Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

 
К счастью, а может, к нечастью, очнулась моя Сколопендра,
Яд, что купила она, оказался паленым.
Яд из негодных, просроченных трав изготовил аптекарь,
Но продавал по цене настоящей отравы.
Пару монет сэкономил прижимистый скряга,
И преградил путь в Сабвэй Сколопендре злосчастной.
 
 
Встала, шатаясь и морщась болезненно, дева,
Гибель суля и отмщение Автопроглоту,
И всей родне его вплоть до седьмого колена;
Вдруг ее взгляд на лежащего пал Дихлофоса;
Выхватив меч у слуги, что отсвечивал рядом,
Сердце свое проколоть Сколопендра решила,
Но, о клинок ненароком порезавши руку,
Вся побелела при виде струящейся крови,
В обморок грохнулась и неподвижна осталась.
 
 
Выдохся слабенький яд, и восстал Дихлофосси,
Недоуменно вращая окрест очесами.
Видит – лежит вся в крови Сколопендра младая,
Меч же в руке; и, решив, что мертва Сколопендра,
Вмиг Дихлофос на высокую башню взобрался,
И, от великого горя умом помутившись,
Бросился, смерти желая себе, прямо с башни,
И полетел, ускоряясь, к земле с оглушительным свистом,
Воздух буравя своей головою могучей.
 
 
Свист от паденья его исходил преизрядный,
Гнул он дубы вековые и птиц заставлял разлетаться.
В панике птицы метались, крича заполошно,
И улететь поскорее оттуда стремились,
Думая, будто уж звезды на грешную землю
Падают, света конец неминучий собой знаменуя.
 
 
Свист сей тотчас пробудил Сколопендру младую,
Томные очи она разлепила небрежно,
И увидала, как шмякнулся оземь любимый,
И ощутила, как мелко земля задрожала.
Встала с земли Сколопендра, кряхтя и шатаясь,
Руки простерла любимому вслед, и, полшага
Сделав нетвердой ногой, чувств лишилась,
В обморочном состояньи на клумбу упала.
 
 
Но не погиб в столкновеньи с землей Дихлофос боговидный.
На деревянную крышу сарая свалившись,
И разнеся ее в щепки главою могучей,
Мягко упал он на грабли садовые, даже
Не пострадав при паденьи телесно, всего лишь
Пара царапин осталась на теле героя.
 
 
На ноги встав и древесную пыль отряхнувши,
И отчихавшись со вкусом, герой из сарая
Вышел, и тут же на клумбу наткнулся,
Где недвижима лежала его Сколопендра,
Бледная вся, и змея не спеша выползала
Злобно шипя, из-под стройного торса девицы.
 
 
Вмиг ухватил Дихлофосси змею, и приставил
Пасть смертоносную, полную яда, к груди своей страстной,
К месту, где сердце горячее бьется, исправно
Кровь перекачивая по всему организму.
И укусила змея Дихлофоса, и пал он,
Ибо не мыслил он жизни без Сколопендриты.
 
 
Обморок быстро прошел, и очнулась девица.
Очи отверзши и голову вбок повернувши,
Рядом с собой Дихлофоса она увидала,
Тут же на клумбе лежащего, а вокруг шеи,
Плотно змея обвилась; и картина такая
Ввергла в глухую тоску сколопендрину душу.
 
 
Думая, что Дихлофоса змея укусила,
И что покинул навеки возлюбленный землю,
Резво помчалась к пруду изменившемся ликом
Сколопендрита, в отчаяньи смутном надеясь
Броситься в воду, чтоб волны сомкнулись над нею,
Чтоб пузыри на поверхность прощальные всплыли,
Булькнули, лопнули и моментально исчезли,
Тихой и ровной навечно воды гладь оставив…
 

Когда последний аккорд сладкозвучных струн растаял в зачарованной тишине, женская половина аудитории взорвалась аплодисментами. И даже суровые мужи, украшенные боевыми шрамами, украдкой смахивали что-то с опущенных глаз рукавами кожаных камзолов.

– Какая неистовая любовь!.. – позабыв все обиды вечера, пылко взяла за руку чародея Крида. – Какая высокая страсть!.. Как жаль, что такое случается только в песнях!..

– Это… моя любимая баллада. Тоже, – осторожно выговорил маг и встревоженно уставился на соседку – не сказал ли он снова, не зная сам, чего-нибудь не то.

