Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

При первом же простом вопросе по существу всю решительность и воинственный настрой знахаря как ветром снесло, и он прикусил губу и пристыжено опустил голову, понимая уже без наводящих вопросов всю нелепость своей скоропостижной попытки милитаризации.

– Сейчас не время пробовать, человек Друстан, – проницательный сиххё понял это тоже, походя отмахнулся от покрасневшего как заря юноши и устремился к артели, переворачивающей воз с кряхтением и невнятными подбадривающими выкриками.

– Бросай камни как женщины! Тут особого умения не надо!.. – несколько запоздало, а потому во всеуслышание, кинул он через плечо то, что считал добрым, хоть и не слишком тактичным советом.

При словах «как женщины» Эссельте оторвалась от сбора снарядов и заинтересованно взглянула на того, кому сие сравнение было адресовано.

Друстан сник окончательно.

– Как женщины… – уязвлено пробормотал он себе под нос, бессильно стискивая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя в белой коже ладоней тщательно вымытых в реке рук багровые полумесяцы. – Как женщины…

Объединенные усилия четырнадцати людей и сиххё, десять минут судорожного, отчаянного труда, озарений, разочарований и снова просветлений – и баррикада была готова.

Одна телега – тяжелая и неуклюжая, предназначенная для перевозки руды – была перевернута на бок наискось и под острым к спуску углом, и закреплена разрубленными пополам оглоблями, воткнутыми в ямы, аккуратно выковырянные в камне Ивановым мечом.

Метрах в пяти от нее, почти вровень со стенами обрыва и таким же способом, но строго перпендикулярно, обороняющиеся установили телегу вторую.

Между ними, в заботливо подготовленные лукоморцем ямки были плотно вставлены поперек и в шахматном порядке массивные, сбитые из досок восемь колес, и разбросаны самые большие камни, которые только могли быть найдены на пляже, чтобы нападающим приходилось смотреть не только на свою цель, но главным образом, под ноги.

Князь Грановитый был бы доволен.

Гарнизон защитников пляжа в последние минуты перед боем был увеличен двумя патрульными из затерявшегося разъезда. Мгновенно оценив ситуацию, они спешились, свистом отослали единорогов назад, в степь, а сами, поминая витиевато и подробно, как было в обычаях сиххё, и людей, и ушастых, и их родственников – ближних и дальних, кряхтя и пыхтя, принялись перебираться через линию обороны Ивана.

И успели как раз вовремя.

Потому что буквально вслед за ними, с торжествующим гоготом и визгом в узкий тоннель влетели дружной толпой, размахивая дубинами и сверкая горящими жаждой боя и мщения за утренний позор очами (Хотя, принимая во внимание их размер, правильнее было бы назвать их очочками) первые гайны.

На третьем метре спуска выяснившие, что в прорубленном сиххё коридоре можно было заниматься одновременно исключительно одним делом: или лететь толпой, или размахивать дубинами.

Методом проб и ошибок выбор был сделан в пользу первого варианта, раненные и контуженные за ноги оттащены наверх и, откашлявшись и убедившись, что голоса их звучат надлежаще хрипло и пугающе, атакующие предприняли вторую попытку.

В колонну по трое, голося за себя и за тех, кто в шеренгу не поместился, держа дубины выставленными перед собой, гайны самоуверенной рысью споро домчались до первой телеги и попытались ее свалить.

И благополучно попали под снайперский обстрел со второго рубежа обороны.

Штурм первой телеги продолжался три минуты, в четыре волны, и закончился ее полным и безоговорочным падением.

Ни одна армия Белого Света, захватив самый укрепленный в мире замок после самой продолжительной осады так не радовалась.

Побросав дубины, ушастые принялись скакать, обниматься, хлопать друг друга по плечам (В процессе чего выяснилось, что дубины побросали всё-таки не все) и восторженно горланить какой-то бравурный марш.

Впрочем, свирепый рев командиров быстро привел их в чувство и, отчаянно подворачивая ноги на заботливо расшвырянных женщинами камнях и спотыкаясь о вкопанные колеса, орда устремилась на взятие новой высоты.

