тех, кто ненамного пережил своих погибших в бою товарищей, если бы не одно «но».

Которое звали Амина.

В черном отчаянии, в горячечном бреду, в давящей слабости и рвущей боли она всегда была рядом с пиалой воды, чашкой снадобья, прохладной мазью, целительным зельем, но, самое главное, с ласковым словом, заботливым прикосновением и теплым, вселяющим силы и надежду взглядом.

Взглядом, предназначенным только для него.

Для Маарифа ибн Садыка.

Для героя битвы с Проклятыми.

Для ее победителя.

Конечно, он мог сказать правду, признаться, бросить последний вызов, хлопнуть на прощанье дверью, заставляя всех содрогнуться, оставив мрачную память о последнем побежденном Короле…

Но не сделал этого.

Может, он был слишком слаб.

Может, опасался разбить уже принадлежавшее ему сердце Амины.

А, может, и просто испугался смерти, разминуться с которой ему едва удалось так недавно…

Никто не удивился, когда через год, покинув гостеприимные стены ордена, вернувшийся к жизни – более чем в одном смысле – раненый волшебник Коалиции увел с собой женой красавицу Амину.

Кроме магии и вещей, с ней связанных, Маариф в жизни своей не изучал ничего, но само по себе обладание волшебным даром даров материальных никому еще не давало, и поэтому юный чародей решил зарабатывать на жизнь себе и своей супруге тем, что знал и умел. Но, чтобы начать карьеру волшебника где-нибудь в городе, нужды были связи. А еще нужны были деньги, чтобы снять мастерскую или лавку, чтобы закупать ингредиенты и подкупать чиновников для получения щедрых заказов от высших вельмож…

Ничего этого у Маарифа и быть теперь не могло, и, вместо того, чтобы получать по способностям и труду своему, ему пришлось мыкаться в подмастерьях по лавкам других волшебников, которых при иных обстоятельствах сам не взял бы даже в ученики. И которые, едва разглядев, что их мальчик на побегушках умеет гораздо больше, чем они, незамедлительно выставляли его за дверь.

Обескураженный дюжиной отказов Маариф уже подумывал было взяться за старое, как вдруг фортуна (Пожалев то ли молодого волшебника, то ли страну, на ничего не подозревающую голову которой отчаявшийся парень уже собирался обрушиться) подкинула ему шанс устроиться преподавателем в Училище техники профессиональной магии.

Это и решило дальнейшую и счастливую судьбу обоих.

Сулеймания пошла своим путем, к процветанию и благоденствию, а молодой ткач Маариф ибн Садык – своим, к почету, уважению и большой и дружной семье.

И всё у него было славно и радостно.

Целых две сотни лет.

Маги – особенно маги могущественные – живут долго, и век простых смертных для них – как прошествие сезона дождей: был – и нет его, и следов не осталось.

Состарилась и умерла любимая Амина.

Состарились и умерли дети, внуки и правнуки.

Разъехались – разлетелись по городам и весям дети и внуки правнуков, забыв древнего скучного старика, вечного, как пустыня, как песок, как небо над ними…

Одинокий Маариф ибн Садык ссутулился и замкнулся, и более чем однажды коллеги и ученики ловили его в неурочный и урочный час за кружкой вина… но каждый раз прощали живой легенде училища его слабость.

А потом однажды Маариф почувствовал, что подходит к концу и его время на Белом Свете.

И снова, как тогда, давно, в лазарете ордена целителей, испугался.

Из всех знакомых и коллег он попрощался лишь с тогдашним директором училища, подарив ему на память странный маленький горшочек, содержащий кооба, вызванного и покоренного давным-давно, когда доведенному до отчаяния неудачами молодому чародею в голову лезли нехорошие мысли. Бросив в последний раз задумчивый взор на стены училища, ставшие ему родным домом на два столетия, однажды вечером старик ушел в пустыню и вызвал несколько веков терпеливо поджидавшее хозяина творение Десяти Великих.

Конечно, к моменту его появления Блуждающий город был набит предприимчивыми и сообразительными желающими приобщиться к древностям, принимать новичка с фанфарами отнюдь не спешившими… Но последний Великий быстро разобрался с этим недоразумением, указав их места тем, кто после вразумляющей беседы еще оставался в живых, и жизнь в городе потекла своим чередом.

Долгая жизнь.

Вечная жизнь.