Но и на этот раз он угадал с ответом, и восторженная графинюшка пылко заключила его в горячие объятия и чмокнула в щечку.

– Ах, Эссельте!.. Я обожаю тебя!..

За весь вечер волшебник не замечал, что в зале пиров, оказывается, слишком сильно натоплено.

Руки Агафона помимо его же агафоновой воли сомкнулись вокруг талии девушки, а из уст вырвались искренние слова:

– Ты мне тоже нравишься, Крида!..

– Вот она – волшебная сила искусства! – поучительно поднял палец к покрытому росписью потолку граф Бриггстский из-за плеча герцога. – Красота спасет мир!.. А-а… Кхм. Неужели это я сказал? Хмммм… Надо же… Об этом надо пофилософствовать!..

– Чушь и ерунда, – угрюмо и тихо, словно удар кинжала, прозвучало вдруг справа, и чародей застыл, точно пронзенный ледяной иглой. – Если любишь того, кто погиб, надо не сопли размазывать, а хоронить и мстить. Хоронить и мстить. Но ни один пустоголовый скудоумный поэтишка никогда не поймет этого.

– Вы… о чем это, герцог? – неохотно вывернулся из смущенно разомкнувшихся нежных ручек Агафон.

– Когда-нибудь узнаешь, – отстраненно, как на чужую, глянул искоса на него Морхольт и медленно отвернулся.

«Надеюсь, что никогда», – кисло подумал маг и снова безответственно повернулся в сторону отмякшей и потеплевшей соседки слева.

– А скажите, милая Крида… – начал было он, но тут парадная дверь распахнулась, и почти бегом в зал ворвался человек в пропыленной черной кожаной куртке с гербом Руаданов на рукаве и груди.

Гости снова примолкли.

Под скрежет зубовный графа, гонец, топоча по натертому мастикой паркету подкованными сапогами, подбежал к первому рыцарю и опустился перед ним на колено. Эффектным и хорошо отрепетированным жестом он вырвал из-за пазухи тугой свиток и протянул своему господину.

– Донесение от начальника северного гарнизона, ваше сиятельство! – громко отчеканил курьер.

Метнув быстрый испытующий взгляд на бледное лицо посланника, Морхольт сломал печать и цепко забегал глазами по строчкам.

Потом снова строго уставился на гонца.

– Что-то светлые очи мои плохо видят, – сурово проговорил он. – Прочти сам, что тут написано.

Гонец побелел еще больше, втянул голову в плечи и виновато улыбнулся.

– Не ученый я рунам, ваше сиятельство…

– Кхм.

Казалось, неожиданное препятствие к получению, без сомнения, ценной информации, выбило Руадана из седла.

– Граф? Ты давеча похвалялся, что любые буквы разбирать можешь?

– Я… – тщедушный Бриггст нервно заерзал перед громадным герцогом. – Но я… очки… в кабинете… забыл.

– Пошли принести.

– К-кабинет… з-заперт.

– Дай ключ.

– П-потерял…

– Взломай дверь!

– Так без толку же… Очки-то я еще утром того… со стены уронил… на камни… Да еще лошадь на них наступила… и телега проехала… а с нее бочка упала… и прямо на…

– А записку мою принцессе кто тогда писал?!

– Писарь…

– Так кликни его!!!

– Да… в город я его отпустил… до завтра… за ненадобностью… – жалко развел руками граф.

Не без труда брат королевы проглотил рвущееся на язык проклятие.

– Есть кто здесь грамотный? – грозный взор заставил уладскую аристократию вжаться в свои костюмы.

– Что ж мы, герцог, штафирки какие тебе тут чернильные? – обиженно поджала губы старуха с канарейкой. – Будто у уладского дворянства дел других нет! Обидные твои слова, однако, Руадан.

И тут Агафон – может, из чувства противоречия, может, потеряв в объятьях пылкой графинюшки всяческую осторожность заодно со здравым смыслом, громко и отчетливо ляпнул:

– Ну, я грамотная. Давай сюда свою цидульку.

– Ты?!..

Если бы гвентянка взлетела, сплясала на потолке и превратилась после этого в жаборонка, реакция уладов была бы приблизительно такой же.