И тут в действие пришла вся огневая мощь осажденного отряда: стрелы, камни, кокосовая репа (Те самые корнеплоды из брошенных мешков: из себя они представляли сиреневого цвета овощи размером с кокосовый орех, закованные в твердую, как камень, корку, охраняющую упругую сладковатую сердцевину) и просто песок, ускоряемые поднявшимся со стороны леса ветерком, полетели в ковыляющих и налетающих друг на друга гайнов сплошным дождем. Черный меч Ивана работал без устали, не давая изрыгающим проклятья монстрам приблизиться менее чем на расстояние вытянутой руки.

За спинами защитников последней телеги стояла Сионаш с костяными песочными часами Друстана и громко и четко отсчитывала – то ли оставшееся до начала действия противоядия время, то ли опускавшиеся на сбившихся в беспомощную кучу нападающих метательные снаряды:

– …сто восемьдесят девять, сто восемьдесят восемь, сто восемьдесят семь, сто восемьдесят шесть…

Сам Друстан под неодобрительными взглядами суровой старухи, вместо того, чтобы метать камни или держать колчаны, если ему уж действительно так хотелось приобщиться к военным действиям, притулился под обрывом метрах в двух от сражения и усердно что-то растирал и смешивал в своих сосудах и ступках, вываливая понемногу готовое зелье в большой глиняный котел. Время от времени он бормотал что-то невнятное себе под нос, плавно поводя гибкими тонкими пальцами над загадочным составом.

Рядом с ним лежал распоротый мешок с мукой, из которого странный человек то и дело зачерпывал пригоршнями и быстро всыпал в свою странную смесь.

Что это могло быть – новое противоядие, лекарство, средство от насекомых – Сионаш не могла и предположить, но твердо знала лишь одно: более неудачного времени и места для его составления человек выбрать не мог, даже если бы специально постарался

Оставшиеся три минуты до срока, назначенного лекарем, пробежали как три года: каждую поименованную секунду обороняющиеся были готовы к тому, что не от искусства или сноровки, но под простым напором гайнов вторая телега падет, повалится, придавливая своих защитников, и проход на пляж, к женщинам и старикам, будет открыт.

– …сорок один, сорок, тридцать девять, тридцать восемь, тридцать семь…

– Готовимся к отступлению!!! – не без труда перекрывая рев и шум сражения, проорал, чтоб было мочи, Аед.

Бойцы услышали, но не подали знака – лишь спины их напряглись в предчувствии новой проблемы.

Как убрать плотину так, чтобы река, прежде чем затопить все в низине, постояла с минуту, а лучше две-три, на месте, не придумал еще никто.

Включая военного гения Сумрачного мира Ивана Лукоморского.

Знахарь при звуке голоса старейшины вздрогнул, стиснул зубы, торопливо и небрежно швырнул три пригоршни муки в котел, и принялся исступленно перемешивать его содержимое трясущимися руками, покрывая белой мучной пылью себя и все вокруг в радиусе двух метров.

– Женщины – на рогатых!!! – не хуже мужа проревела Сионаш, и яростные воительницы, метнув в последний раз в наступающих гайнов по камню, задрав юбки, рванули к единорогам.

Взволнованные близостью сражения и запахом врага, испуганные животные нервно и резко кружились на месте, предчувствуя близкую развязку, и не одобряя ни одного из возможных вариантов: ни кавалерийский наскок на гайнов, ни переправа через реку, полную выдрокобр, бедных скакунов не прельщали. Свободные пока единороги истерично вставали на дыбы и неистово рвались с повода, стремясь оказаться чем дальше от грядущего ужаса, тем лучше. Одна за другой, женщины, держащие поводья наготове, проигрывали сражение со зверями, и рогатые, вращая неистово зелеными глазами и испуганно раздувая ноздри, уносились по пляжу опрометью прочь.

– Мужчины!!!.. – ярясь, еще громче выкрикнула старуха.

Воины снова услышали, но не двинулись с места.

– Мужчины!!! – проорала Сионаш под ухо Аеду, исступленно натягивая поводья своего единорога. – Отступаем!!! Уходим!!!