Бесконечная жизнь.

Бесконечно тоскливая долгая вечная жизнь, ибо сбежать от нее – ни обратно в общий мир, ни в тихую спокойную смерть на старческом одре – отсюда было нельзя.

Проникшие в город волшебники поняли, на что себя обрекли, слишком поздно. А поняв, погрузились в бесконечную междоусобную вражду, изредка перемежаемую заговорами против Короля.

Конечно, в этом городе в его власти было оживлять тех, кто имел неосторожность прикончить себя в процессе мелочной грызни или большой войны с товарищами, но через сто с небольшим лет не оживленных по нескольку раз людей – если их всё еще можно было называть людьми – у него в подданных уже не оставалось.

Не было и притока новой крови: имена проклятых правителей прошлого были в Сулеймании под страшным запретом, и забылись довольно скоро.

А с ними забылся и Блуждающий город.

Пустой город.

Пустые оболочки вместо людей.

Пустое будущее.

Пустая душа…

Конечно, когда на сердце становилось холодно и тускло, а в безлюдных лабиринтах души начинал гулять тоскливый, выметающий всё человеческое, ветер, мысли навсегда рассчитаться с этой жизнью то и дело посещали Маарифа, но…

Он снова пугался.

С гневным ожесточением последний Король выбрасывал из головы эти помыслы, раз за разом оживлял покорных марионеток, наделяя их, как мог, человеческим качествами, эмоциями и реакциями, но с таким же успехом он мог стараться вдохнуть жизнь в украшавшие его дворец золотые и мраморные статуи… Впадая попеременно то в ярость, то в отчаяние от предсказуемых, но не менее болезненных от этого неудач, он вызывал ифритов, джиннов, дэвов, элементэлов и прочую нечисть, но и в окружении десятков и даже сотен их оставался всё так же мучим беспокойством, одиночеством и тоской.

Не меньше шести десятков раз пытался он бежать из созданной когда-то им самим тюрьмы, прорывая, прожигая, разметая туман, пронзая его магией или упорством, делая подкопы, открывая тоннели во времени, пробовал улететь на плечах могучих джиннов и на спинах коварных кообов…

Но тщетно.

Хозяин Блуждающего города стал его пленником.

Не находящий себе места и покоя Маариф перестраивал город множество раз, придавая ему очертания городов Забугорья, Лукоморья, Вамаяси, Бхайпура и десятков других стран Белого Света. Он воздвигал его из камня и глины, бумаги и шелка, облаков и воды, дерева и хрусталя, травы и песка…

Но чем более разнообразные формы, текстуры и цвета придавал беспокойно мечущийся узник медных стен, тем более одинаковым, однообразным, пустым и бездушным казалось ему его творение, и он, в порыве отчаяния, обиженно и ожесточенно разрушал то, что мнилось ему единственно милым и верным всего минуту назад…

А потом пришло безумие.

Сколько лет, десятилетий или веков прошло с тех пор – трудно сказать, если возможно…

И тут появились они, гости с Белого Света.

А с ними – тот, кто по правилам маготкачества мог считаться его сыном…

– …Когда Агафон-ага выкрикнул, что только что уничтоженный мной ковер носит имена моих девяти давно забытых мною товарищей… я понял… понял… это может быть только он… только он, и никто иной… мой Саид… мой… Масдай…

Горло старика перехватило, и голос его оборвался на несколько секунд. Но, мучительно сглотнув комок, он продолжил полушепотом:

– А когда я услышал… и понял это… то в душе моей словно что-то перевернулось… лопнуло… разорвалось… как нарыв, что зрел века и века… и я увидел себя со стороны… каким был… И каким стал. И – кусочек за кусочком, деталь за деталью, крошечная подробность за крошечной подробностью – всё, что было со мной… доброго… светлого… счастливого… теплого… живого… настоящего… вернулось ко мне. Всё… до последнего шороха… жеста… запаха… улыбки… слезинки… удара сердца… дуновения ветерка в ту ночь, когда Амина сказала мне «да»… Амина, моя любимая… Амина… и сыновья… а еще было училище… и мои ученики… сообразительные, и не слишком… старательные и с ленцой… талантливые и не очень… но все – хорошие… все – любимые… А мои друзья… мои добрые, старые друзья… давно ушедшие… но всё равно – как живые… И Саид. Масдай, как вы его называете… Он ведь тоже… мой сын… моя кровь… моя душа…

Король снова внезапно умолк, и на этот раз наполненное вновь нахлынувшими пьянящими воспоминаниями и переживаниями молчание продолжалось долгое время.