Но, горделиво презрев на глазах зарождающиеся кривотолки и сплетни, маг вынул из безвольно разжавшихся пальцев Морхольта так и норовивший скрутиться в трубочку кусок пергамента и с выражением продекламировал:

– «Наши лазутчики доносят, что эйтны стягивают свои отряды к Бараньему броду, в количестве тысячи пеших и пятисот конных. Два раза по столько еще на подходе из Миму, под командованием первого рыцаря Слейна. Ожидаются через три дня. Посему полагаю, что военные действия начнутся со дня на день. Прошу выслать подкрепление, а лучше скорей указать, куда организованно выравнивать линию фронта, потому что одинакового количества воинов нам за это время не набрать всё равно. Барон Донал. Писано рукой писарчука Ниалла.»

После этого пир сдулся и скомкался, как проколотый мячик.

Взволнованные гости быстро и без энтузиазма дожевали и допили угощение и стали расходиться, наспех бормоча слова то ли благодарности, то ли вечного прощания хозяину и Морхольту.

И потому прибытие второго гонца – лакея в забрызганной дорожной грязью ливрее Руаданов – прошло почти незамеченным.

Значение его появления опергруппа по освобождению Конначты поняла только следующим утром.

Когда всё уже было готово и упаковано для обещанного переезда к месту заточения злосчастного короля, дверь отведенных им покоев распахнулась и, решительно ступая, прерд главным специалистом по волшебным наукам и его приемным дядюшкой предстал Морхольт.

Черные брови его были озабоченно сведены к переносице, большие пальцы впились в ремень, на котором висел широкий короткий меч, подбитая кольчугой коричневая кожаная куртка косо свисала с одного плеча.

Покрасневшие от дыма факелов и бессонницы глаза придирчиво и строго изучали расположение каменных плит пола под ногами.

– Я… э-э-э-э… – сделал торопливый книксен Агафон, вспомнил, что у него не допудрен нос, пожалел, что в большой комнате нет зеркала, и одновременно порадовался, что нет и свечей (В замке Бриггстов считалось, что после восхода солнца свечи автоматически превращаются в роскошество и излишество, которое владелец не мог – а пуще не хотел – себе позволить). – Я почти готова.

– Не стоит торопиться, ваше высочество, – хмуро проговорил герцог.

– Это почему? – насторожился волшебник, моментально заподозрив неладное.

Впервые за всё время их знакомства грозный первый рыцарь Улада выглядел как не выучивший уроки школьник после родительского собрания.

– Вчера вечером ко мне прискакал вестник из моего замка, – начал он с видом человека, не знающего слово «околичности».

Но на свирепой в иные времена физиономии было ясно написано, что он отчаянно желал, чтобы ему было известно, что это такое.

– Я видела, – скупо кивнул волшебник, словно прильнув к прицелу арбалета.

– Ну, так он принес дурные вести про твоего отца, – категорично выдохнул брат королевы, словно рубил мосты.

– Что?! – хор из четырех потрясенных голосов поддержал оглушительное соло Агафона.

Морхольт невесело усмехнулся.

– Хотел бы я, чтобы мои подданные также реагировали на мои неприятности.

– Не уходите от ответа, тиран и чудовище! – подскочил к нему чародей, дерзко замахнулся веером и замолотил им по ладони другой руки, словно взбешенная кошка – хвостом. – Отвечайте по совести, если она у вас имеется: что вы сотворили над моим бедным родителем?! Вы его пытали?! Издевались?! Мучили?! Терзали?! Отвечайте, монстр!!!

Сконфуженный, но не застигнутый врасплох яростным натиском, герцог отступил на шаг, покривился и лаконично закончил.

– Конначта пал жертвой неизвестной болезни.

– Что?..

Великолепная пятерка ожидала чего угодно, но не этого.

– Вы его убили… – почти натурально покачнулся и побледнел Агафон. – Что ты наделал… что ты наделал, безмозглый тупой злобный баран…

– Выбирай слова, дура! – гневно рявкнул Руадан, и маг, приведенный в чувство, подскочил и отпрыгнул под защиту проворно вынырнувшего из глубин гостиной Олафа.

– Ты на кого орешь, чучело уладское? – не без радостного блеска в глазах в предвкушении славной драчки, грозно вперил кулаки в бока отряг. – Ты на женчину безответную рот свой разеваешь, деревенщина!