– Как…мы…уйдем… – сквозь стиснутые зубы прорычал старик, выпуская стрелу за стрелой подобно автомату в кучу черных, кипящих злобой и размахивающих жуткими дубинами тел. – Они…сомнут… телегу…и нас!..

– Аед, Амергин, Фиртай, уходите, уходите все, я их задержу!.. – отчаянно орудуя мечом, выкрикнул Иван. – Я прикрою!..

– Айвен!!!..

– Нет!..

– Не выйдет!..

– Мы не…

– Уходите!!! Уходите все!!!

Новый голос перекрыл гвалт и гром сражения, и воины на краткий миг невольно оглянулись.

Приподнявшись в стременах, за их спинами стоял Друстан. В занесенной над головой руке он держал корявый глиняный котел. В другой, отведенной для броска, горел, стреляя искрами, трут, скрученный из пучков сухой травы.

– Бегите!!!

– Уходи с женщинами! – раздраженно рявкнул Амергин. – Ты нужен раненым!

– Друстан, беги!!! – прозвенел за его спиной крик Эссельте, и это словно подтолкнуло лекаря к действию.

– Аед, разбей стрелой котел!!! – выкрикнул он, и в следующую секунду глиняная посудина, кувыркаясь и теряя крышку, взлетела над головами гайнов.

Меткая стрела Аеда звонко встретилась с ним в воздухе, и на головы ушастым дождем посыпались черепки вперемешку с летучим кремовым порошком.

И тут же, почти мгновенно, в воздух взвился трут.

Что было дальше, участники тех событий описать точно так и не смогли.

В узком проходе каменного коридора из ниоткуда и ничего возникло внезапно огромное облако ревущего огня. В ту же секунду не дезертировавшие еще единороги развернулись и ринулись в воду. Защитники баррикады, сбивая пламя с одежды и волос – за ними.

Опомнились сиххё и люди только на середине реки.

Верховые, дрожа от холода и пережитого страха и понукая своих шокированных до беспрекословного послушания единорогов, добрались до противоположного берега самостоятельно.

Тех, кто очертя голову бросился форсировать Широкую вплавь, даже не задумываясь о том, умеют ли они плавать вообще (В подавляющем большинстве случаев блиц-опрос на эту тему принес бы результаты, близкие к ранее полученным Друстановым: «Да! Нет. Не знаю, не пробовал.»), подобрал спешащий на выручку паром.

Клубы пламени, вызванные к жизни искусством лекаря и алхимика, сделав свое дело, быстро пропали, но оставшиеся гайны еще не скоро решились спуститься к воде и прокричать вслед удаляющимся врагам обещания близкой встречи.

Огонь влажно пощелкивал, ласково обтекая почти обугленные поленья в очаге посредине дома и унося бесцветный едкий дым в отверстие в потолке. Люди и сиххё, зажав между ладонями деревянные миски с горячим крупяным варевом с ароматом пряных трав и кореньев, медленно работали ложками, глядя отрешенными взорами в сердце костра.

Позади осталась сумасшедшая переправа через Широкую, полная неожиданных водоворотов, гибких, извивающихся тел с мелкими острыми зубками и кривыми когтями на широких лапах, и бьющих со дна ледяных родников.

Бесконечно долгой показалась дорога до Тенистого – почти километр под пронзительным ветром, в тяжелых мокрых одеждах и со свинцовым грузом не менее тяжких мыслей о будущем и настоящем.

Как фантасмагорический сон прошла панихида по погибшим в набегах сиххё: только теперь Иван понял, зачем Аед и Амергин брали в разоренных поселениях землю, воду и головни.

Печальный ритуал, равно как и кропотливую к нему подготовку, проводила сама королева Арнегунд – неожиданно молодая, лет двадцати трех от силы, с длинными, припорошенными золой в знак траура серебристыми волосами и прозрачными как у всего ее племени глазами цвета расплавленной платины, подведенными красным – символ слез.

Вообще-то, не без удивления отметил Иванушка, слез на церемонии было не много: погруженные в себя сиххё стояли со спокойными торжественными лицами, опустив глаза и сложив руки лодочкой перед собой, чтобы души их павших друзей и близких по незримым волнам загробного мира с попутным течением Вечности с легкостью доплыли до Светлых Земель.

До Аэриу.