– А… у вас, наверное, было много таких сыновей… как Масдай? – увидев, что затуманенные прошлым очи старика прояснились и он снова готов к разговору, бережно задал вопрос Иван.

– Как Саид?.. – Маариф ибн Садык поднял на гостей черные и влажные как маслины глаза и медленно покачал головой. – Нет. Вы знаете, сколько ковров – настоящих разумных летающих ковров может создать один ткач за двадцать лет?

– Десять? – предположила Яфья.

– Пять? – понизил ставки Абуджалиль.

– Два? – опустилась почти до минимума Эссельте.

Старый маг усмехнулся.

– Если ткач хочет, чтобы его творение не только летало, но и думало и говорило, то за двадцать лет он может сделать половину работы. А если гордыня поразит его, и он возжелает научить свое детище думать и говорить не как дитя, но подобно зрелому мужу, ему потребуется еще сорок лет. И никто не поручится, что он достигнет своей цели. А ведь еще столько же понадобится ковру, чтобы чуток подрасти, набраться ума и опыта, стать пригодным к продаже…

– Но… на что же он тогда живет всё это время? – вытаращила глаза Серафима.

– На плату за преподавание, – усмехнулся Маариф.

– Если он где-то преподает, – подытожил Олаф.

– Теперь я понимаю, почему о таком диве, как ваш Масдай, я даже не слышал никогда… – Селим благоговейно погладил блистающий новыми яркими красками мохеровый бок блаженно притихшего рядом со своим создателем ковра.

– А простой ковер-самолет?.. – вопросительно посмотрел на старика Абуджалиль.

– Простой летающий ковер можно соткать за семь-десять лет, – пренебрежительно хмыкнул Маариф. – Профанация искусства. Ремесленничество. Дилетантство. Но есть спрос – есть и предложение…

– Да-а-а… Чуден Белый Свет… – едва заметно качнул перевязанной головой его премудрие, хотел что-то добавить, но вдруг замер.

– Что, Агафон? – встревожилась Яфья.

– Голова заболела? – заволновалась Эссельте.

– Вспомнил что? – подалась вперед Сенька.

– Д-да… – выдавил маг, сглотнул пересохшим внезапно горлом и снова заговорил – нервно и сипло. – В…вспомнил…

– Что?

– П-правильно ли я… п-понял… – глаза чародея распахнулись и настойчиво впились в серьезные серые очи царевны, – что выбраться… отсюда… н-невоз…можно?..

Тоскливое предательское молчание моментально повисло над компанией.

– Д-да… – проговорил, наконец, Иванушка, понурив голову. – Ты… правильно понял.

Унылые и обескураженные гости молча следовали за бесплодно старающимся скрыть свою радость Маарифом ибн Садыком в тот конец дворца, где он пообещал устроить им палаты, пока не придумает им отдельные дома, достойные их подвига и статуса.

Масдай с погруженным на него Агафоном плыл рядом.

– …Значит, нам потребуется раз… два… три… четыре… восемь отдельных комнат, с фонтанами и бассейнами обязательно, ковры, зеркала… – искоса нежно посматривая на ковер, озабоченно говорил, обращаясь к гостям король.

– К бабаю якорному зеркала… – насупленно пробурчал Олаф. – И ковры тоже. Отдайте их женщинам.

– Женщинам хватит всего, о суровый северный воин, – успокаивающе взмахнул руками Великий и, как бы невзначай, пальцы его бережно опустились на край Масдая. – А если тебе не хочется ковров, или еще что-нибудь придется не по нраву – не стесняйся, говори: устроить всё в лучшем виде – мой перед вами долг…

– Ведь нам теперь в этой обстановочке до конца жизни… если она когда-нибудь тут вообще закончится… обитать придется, – полный оптимизма и позитива, пробормотал Агафон.

– Я, само собой разумеется, иногда мечтал жить вечно, а кто не мечтает, но… как-то не думал, что мечты мои могут сбыться… – окинул огорченным взором восстановленную из пепла и руин роскошь вокруг него Селим. – Так вот… вдруг… без предупреждения и шанса всё хорошенько обдумать…

– Надеюсь, в этой вашей… обстановочке… с позволения сказать… найдется родник потина, фонтан сидра, а по утрам маленький ручеек пива? Сортов на сорок? – кисло глянул на хозяина менестрель. – Так, на всякий случай, чисто для медитации поэта?