Оскорбленный Морхольт схватился было за рукоять меча, но при последних словах конунга недоуменно застыл, и взгляд его озадаченно устремился на скромно пристроившуюся у камина Сеньку.

– На… нее?.. Я?.. Когда?

– На… А… на госпожу мою! – рьяно уточнил Олаф, с разочарованием почувствовавший, как аромат грядущей потасовки стал медленно развеиваться в слегка спертом воздухе гостиной.

– Это Эссельте-то безответная?.. – ошалело выкатил глаза первый рыцарь, и вдруг ухватился за бока и громоподобно расхохотался. – Эссельте?!.. Такой славной шутки я не слышал давно!

– Бесчувственное бревно! – капризно, но не без тайного удовлетворения, выкрикнул из безопасности олафовой спины чародей.

Морхольт хмыкнул сердито и собирался что-то ответить, но тут, дрожа от негодования, возмущения и еще нескольких десятков эмоций менее благородных, на арену выступил Ривал.

Багровея лицом и топорщась усами, он положил руку на рукоять своего придворного кинжала и угрюмо процедил:

– Что ты сделал с телом, негодяй?

– С чьим? – бессмысленным взором уставился на него брат королевы.

В этот момент он вполне оправдывал характеристику тупого барана.

– Он еще и издевается! – возопил Агафоник Великий, драматично заламывая руки. – Моего бедного папеньки, конечно!!!

– Ах, это… Ах, тело… А разве я не сказал?..

Насупленная пасмурно физиономия герцога просветлела.

– Конечно, я не сказал. Потому что одна вздорная крикливая мегера не дала мне и слова вставить между своими воплями, претензиями и обвинениями.

– Кто бы это мог быть? – невинно округлил нахальные очи Агафон.

– Ты, – не стал играть в предложенную игру Морхольт. – И вообще. Хочу откровенно сказать тебе, принцесса, что, похоже, радости наш брак мне принесет мало.

Волшебник презрительно выпятил нижнюю губу.

– Сколько радости может принести обмен одного заложника на другого? На что ты рассчитывал, когда предлагал купить меня, как овцу на базаре? Что я брошусь тебе на шею и назову любимым? ЩАЗ! Да меня при одной мысли о нашем грядущем союзе – так и знай! – тошнит!

– А меня – еще больше, – неприязненно искривил губы герцог.

Одно дело, когда отвергающей и презирающей стороной являешься ты.

И совершенно другое, когда отвергают и презирают тебя.

Даже если этого отвержения и презирания ты еще минуту назад желал всей душой.

– Это почему тебя больше? – обиженно насупился маг, вызывающе скрестил руки под грудью (На той груди, которую сотворила ему Серафима, руки его не сходились, как ни пытался) и выставил ногу в облегающем парчовом сапожке.

Тугие шелковые перси мага заколыхались и демонстративно приподнялись.

Морхольт скрипнул зубами, отвел глаза и, делая колючую паузу почти после каждого слова, будто нарезая предложения на куски, хлестко заговорил.

– Потому что ты – испорченная, бестактная, сварливая и наглая грубиянка. Которая не имеет ни малейшего представления о поведении в приличном обществе. И за один вечер, не прилагая к этому никаких усилий, может настроить против себя полстраны. Может, у вас в Гвенте так принято. Но то, что допускается среди варваров, меж цивилизованных народов…

И чародею ничего не оставалось делать, как только оправдывать походя созданный имидж.

– Ах ты, мужлан неотесанный!!! Валенок уладский!!! Дундук деревенский!!! Боров недорезанный!!! – возопил Агафон, и пыль на карнизах содрогнулась – И ты еще смеешь…

Морхольт побелел и занес кулак, Олаф потянулся к топору, эрл – к кинжалу, менестрель – к арфе…

И тут чародей почувствовал, как кто-то сильными руками ухватил его за плечи, развернул и упер лицом в колючее дешевое сукно.

Синхронно в бок ему ткнулся кулак.

– Ай! – вырвалось искренне у него. – Мне ж больно!..

– Не страдайте так, моя госпожа… – он почти не узнал в елейно-плаксивом кудахтанье, зазвучавшем над его головой, голос Серафимы. – И вообще никак не страдайте… Ведь со смертью вашего благословенного папашеньки, да будет земля ему пухом, ваши обязательства перед уладским троном сошли в землю тоже. И вы вольны сейчас собрать свои манатки, и бежать вон из хатки. Вернуться к холостой жизни, так сказать.