Ибо сиххё, рожденные как и бесчисленные теперь поколения их предков в Сумрачном мире, твердо знали, куда они обязательно попадут хотя бы после смерти.

Люди, по невысказанному пожеланию хозяев и неозвученному решению гостей в процессии участие приняли тоже, и теперь, когда весь замысловатый и полный многозначительных поворотов и нюансов ритуал закончился, в доме Арнегунд – в королевском дворце, если сторонний наблюдатель решился бы быть дотошным в ущерб фактам – все четверо с такой же возвышенной скорбью, что пронизывала весь вечер, делили с сиххё и тризну.

Когда огонь почти угас, и похлебка была доедена до самого дна, кроме одной ложки – мертвым – тихо вошедшая девочка во всем зеленом принесла лепешки на расписном глиняном подносе, собрала посуду, и так же незаметно вышла.

Арнегунд поднялась, взяла с украшенного чеканкой медного блюда на полу черпак и принялась так же безмолвно разливать всем присутствующим у очага в ее доме крепкий сладковатый, с горчинкой напиток из трав и коры.

Сквозь дымовое отверстие в черепице были видны крошечные осколки седого неба, обнажаемого на миг порывами ветра, и тут же снова скрываемого плотной листвой исполинских деревьев, и тусклый мутный свет вечера.

– Ночь наступает, – проговорила Арнегунд, и люди поняли, что траурное молчание теперь можно нарушить и им.

– Но… мне показалось… что мастер Аед говорил, что солнце над Сумрачным миром никогда не закатывается, ваше величество? – нерешительно проговорила Эссельте и, спохватившись, торопливо попыталась встать и сделать книксен.

Королева потешно замахала одной рукой – вторая занята горячей, наполненной до краев глиняной кружкой.

– Не вставай, Эссельте! Сиди! Я не знаю, какие у вас, людей, обычаи, но среди сиххё короли имеют всего две привилегии. Отвечать за всех, и идти в бой и умереть первыми…

Красивое лицо Арнегунд застыло, неуловимо приняло отсутствующее и чуть потерянное выражение, глаза затуманились, будто пытались пробить толщи времени и расстояний…

Похоже, печаль иного рода, нежели траур по погибшим соплеменникам тревожила ее душу.

– Ночью у нас становится всего лишь немногим пасмурнее, вот и всё. Сейчас темнее, чем обычно, потому что дождь собирается, – деликатно ответил за женщину старейшина Тенистого Дагда. – А солнца здесь не видели ни мы, ни старики. Наверняка оно есть… где-то… ведь травы растут, и цветы распускаются, и деревья тянутся ввысь…

– …А зачем бы всё это им, если бы они не знали, или не надеялись всем сердцем корней, всеми прожилками листьев, всеми трепетными своими лепестками, что где-то там, за тучами, обязательно есть солнце? – тихо договорил неоконченную фразу старика Друстан.

Королева улыбнулась сквозь слезы, Эссельте восхищенно вытаращила глаза, Иванушка восторженно ахнул, сиххё одобрительно закивали, и лишь старый Огрин, не рискуя выказать свое отношение к опальному знахарю при всех, молча поморщился, словно чай в его кружке превратился в касторку.

– Оказывается, ты не только целитель, но еще и поэт, – по-птичьи склонив набок голову, мелодично играя словами, проговорила хозяйка.

Друстан стушевался.

– Я… всего лишь любитель… рифмую звуки с чувствами, и получаю ветер…

– Я очень люблю стихи… – мечтательно прошептала принцесса и повернула заалевшее от горячей еды и близости пламени личико к Иванушке. – А ты, милый?

– Я?.. – заглянул внутрь своей книжной насквозь души лукоморец, не обнаружил, несмотря на усилия, ничего нового, и честно ответил: – Я бы предпочел хороший длинный роман про приключения и путешествия, моя радость. Или про животных дальних стран…

– С одним из них ты сегодня уже познакомился, – криво усмехнулся Аед и кивнул на перевязанную руку царевича, где выдрокобра на переправе оставила свои отметины. – Как мечтал.

– Если бы не Друстан, мы бы все остались там! – горячо воскликнул Иван и в порыве благодарности хлопнул лекаря по плечу. – Спасибо большое, вы настоящий знахарь!