– Кириан!!! – возмущенно расширила голубые как гвентянское небо очи Эссельте. – Да как ты можешь в такой обстановке думать про своё… свои…

– Что хочу, то и думаю… – вяло огрызнулся бард, втянул голову в плечи и, ускорив шаги, вырвался вперед. – Ваше высочество… Я, когда Белый Свет защищать вызывался, на вечную жизнь в золотой клетке не подписывался, между прочим… Я домой хочу! У меня ностальгия! Осложненная клаустрофобией! И невеста в Гвенте!..

– Да ты что!.. – позабыв про всё, всплеснула радостно руками принцесса.

– Как ее зовут? – заалело интересом личико Яфьи.

– Она тоже музыкантша? – полюбопытствовала Сенька.

– Почти, – расплылось лицо поэта в непроизвольной улыбке. – Она приказчица в посудной лавке. А зовут – Айренна.

– Айренна… – полуприкрыв глаза, мечтательно повторила Яфья. – Какое красивое имя!..

– А сама она красивая? – нетерпеливо спросила принцесса.

– Она… – начал было бард, но осекся, оббежал жалким взглядом по окружавшим его янтарным стенам и колоннам, и повесил голову. – Какая разница… Какая вот теперь хоть какому-нибудь сиххё кривому разница… Если бы кто-то смог ей передать на прощание, что ее сладкоголосый соловей погиб смертью храбрых в дальних краях при героической попытке спасти Белый Свет…

– Кто погиб? – недопонял Олаф.

– Я, – недовольный то ли тем, что его прервали, то ли содержанием вопроса, фыркнул бард.

– Но ты же живой, – резонно заметил Абуджалиль.

– Для нее это уже казуистика… – подавленно выговорил Кириан, и пасмурно замолчал.

Не зная, что можно сказать в такой ситуации, неловко умолкли и все остальные.

Первым персональные покои, как самый старший, получил Селим.

Как ни старался гостеприимный хозяин создать для него атмосферу неги и роскоши калифского дворца, после смущенных, но многочисленных поправок будущего владельца новое жилище старого стражника всё равно получилось похожим на смесь его комнатки дома и караулки.

– Благодарю тебя, о премудрый и всемогущий чародей, – сложив перед собой руки лодочкой, галантно склонил лысеющую голову Охотник. – Лучшего жилья я не мог рассчитывать получить и на том свете, если бы я туда попал, недостойный из недостойнейших!

– Не стоит благодарности, – не слишком довольный результатом своих упрямо приземленных, а местами так просто бесцеремонно сбитых благих намерений, всё же вежливо отозвался старик. – Если тебе будет нужна какая-нибудь посуда, дополнительные предметы обихода, мебель…

– Да нет, о премудрый, ты и так сотворил всего предоста… – начал было Селим, но тут его озарила удачная мысль, и он просветлел лицом. – Надо! Мебель! Мне нужен маленький столик, чтобы поставить на него мой трофей!

– Какой трофей? – удивился хозяин. – Военный? Прости, если это не касается моего скромного ума, но вид у тебя, я бы сказал без утайки, не слишком воинственный. Скорее, ты производишь впечатление человека поэтического склада ума, или мыслителя-философа…

– О, благодарю тебя, Великий, за столь щедрую оценку моих более чем скромных способностей, – потупился польщенный Охотник.

– Это трофей, уведенный позавчера нашим бесподобным Селимом у ассасинов, – лукаво улыбнулась недавним воспоминаниям Серафима. – Вань, у тебя мешок?

– Да, сейчас покажу! – с готовностью отозвался Иванушка, торопливо развязал горловину куля – почти бездонного вместилища общих пожиток и припасов, запустил руку в его недра, порылся, вытащил на всеобщее обозрение замотавшегося в запасные портянки Олафа Кэмеля, и протянул законному владельцу.

– Небольшой столик, пожалуйста, если тебя не затруднит, ваше премудрие, – стеснительно прижимая верблюда к груди, попросил старика Охотник. – Только чтобы…

Но маг, казалось, оглох.