– Убийца, убивец, душегуб, мучитель, палач, кат… – монотонно, но докучливо бубнил из своего угла Кириан, добросовестно внося посильную лепту в неразбериху и истеричность момента.

– ДА ПОГОДИТЕ ВЫ ВСЕ!!! – исступленно взревел Морхольт. – Можете вы помолчать хоть минуту?! Куда вернуться?! Какие манатки?! Кто убивец?! С чьей смертью, наконец?!?!?!

– А разве ты только что не сказал, что король Конначта?.. – изумленно выпустил кинжал и вытаращил бесцветные глаза в опушке коротких прямых ресниц Ривал.

– НЕТ!!! – мученически воздел руки к потолку герцог. – Не сказал!!! Потому что в этой буйнопомешаной семейке мне и рта раскрыть не дают!!! А ведь единственное, что я хотел сообщить – еще полчаса назад!!! – что Конначта подхватил какую-то заразу и лежит в постели!!! И посещать его в таком состоянии – не надо!!!

Волшебник вывернулся из объятий царевны, развернулся, перегруппировался и пошел в атаку – руки под грудью, подбородок вздернут, ножка в розовом сапожке выставлена на обозрение и оценку жениха.

– Ну, это вы, милейший Морхольт, так думаете…

Полукруглая дверь, похожая больше на амбарную, приотворилась, и перед жадным взором Агафона предстал спертый, пропитанный зловонными миазмами мазей и притираний полумрак, скупо скрывающий в своих сумрачных глубинах просторную комнату.

В правой ее стене пылал жарко камин, посылая ароматы медленно сжигаемых на внешних углях предположительно целебных трав к потерянному в темноте потолку. Целая армия горшочков, пузырьков, флаконов и прочих баночек, щеголяя наброшенными на горлышко тряпицами или их отсутствием, выстроилась на приземистом кривоногом столике в полуметре от огня и добавляла по мере сил и возможностей к общей какофонии запахов в покоях больного.

Если бы волшебнику не сообщили заранее, что так пахнут лекарства, призванные облегчить страдания злополучного короля, он бы подумал, что это какая-то извращенная уладская пытка, от которой свербит в носу так, словно там работает бригада горнопроходчиков, вытекают слезами глаза и дерет во рту, словно ржавым напильником, обмазанным смесью из перца, чеснока и гуталина.

Под закрытыми наглухо узкими ставнями в дальнем конце покоев стоял второй и последний предмет мебели – неширокая голенастая кровать с высокими резными спинками.

На ее устеленной соломой спине возлежал…

– Кто?.. Это?.. – чихнул Агафон и рефлекторно схватился за грудь – не отвалилась ли.

– Стоять!

Стражник выбросил поперек подхода пику, отрезая посетителя его болящего гвентянского величества от объекта посещения.

– Попробуй только переступи порог – и я прикажу запереть тебя на другом этаже до тех пор, пока мы не поженимся, – зло и холодно рыкнул Морхольт.

Самолюбие первого рыцаря, глубоко уязвленное поражением в битве при гостиной бриггстского замка, изнывало и страдало не хуже предъявленного на дочернее обозрение Конначты.

– Ну, мусипусик мой… – капризно проворковал главный специалист по волшебным наукам.

Но мусипусик был непреклонен.

– Мне не нужна эта зараза по всему замку, – яростно поджал губы он. – И так больны уже пятнадцать человек.

– Пятнадцать?.. – молниеносно побледневшим эхом повторил чародей. – Это так опасно?

– Да, – хмуро выдавил Руадан. – Пятнадцать заболевших и семь покойников. За два дня. Не считая собак и куриц.

Маг мгновенно распахнул веер и попытался зарыться в него лицом.

– А… это у вас не чума, часом? – малодушно попятился он и укрылся за спиной такого же огромного и угрюмого, как и хозяин, солдата гарнизона.

Громила смешно подергал носом и чихнул.

– Л-лекари говорят… что нет, – не особенно убедительно проговорил первый рыцарь.

– И это радует… – загробным голосом пробормотал маг, приподнялся на цыпочки, и из-за крутого плеча стражника попробовал разглядеть лежащего на кровати человека, не выставляя при этом на его обзор и дыхание моровой язвы себя.