Тот подскочил и ойкнул: выдрокобр в Широкой хватило на всех.

– Вы любите стихи? – вернулась из заоблачных миров и снова грустно улыбнулась Арнегунд. – Хотите послушать стихи сиххё?

И, не дожидаясь ответа, быстрым ловким движением поднялась с циновки и принесла лежавший на маленьком столике окна инструмент, на неискушенный взгляд Иванушки похожий одновременно и на лиру, и на арфу.

Заняв место у огня, королева поставила инструмент – айволу – на колени, и, прикрыв глаза, тихо заговорила нараспев, нежно касаясь пальцами тонких витых струн:

 
Почти забыты солнечные блики
Почти забыт чарующий закат
Наш отчий дом – каким он был великим,
Там, наверху, столетия назад.
 
 
Хоть и «величие» – пустое слово
Для мест, что лучше сказок и чудес
Мы век за веком вспоминаем снова
О них под гнётом сумрачных небес.
 
 
Во мраке мы трудом свой дом создали.
Но мы не сможем позабыть о том,
Как дивны были сказочные дали,
Где каждый лес уютнее, чем дом.
 
 
Названий наших не найдёшь на картах,
Хоть были они звучны и легки.
Все думают, что мы ниспали в тартар
Как древние и злобные божки.
 
 
Но мы вернёмся! Пусть расставшись с телом —
Мы склеп покинем сумеречный свой!
Ведь то, что называют там «наделом»
Мы называем «Светлою Землёй»…
 

– По-моему, это очень хорошие стихи, – первым заговорил Иван, когда прощальный аккорд унесся ввысь вместе с прозрачным дымком.

– Это чудо… сказка… – сквозь застившие глаза слезы прошептала принцесса. – И так грустно… прямо сердце щемит… и мурашки по коже…

– Если бы не война… – покачал головой Аед, – может, наши народы сумели бы договориться как-нибудь… по-другому.

– Но это вы нанесли первый удар! – насупился Огрин – дипломат до кости мозга. – Помните, в Закатной бухте, из засады?..

– Нет, вы – тем, что пришли на наши земли! – вспыхнул как хитрый порошок Друстана и обиженно вскинулся Дагда.

– Мы не знали, что они ваши! – горячо воскликнула принцесса, задетая за живое. – Вы не показывались, пока не стало слишком поздно!

– Мы не показывались, потому что не считали нужным, потому что это наши земли! – нахмурился Амергин, старые обиды скопом нарисованы на его худощавом лице. – Хотим – показываемся. Хотим – нет.

Цепная реакция пошла.

– Вы не показывались, потому что презирали нас и считали существами ниже себя! – с порцией горькой правды ввязался в перепалку Друстан.

– Мы не показывались, потому что… – приподнялся Аед.

– Стойте, стойте, стойте!!! – решительно вскочил Иван и вскинул ладони, немного опередив помрачневшую и встревоженную зарождающейся ссорой королеву. – То, о чем вы говорите, было давно, сотни лет назад, когда никого из вас на Белом Свете еще не было! И это значит, что ни сиххё, ни люди, здесь присутствующие, не могут отвечать за дела своих предков!

– Но это правда!..

– Это было!..

– Голос крови… – пасмурно пробормотал Дагда.

– Перебивается голосом разума, – строго договорил Иванушка, и все смущенно умолкли, то ли обдумывая, то ли просто сожалея о высказанном в запале.

– А дел мы сами еще наворотим, не хуже прародителей, – первым поднял глаза и усмехнулся Амергин.

– Человек Иван прав, – тихо присоединила свой голос к мнению гостя Арнегунд. – Что было – то было… И вы, и мы наделали немало ошибок и глупостей…

– Это они… – забурчал Огрин.

– Нет, это вы… – процедил Дагда.

– Нет, мы… – подскочила Эссельте.

– Но существует же способ всё изменить, и вернуть сиххё в Гвент!.. – снова не дав поднявшей было голову розни еще и разинуть ядовитую пасть, решительно заявил лукоморец, и слова его на сей раз упали на более благодатную почву.