Расширившимися до предела изумленными глазами смотрел он, не отрываясь, и даже не мигая, на нелепое воинствующее парнокопытное в объятьях отставного стражника.

– Это… Кэмель?.. – старик, наконец, обрел дар речи, и протянул дрожащие руки к статуэтке, уткнувшейся мордой в широкую грудь Охотника.

– Да, он, – с некоторой долей недоумения подтвердил Селим. – Ассасины – а именно у них мы его забрали…

– Сперли, – услужливо подсказал с Масдая мастер-аккомпаниатор.

– Н-ну, да, – без энтузиазма, но согласно кивнул сулейманин, и продолжил рассказ: – Ну, так вот. Ассасины считают его своим символом и покровителем. И поэтому, я полагаю, именно его фигурка стала у них…

– Премудрый Сулейман… – враз севшим отчего-то голосом прошептал едва слышно ибн Садык. – Премудрый всемилостивый Сулейман…

– Да что случилось-то, дедушка? – недоуменно наморщил лоб отряг. – Эта противная сутулая лошадь – редкость у вас какая-то, что ли?

– Редкость?! – подскочил чародей. – Редкость?! Редкость?!.. Да ты так же можешь сказать, что Блуждающий город на Белом Свете – редкость!

– Но он не редкость, – так же горячо возразил хозяину Иванушка, – он – единственный в своем роде!

– Вот и Кэмель – тоже! – на ликующей ноте торжественно закончил Маариф и окинул победным взором непонимающе переглядывающихся гостей.

– Если он тебе понравился – прими его в подарок от нас, – с мягкой улыбкой Охотник тут же протянул черно-красного верблюда старику. – Боюсь, у нашей скромной компании больше нет ничего стоящего, чтобы могло принести удовольствие такому выдающемуся человеку, как ты…

– Э-э-э, нет, любезный Селим, – со вздохом погасив радостный блеск в глазах, покачал головой ибн Садык. – Если он твой – оставь его себе: из него выйдет замечательное украшение для твоих покоев. Вообще-то, Кэмель не переходит из рук в руки как обычный сувенир. Если это действительно Кэмель ассасинов… да, про них известно даже мне – это саксаулово семя существовало и восемь столетий назад… то, насколько я знаю, его надо заслужить. Выиграть. В их поэтическом состязании. А иначе это действительно всего лишь забавная фигурка – и больше ничего.

– Но… именно это мы и имели в виду! – для пущей убедительности взмахнула руками Серафима, изображая, по ее мнению, имевшие место быть процессы заслуживания и выигрывания вместе взятые.

– Что вы имели в виду? – вопросительно склонил голову набок и нахмурился старик.

– Что мы… То есть, Агафон и Селим… То есть, один Селим… как раз выиграл этого крылатого уродца в их дурацком состязании! – отбросила неудавшийся сурдоперевод и вразумительно выразилась царевна.

– Что?!..

– Селим-ага за два часа сочинил стих, который занял первое место на их поэтическом вечере! – гордо пояснила Яфья.

– ЧТО?!?!?!..

– И самый главный душегуб… головорез… костолом… или как он там у них называется… присудил это благородное… хоть и слегка несуразное… животное нашему Селиму-аге! – горячо поддержал девушку Абу.

– И даже успел вручить торжественно! – со шкодной ухмылкой завершила описание их анекдотического вечернего недоразумения Серафима. – Пока не разобрались, кто там верблюд.

– То есть… то есть… то есть…

Если бы проворный Масдай не подхватил своего отца, он рухнул бы на пол – ибо ноги его держать отказались сразу и вдруг.

– Маариф-ага, вам плохо? – встревоженно кинулся к нему Абуджалиль.

– Воды принести? – подскочила Эссельте.

– Вы на подушки прилягте, полежите, отдохните… – успокаивающе заворковала Яфья.

– Мы на вас, вон, блюдом помашем, – с энтузиазмом предложил конунг. – Потому что веера у нас нет.

– Нет… – рассеянно и едва заметно качнул не перестававшей кружиться головой ибн Садык. – Нет, ребятки мои… мне не плохо… мне совсем не плохо… мне очень хорошо… так хорошо, как не было… не скажу даже, сколько лет… хорошо…

– Но что?..

– Что случилось?..

– Хорошо – это хорошо, но почему?..

– Отчего?..