Хотя, если признать по чести, разглядывать особенно было нечего: лицо, руки и даже шею страдальца покрывали обильно запачканные всеми цветами бурого бинты.

– Это… кровь?.. – нервно дернул подбородком в сторону неподвижно лежащего человека волшебник.

– Телесные жидкости, говорит знахарь. А, может, еще что… – брезгливо поморщился герцог. – Я в таких тонкостях не силен.

– Какая гадость… Бедный папочка, я хотела сказать! – спохватился Агафон.

– Ну, что? Ты удовлетворена? – сурово вопросил Морхольт, чихнул в рукав и крепко взял суженую за плечо. – Пойдем.

– Да! – радостно воскликнул волшебник, но пред внутренним взором его тут же предстала ехидная физиономия Серафимы, справедливо вопрошающей: «И ты даже не попытался прорваться? А ты уверен, что это был не труп? И не кукла?»

Какое это, оказывается, опасное занятие – быть принцессой…

– Нет.

– Что?.. – не понял герцог.

– Да нет, я говорю, – протискивая слова сквозь готовый вырваться стон ужаса, мужественно и почти обреченно повторил чародей. – Не удовлетворены мои дочерние инстинкты. Не отзывается душа песней.

– К нему я тебя не пущу! – стальная хватка сжала хрупкое волшебничье плечо и заставила ойкнуть.

– А я и не рвусь! – так искренне выпалил Агафон, что Морхольт тут же поверил и захват ослабил.

Но не отпустил.

– Я просто хотела… полюбопытствовать… – промямлил маг, экстренно стараясь отыскать безопасный курс между разящим сарказмом Серафимы и разящим дыханием неопознанной инфекции (И с каждой секундой склоняясь к инфекции как к более безопасному явлению). – Папенька… в сознании?.. С ним… можно поговорить?

– Нет, – отрезал Руадан. – Он не приходит в себя с того момента, как упал в обморок в своей камере. Знахарь говорит, что скорее, чем через пять дней…

Больной чихнул и выругался.

Морхольт выругался и чихнул.

Но этого уже никто не слышал, потому что просиявший как солнышко в полночь чародей, не теряя времени даром, приложил к физиономии скомканный подол верхней юбки, повис на руке солдата и заполошно заголосил:

– Свершилось чудо!!! Папочка, папочка, ты меня слышишь?! Это я, твоя дочечка Эссельте!!! Пока плыли сюда, мы чуть не потерпели кораблекрушение, и я охрипла от крика и простыла так, что развился катарсис верхних дыхательных путей, но ты за меня не беспокойся!!! Мне уже лучше!!! Но самое главное, что ты завтра будешь на свободе, папенька!!! Ты меня понял? Завтра! И даже скорее, чем ты думаешь!!! Потерпи еще денек, и скоро ты будешь волен мчаться куда угодно!!! Понимаешь?

Рука с единственным неприкрытым пальцем – указательным, с огромным бордовым фамильным рубином в стальной оправе, как его и описывал Ривал – шевельнулась еле, и с одра болезни донесся слабый хрип.

– Я… кажется… слышал… голоса?.. Или это пение сиххё, что пришли по мою душу?.. Прочь, окаянные… прочь… я не умру, пока не дождусь своей дочери…

– Твоя дочь – я! И я прилетела… то есть, приплыла к тебе… на крыльях любви… чтобы вызволить тебя из этой дыры!

– Ах, где же она… моя милая… э-э-э-э… Эзельта?..

Агафон возмутился.

– Слушай, батя, ты что – глухой? Во-первых, не Эзельта, а Эссельте. Это даже я запомнила. Во-вторых, это я и есть. А, в третьих, я принесла тебе добрую весть о том, что уже завтра ты будешь резвиться на свободе, потому что я приехала сюда… только ради тебя. Понял?

– Кто… здесь?..

Волшебник раздосадовано крякнул.

– Вы мне не говорили, что эта ваша зараза дает осложнение на уши, ваша светлость.

Морхольт покривил презрительно губы.

– Зато я говорил, что он не в себе. Он бредит.