– И нас заодно, – еле слышно пробормотал друид.

– …и в Улад, и в Эйтн тоже!.. – с апломбом продолжал Иванушка.

– А вот это правильно. И побольше. Можно вообще всех, – так же дипломатично – хотя на тот раз так, чтобы никто не слышал – одобрил друид. – Особенно в Улад.

– …Если вы попали сюда, значит, по законам магии, должен быть и путь обратно! – оптимистично закончил царевич, и в ожидании поддержки с энтузиазмом окинул всех светлым взором победителя.

Губы королевы дрогнули еле заметно – натянутые как нервы струны вздрогнули вместе с ней – и она отвела глаза.

– Не знаю. Наши ведуны говорили, что для этого нужно очень многое… чего мы никогда не сможем заполучить.

– Что? – нетерпеливо подался вперед лукоморец. – Вы только скажите, мы обязательно поможем! Мы найдем это, достанем, добудем, вырвем из самого громадного логова гайнов, если понадобится! Если есть что-то, что от нас зависит…

Хозяйка смутилась – уже очевидно, пристыжено опустила голову, посмотрела искоса на Аеда, на старейшину Дагду, на Амергина, поджала губы, словно принимая какое-то трудное решение, и уклончиво кивнула.

– Наши ведуны говорили, что клятва, произнесенная на Поляне Совета, была самой страшной, какая только могла быть составлена сиххё и людьми. И то, что свершилось по ее исполнению, назад возвращено быть не может…

Ничуть не обескураженный, чувствуя за всем минорным вступлением одно мажорное «но», Иванушка порывисто сжал кулаки и вытянул шею, готовый, верный своему слову, искать, доставать, добывать и вырывать – и не обманулся.

– …если только кровный потомок того человека, который поклялся, не откроет нам дорогу назад по своей воле.

Лицо царевича разочарованно вытянулось, и он, жестоко обманутый в своих ожиданиях, медленно опустился на место.

Но мигом снова вскочил.

– Эссельте?..

Принцесса встретила было его вопрос изумленным взглядом, но тут же поняла, что он имеет в виду.

– Нет, милый, – с искренним сожалением покачала она головой. – В Гвенте род Морхольта прервался. Наш род – по линии супруги правнука его младшего сына… Он умер, не имея родичей мужского пола, оставив бездетную жену править страной. Королева Прителла взяла в мужья эрла Северного Гвента, и от них ведется теперь наш род, род Грайдлонов.

– А других особ королевской крови с нами нет, – то ли с издевкой, то ли с сожалением закончил ее речь архидруид и развел руками – кружка в одну сторону, желтоватая пресная лепешка – в другую.

Сиххё перенесли удар стойко, не поведя и бровью.

Наверное, после стольких веков непрерывной надежды, когда надежда действительно мелькнула на горизонте, уже нет сил ни радоваться, ни огорчаться, сочувствуя, подумал царевич.

А у нас?..

– А мы?.. – с замиранием сердца, словно прочитав его мысль, робко спросила гвентянка. – Мы, люди… сможем отсюда уйти?

– Ведь проникали же вы в наш… общий… мир? – оживился Друстан.

– Нам очень надо! Причем срочно! – умоляюще взглянул Иван на королеву.

Та перевела взгляд на Аеда. Аед – на Дагду, Дагда – на Амергина, тот снова на королеву, как на истину в последней инстанции…

Она неохотно качнула головой.

– Не знаем…

– Вряд ли…

– Я никогда не слышал о людях, которые попав сюда, вернулись бы в Аэриу…

– Боюсь, что нет…

Воспрянувший было духом Огрин снова поник бородой.

– Значит, королева Арнегунд, не только вы, но и мы, люди, застряли в этом отвратительном месте?

– Сумрачный мир вовсе не отвратителен! – выступил на защиту приемного дома, ставшего родным, старейшина Дагда. – Он дик, большей частью непригоден для проживания сиххё, опасен, непредсказуем, но отвратительным я бы его никогда не назвал!

– Он красив, – согласно кивнул Амергин.

– Как красив старый воин, покрытый шрамами, – поддержал его Аед.

– А ты, случайно, не поэт? – улыбнулась невольно хозяйка старику.