– …вдруг?…

– Кэмель, – севшим внезапно до шершавой хрипотцы голосом торжественно произнес хозяин города, и обвел замерших в различной степени недоумения гостей разгорающимся ликующим сиянием взглядом. – У вас – настоящий Кэмель. Приобретенный в подлинном ритуале.

– Да, и?..

– И что же?..

– А какая разница?..

– Имени твоего на его пьедестале, о величайший из поэтов современности, я полагаю, пока нет? – не обращая внимания на посыпавшиеся со всех сторон нестройные вопросы, последний Великий устремил внимательный взгляд на отставного стражника, недоуменно переминающегося с ноги на ногу, всё еще в обнимку с трофейным верблюдом.

– Мы… они… по некоторым причинам… не успели его там написать, – смущенно пробормотал он.

– Ну, это дело нескольких секунд, – усмехнулся старик, – поставь-ка его на пол…

Сулейманин повиновался.

Ибн Садык повел пальцами, и из воздуха сгустился и повис рядом с подставкой скульптурки тонкий алый луч.

– Как твое полное имя? – пронзительно глянул на гостя Маариф.

– Селим ибн Азиз, по прозванью Охотник, – непроизвольно вытянулся во фрунт и четко, как перед караул-баши на параде, отрапортовал он.

– Так и запишем… – довольно пробормотал старик.

Красный луч по его безмолвному приказанью ожил, и быстрыми точными движеньями у самой кромки пьедестала, испещренного многочисленными именами победителей прошлых лет – если не прошлых веков – вывел имя с каждой секундой всё более недоумевающего стражника.

– Вот, готово… – с самодовольным удовлетворением хозяин города рассмотрел получившуюся надпись и щелкнул пальцами.

Луч пропал, будто его и не было.

– А теперь… – маг повел руками, и статуэтка поднялась в воздух и бережно опустилась на руки хозяину, – …вызывай. Ибо, не знаю, как вы, но я не останусь в этом благословенном городе – да будь он проклят в столетиях – ни одной лишней минуты.

– Вызывать?..

– Вызывать кого?..

– Кэмеля, естественно, о невинные из невинных!

И тут – впервые за время их знакомства – старый волшебник рассмеялся.

– Ибо только Кэмелю – крылатому верблюду Смерти – подвластно пересекать туманы забвения между этим Светом и Тем!

– Но… на верблюде может поместиться…

– На этом верблюде может поместиться хоть весь мой город, приди мне в голову такая блажь – потащить его с собой! – расхохотался ибн Садык. – А теперь, о совершеннейший и изысканнейший из поэтов Белого Света – вперед! Потри его лоб тремя средними пальцами правой руки! Назови по имени! Прикажи явиться сюда! Мы улетаем! Сулеймания ждет нас… Ждет меня! Ибо пусть осталось всего несколько дней из отпущенного мне премудрым Сулейманом времени, но прожить их я намереваюсь как человек, а не как кадавр. А, что скажешь, ваше премудрие?

И он хитро подмигнул покрасневшему Агафону.

С тщательно, но не слишком успешно скрываемым тихим ужасом на простодушном смуглом лице, Селим оттопырил большой палец и мизинец правой руки и опасливо, будто касался спящего кооба, дотронулся до широкого шишковатого лба золотого верблюда.

– Три, три, три! – просуфлировали приглушенным, но дружным шепотом его болельщики.

– Сколько раз? – задержал руку и растерянно скосил круглые от волнения глаза на ибн Садыка стражник.

– Три, – посоветовал тот.

– Да потру я, о премудрый из наимудрейших, всенепременнейше потру, но только скажите мне, сколько…

– Раз, два, три, – снова, но теперь уже с расстановкой и наглядной демонстрацией пальцев любезно подсказал хозяин города.

– Ага, понял, – истово закивал Охотник, и точно указанные три раза провел дрожащими как осиновые веточки под грозой пальцами между флегматично полуприкрытыми глазами скульптурки.

– Вы-зы-вай! – возбужденно проскандировали друзья.

– КАК?!.. – звенящим нервическим шепотом возопил Селим.

– Сивка-бурка, вещая каурка… – очень своевременно пришло на память Серафиме.

Группа поддержки прыснула, стражник заулыбался и, скорее по наитию, нежели осмысленно, проговорил торжественно и четко:

 
– Приблизься к нам из чужедальних стран,
Летящий сквозь забвения туман!
 