– Бредит он… – пробурчал чародей. – Ты ради него на такие жертвы идешь, а он, видите ли вы, бредит…

И тут же снова приподнялся на цыпочки, оперся на преграждающую ему дорогу пику, и завопил:

– Папенька, папусик, папандопуло! Ты меня слышишь?!..

– Тихо… – одышливо пропыхтел больной.

– Ничего себе – тихо! Я ору, как оглашенная!!!

– Тихо стало… наверное, показалось… Один, один… всегда один…

– П-пень глухой… – скрипнул зубами маг, выдохнул устало, с чувством выполненного долга отступил в коридор, опустил смятую юбку и снова раскрыл свой противоинфекционный веер.

– Пойдемте, изверг. Я должна поведать дядюшке, до какого плачевного состояния вы довели некогда гордого монарха величайшей после Лукоморья державы Белого Света. И ужин, наверное, остывает?

– Если бы у меня была такая дочь, я бы удавился… – пробормотал Руадан вполголоса.

А погромче добавил:

– Идемте. Дорогая.

– К счастью, вас, дражайший герцог, ожидает нечто лучшее, чем такая дочь, как я, – не удержался и мстительно молвил волшебник.

– Что? – остановился и обернулся рыцарь.

– Такая жена, как я. Ну, не стойте же, милый. Перебирайте ногами, – обворожительно улыбнулся во всю помаду и прощебетал шелковым голоском Агафон. – Чума-чумой, как говорится, а обед по расписанию.

Брат королевы побагровел, резко повернулся и яростно загрохотал сапожищами по гулкому полу коридора, словно хотел вколотить их в серый холодный камень.

Удовлетворенный специалист по волшебным наукам показал спине брата королевы язык, подобрал юбки и вприпрыжку поскакал вслед.

В ожидании намеченного генштабом времени проведения спецоперации «Побег», ее участники собрались у неширокого стрельчатого окна, выходящего на высокую зубчатую стену с ее одиноким часовым, меланхолично взирающим на лениво перелаивающуюся собаками и перекликающуюся усталыми бабами деревушку, рассыпавшуюся по склону холма, будто раскиданные ребенком кубики.

Воздвигнутое за околицей в преддверии выходных гастролирующее шантоньское шапито соблазняло любопытных, но утомленных дневными полевыми работами селян выцветшими и облупившимися наполовину сценами из цирковой жизни на поношенном брезенте стен, хриплыми голосами невиданных зверей и бессвязными отрывками манежной музыки. Выводок детишек, от мала до велика, казалось, прописался на вечное жительство под его хлипкими стенами.

– Ярмарка у них завтра… – отрешенно проговорил Олаф. – Еще из пяти соседних деревень люди придут. А цирк вчера приехал… Говорят, в первый раз за всю историю Улада. Раньше их не пускали… закон даже такой был… дурацкий… А сейчас одумались, видать. Из замковой знати кто-то, солдаты сказывают, перекупил – они хотели на другую ярмарку свернуть. А теперь тут выступать будут. Вот бы поглядеть…

– Будет у нас сегодня ночью цирк, – кисло фыркнул Ривал. – Свой собственный. Бесплатный.

– Если не поймают, – оптимистично добавил Кириан.

– ЧуднЫе они, эти ваши соседи… – дивясь неожиданной мысли, покачал головой Агафон. – У них чума, а они цирк приглашают.

– Помирать – так с музыкой? – предположил отряг.

– Не понимаю, чего тут чуднОго, – пожал пухлыми плечами бард. – Деньги были заплачены. Обратно их никто не отдаст. Так пусть выступают.

– Цирк во время чумы… – пробормотала Сенька и снова погрузилась в молчаливую задумчивость – не иначе, как о своем, о женском…

Планы были составлены, маршруты сначала отхода, а затем и отлета, прописаны, роли распределены, ужин съеден, вылазка Агафона к одру внезапной хвори Конначты обсужена-обряжена не по разу, обширнейшая коллекция звериных голов, украшающих покои, осмотрена вдоль и поперек, а темнота, напуганная радужным майским вечером, порыкивающим дрессированными львами и позвякивающим оркестровыми тарелками, всё не наступала и не наступала.

И поэтому всё, что оставалось нетерпеливо рвущимся в дело отважным искателям приключений – это смирно стоять у окна и глядеть на отходящую ко сну природу Улада.