– Нет, – усмехнулся тот в ответ. – Я всего лишь хорошо слушаю старые баллады.

– Баллады?.. Я люблю баллады, – утирая рукавом намокшие глаза, прошептала Эссельте. – Как хотелось бы услышать какую-нибудь еще… Если бы кто-нибудь из нас мог играть и знал такие слова, мы бы спели вам что-нибудь свое, что поют люди, когда им грустно и страшно и хочется домой…

– На сегодня баллад хватит, девочка, – припечатав свирепым взглядом к месту Друстана, уже было потянувшегося просить хозяйку разрешения взять айволу, непререкаемо произнес друид. – Надо спать. Неизвестно, что будет завтра.

– Так и проспите последнюю в жизни ночь, – колко проговорил Амергин, от которого не укрылся демарш старика (Если Друстан всё никак не мог – или не смел – обидеться, его новый знакомый решил сделать это за него). – А я бы тоже не прочь послушать, какие звуки сейчас разносятся над Светлыми Землями, когда нет нас…

– Амергин, – предупреждающе нахмурила брови королева, и воин с видом «ну, что я могу поделать против такого», капитулировал.

– А что гайны? – встревоженно вернулся мыслями из древней истории чуждых держав ко дню сегодняшнему Иванушка.

– Не волнуйся, – успокаивающе кивнул Дагда. – Наши патрули следят за тем берегом неотрывно. Незамеченными они сюда не попадут.

– Будем ждать, пока попадут замеченными, – оптимистично пробормотал друид и, засунув в рот оставшуюся лепешку, с кряхтением стал подниматься с жесткого земляного пола.

Несмотря на дневную карусель событий и встреч, скачек и усталости, сражений и купаний, Иванушке упорно не спалось.

Сначала он был не одинок в своем полуночном бдении: с дальнего конца отведенного им гостевого домика, где расположились гвентяне, то и дело доносились приглушенные обрывки горячей ссоры:

– …сделай сейчас!..

– …потом, когда…

– …зачем ждать?..

– …какая теперь разница?..

– …вот поэтому я и говорю…

– …а я говорю…

– …расскажу ей!..

– …не посмеете!..

– …раньше надо было думать…

– …нет сердца…

– …нет мозгов…

Потом препирательства прекратились, спорщики уснули, отвернувшись носами к разным стенам, а Иванушка всё равно не мог, как ни силился.

Сначала он посчитал овец.

Потом овцы в Лукоморье и сопредельных державах, занимающихся этим видом промысла, закончились, и он принялся считать лошадей.

Когда закончились лошади – кур.

Куры не хотели быть сосчитанными, постоянно разбегались, перемешивались в пестрые бестолковые кучи, перелетали с забора на завалинки и обратно, кричали петухами, и царевичу это, в конце концов, надоело.

Бесплодно прокрутившись на матрасе, набитом свежими листьями и духовитыми травами в общей сложности часа три, лукоморец капитулировал перед превосходящими силами бессонницы и тревоги, поднялся, оделся, и тихо ступая, чтобы невзначай не потревожить беспокойно ворочавшегося и постанывавшего во сне Друстана и редко, но болезненно всхрапывающего Огрина, вышел наружу.

Если бы не фонарное дерево со странными светящимися оранжевыми плодами размером с огромный арбуз, возвышающееся посреди деревенской площади и подпирающее своими изогнутыми ветвями тяжелое мрачное небо, под густой сенью крупной округлой листвы было бы совсем темно.

«Как настоящей ночью,» – не успел подумать Иван, как откуда-то из-за соседнего домика к нему подошел высокий сиххё с настороженно-любопытным взглядом и нейтральной, но постоянно соскальзывающей в вопросительные, улыбкой.

В одной руке его был то ли крендель, то ли бублик.

«С маком и кокосовой стружкой», – отчего-то подумалось Иванушке.

В другой – фонарь, сделанный из такого же оранжевого плода, как на дереве, только поменьше.

«Размером с дыню», – подыскало дотошно подходящее сравнение подсознание царевича, и желудок его тоскливо вздохнул: непривычная пища сиххё по нраву ему, похоже, пришлась не слишком.