 
Явись скорей, услышь мои мольбы,
Корабль в пустыни жизни и судьбы!
 
 
Нам покажись хоть на одно мгновенье,
Кэмель, несущий смерть и вдохновенье!..
 

Когда в звенящей от напряжения тишине растаял последний звук стиха, зрители с замиранием сердца затаили дыхание, и в десять пар глаз очарованно воззрились на бесстрастную статуэтку в ожидании дива.

Прошло десять секунд…

Пятнадцать…

Еще пятнадцать…

Двадцать…

Ничего не происходило.

Набранный в восхищении воздух стал тихо и постепенно выходить с понурыми разочарованными вздохами, хотя чего они ждали – люди и сами толком выразить сумели бы вряд ли.

Грома и молний?

Землетрясения?

Чудесных знамений?

Светового шоу с разноцветным дымом и искрами?

Просто молча материализовавшегося посреди комнаты экзотического четвероногого двурукого двукрылого?

Или материализовавшегося с полупоклоном и традиционным «Слушаюсь и повинуюсь»?

Или это джинны так приходят?

Или ифриты?

Или дэвы?

Или золотые рыбки?..

Впрочем, что бы это ни было, не было ничего, и бесстрастный металлический верблюд продолжал равнодушно взирать на окруживших его людей как и минуту, и десять, и тридцать минут и, не исключено, что тридцать или триста, или три тысячи лет назад.

В самые пессимистически настроенные головы стали серыми толпами закрадываться хмурые сомнения насчет верности легенды, аутентичности статуэтки, правильности методики вызова, твердости памяти и восприятия действительности особы, методику порекомендовавшей, да и вообще самого существования Кэмеля как личности.

Самые оптимистичные головы закрутились по сторонам с удвоенной энергией, выглядывая хоть какие-нибудь признаки скорого появления вызываемого или причин, вызвавших задержку.

Безрезультатно.

Через пять минут сдался даже Селим.

Старый стражник жалко обвел разочарованных друзей печальными глазами, сделал изначально обреченную на неудачу попытку ободряюще улыбнуться, но махнул рукой и убито пожал плечами.

– Ну, вот… я так и думал… Извините меня…

– Да ты-то тут при чем?.. – демонстративно не посмотрел на ибн Садыка Кириан.

– А давайте подождем еще! – жизнерадостно предложил Иванушка.

– Чего?.. – невесело вопросил Абуджалиль.

– Ужина! – фыркнул бард.

– Тебе бы, Кириан, только по…есть! – загорелись праведным возмущением глаза не прочитавшей подтекста Эссельте.

– А еще попить, ваше высочество, – ернически закивал Кириан. – И песни погорланить. А еще я домой хочу!!! Меня почти семья в Гвенте почти ждет!!!.. Но кого это тут интересует?!..

– Кириан, миленький, прости меня, не расстраивайся, пожалуйста… – спохватилась и возмутилась собственному жестокосердию и бесчувственности принцесса.

– Не расстраиваться?.. Не расстраиваться?!.. – голос поэта взлетел по лесенке нот, мимоходом пробил верхнее «си», и с новой целеустремленностью рванул дальше. – Не расстраиваться?!.. Да я не расстраиваюсь, ваше добрейшее высочество… с чего вы взяли, что я расстраиваюсь… Я не расстраиваюсь! Я на стены готов лезть, кусаться и выть!!! Подумать только!.. Так поманить, вскружить голову, наобещать с три короба – и низвергнуть в трам-тарарам… трах-тарарах… тартарары!..

– Кто тебе чего наобещал? – нахмурился Олаф.

– Не будем тыкать лютней!..

Хозяин города хотел что-то возразить или добавить, но разошедшийся бард не дал никому и слова вставить в свой горестный монолог.

– Сорок лет и три года мотался человек по Белому Свету как цветок по поверхности океана! Сорок лет с лишним никому до него дела не было, никто в душу заглянуть ему не хотел, все только погоняли-понукали, спой это, расскажи то, забацай ламца-дрица!.. Лакей от музыки! Швейцар в преддверии поэтического общежития! Баян на празднике чужой жизни! И вот когда, наконец, появилась она, чьи взоры душу томят, как жар печи – горшочек молока, вся жизнь, и без того не мед в сахаре… мед засахаренный… не сахар и не мед… то есть… валится под откос, в канаву, как рваная калоша, пропущенная через мясорубку!..