За деревней и шапито в неохотно подступающих майских сумерках виднелись бесконечные, как зеленые морские валы, холмы, покрытые веселой весенней травкой и редким кустарником – точно такие же, как тот, на котором знаменитый, но забытый архитектор с именем, а, может, и фамилией на «Н» поставил когда-то замок Руаданов. В низинах, собираясь неуклюжим белесым дымком, из дневного убежища понемногу появлялся туман.

– Скучноватый пейзажик… – рассеяно проговорила Серафима, равнодушно взирая на застывшее столетия назад земное море. – Скучноватый народ… Скучноватая страна…

– Совершенно точно! – истово закивал Ривал. – Нудное и маетное место. Гвент гораздо интереснее!

– Да? – вяло усомнилась царевна.

– Конечно! – горячо подтвердил приемный дядюшка Агафона. – Вот, к примеру, месяца не прошло, как дома праздник урожая справили!

– Чего-о?.. – забыла скучать и вытаращила глаза Сенька.

Ривал принялся добросовестно загибать пальцы.

– Овса, проса, ржи, гороха, чечевицы…

– Да нет же! Я хотела спросить, чего праздник? Или я не то расслышала?

– Ах, это! – хитро ухмыльнулся эрл. – Правильно-правильно!

– Но урожай… в апреле… пусть даже гороха?.. – как самый подкованный в области агротехники, волшебник сомнений своих упорно не оставлял.

– Может, озимых? – порылся в своем сельскохозяйственном багаже и выдвинул результат поисков на всеобщее обозрение Олаф.

– Нет-нет, что вы! Мы ж не в Тарабарской стране живем, откуда у нас озимой урожай в апреле, – снисходительно-добродушно усмехнулся Ривал. – Всё объясняется гораздо проще. Этот праздник – Первого Колоса, как мы его точнее называем – обманный.

– Уже и вправду интереснее, – заинтриговано склонила набок голову царевна.

– Наши далекие предки изобрели это торжество, чтобы надуть сиххё.

– Кого? – недопонял отряг.

– Сиххё. Но это уже другая история. Я расскажу ее после.

– До темноты как раз успеем, – подтвердил Кириан, тоскливым взором наблюдавший за неспешным сошествием усталого светила к месту ночного покоя. – Все истории перебрать, географии, алхимии, алфизики, алматематики и алприродоведения…

– Не будь таким трусом, сикамбр, – презрительно надул мясистые щеки Ривал. – Не позорься перед державами.

– Я не трус! – истерично дернул плечами музыкант. – В самом деле, чего тут бояться?! Подумаешь, чума! Подумаешь, фальшивая невеста-мужик! Подумаешь, похищение короля из-под носа первого рыцаря Улада!..

– Вот и подумай, – строго прицыкнул на распереживавшегося не на шутку музыканта эрл, откашлялся и продолжил:

– Праздник этот… Хотя, нет. Начну, всё-таки, лучше с самих сиххё – чтоб понятней было. Итак, много сотен лет назад первые люди пришли на земли Гвента, Улада и Эйтна. Но просторы эти бескрайние, для житья человеческого шибко пригодные, как водится по всемирному закону подлости, были немного заняты.

– Другими народами? – полюбопытствовал немного знакомый с упомянутыми законами маг.

Эрл помычал и замялся.

– Можно сказать и так. Но народ этот был не человеческого рода. Это были… Они сами называли себя «сиххё». Мы их поначалу – «демоны» или «духи». Хотя тела-то у них были. Но всё одно потом их самоназвание в нашем языке прижилось.

Ривал потер покрытый жесткой щетиной подбородок, поправил ус, крякнул и покачал головой.

– Сперва они смотрели на то, как наши предки осваивают их земли, сквозь пальцы. Фигурно выражаясь. Они не воспринимали нас всерьез, я так полагаю. Или им не было до людей особого дела. Ковыряется там кто-то в земле, вроде кротов или червей, и пусть себе… Но потом, когда число людей расширилось и увеличилось, и стали они распространяться по всем краям, куда их нога не ступала с начала времен, когда принялись они распахивать луга, вырубать леса, разрабатывать недра… Вот тогда-то сиххё от своего равнодушия и очнулись.

– И грянула война, – быстро ввернул Кириан.

В приподнятом настроении или опущенном, он физически не мог выносить, когда какая-то история рассказывалась без его участия.