– Добрый вечер, – вежливо прошептал царевич товарищу по бессоннице, и тут же оглянулся на только что покинутый домик: не разбудил ли его уход остальных.

Но всё было спокойно.

– Хорошей тебе ночи, человек Иван, – уважительно склонил голову сиххё и сделал радушный жест свободной от фонаря рукой. – Хочешь прогуляться? Я могу проводить тебя, показать деревню…

Только теперь Иванушка заметил, что то, что он поначалу принял за бублик, был закрученный колесом рог.

У пояса его, в ножнах из прессованной кожи, висели меч и кинжал.

Ночной сторож!

– Нет, что вы, спасибо! Не отвлекайтесь из-за меня от своих дел, – виновато улыбнулся лукоморец. – Я не хотел никого беспокоить. Просто не спится… что-то… Думал, может, если вы не возражаете, посмотрю на ваше поселение, на лес, подышу свежим воздухом, может, и засну?..

– Да, конечно, – приветливо кивнул сиххё. – Иди. Заблудиться у тебя не получится – на расстоянии трехсот метров от деревни дозоры вокруг. Дальше не заходи – для зверья, гадов, птиц ночных – самое время сейчас.

– Я не боюсь! – выпятил грудь Иван.

– Зря, – неодобрительно заметил сторож.

Отдав стушевавшемуся Иванушке свой фонарь, он поднял к плечу правую руку открытой ладонью вперед в знак прощанья, и молча скрылся там, откуда пришел.

Прогулка Ивана по сонным – в отличие от него – улицам, состоящим из разнокалиберных округлых строений, обложенных ребристой древесной корой, с конусообразными черепичными крышами и круглыми, занавешенными ткаными, украшенными разноцветными деревянными бусинами шторками, окошками, кончилась довольно быстро: лесная деревня, похоже, изначально была гораздо меньше Рудной, и даже Полевой.

Впрочем, за стенами последнего дома под своды могучего векового леса во тьму убегала дорога – две неровные колеи – словно приглашая неприкаянного лукоморца не тушеваться и продолжить изыскания.

Пока Иванушка решал, стоит ли продолжить ознакомительный тур, из крайнего дома вышла Боанн и с радушной улыбкой вручила ему глиняный кувшин с чем-то холодным и едко пахнущим.

– Спасибо, – сказал царевич.

При этом из соседнего дома выглянула незнакомая старушка и протянула ему завернутую в широкий лист булочку.

– Большое спасибо, – смущенно проговорил Иванушка.

Тут дверь дома, расположенного в паре метров от старушкиного, заскрипела и начала приоткрываться.

Это и решило вопрос о планах на вечер.

Быстро поклонившись и проговорив торопливо: «Спокойной ночи, до свидания», сконфуженный лукоморец проворно повернулся, сунул булочку в карман, и резво зашагал в чащу, глухо побулькивающий при каждом шаге кувшин подмышкой.

Незнакомый лес вокруг него тихо пересвистывался и перекликался приглушенными мелодичными трелями, поскрипываниями, поухиваниями и пощелкиваниями. В высокой придорожной траве нежным зеленым светом заманивали то ли подруг, то ли ужин круглые, размером с лукоморский рублевик, насекомые. Со ствола на ствол и с ветки на ветку перепархивали сияющие голубым, фиолетовым, розовым и бордовым мотыльки, больше похожие на птиц, сверкающие разноцветным оперением павлиньи совы, и золотистые стрекозы, не похожие ни на кого.

На толстом пне в десяти-двенадцати шагах от дороги сидела такая же толстая зверюшка – ни мышонок, ни лягушка – и, надувая пригорловые мешки, топорщила переливающуюся красноватую шерсть на боках и ритмично поквакивала, постукивая в такт голым хвостом.

Как завороженный, Иванушка сошел с дороги, осторожно, чтобы не спугнуть ночное чудо, приблизился к пню, поставил кувшин на траву в стороне, и – сантиметр за сантиметром – стал бережно наклоняться, чтобы разглядеть забавное существо поближе.

– Я давно хотел с тобой поговорить, когда рядом никого не будет, – в посапывающей шумами ночного леса тишине за его согбенной спиной вдруг раздался голос.