Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

– А я бы наоборот не хотела… – усмехнулась Серафима, но у творческих людей – свои понятия о границах разумного и достаточного, и бард, кряхтя и растирая затекшие и замерзшие конечности, поднялся и торопливо обогнул живое кольцо, чтобы оказаться лицом к ренегату.

А тем временем сияние, вырывавшееся из-под земли, всё увеличивалось в яркости и интенсивности, и уже не просто слепило – било по глазам, резало, кололо и кромсало, так что и Сенька, и бард вынуждены были прикрыть лица обеими руками, чтобы не ослепнуть. Окрасив шесть застывших в напряжении и зажмурившихся фигур в огуречный цвет, ядовито-зеленое свечение залило всё вокруг, придавая ландшафту пугающий налет нереальности и растворяя золотистые полоски защитной сети. Длинные черные тени раскинулись по сторонам, подобно лепесткам причудливого цветка. Обеспокоенная пропажей сетки, царевна наугад шлепнула ладонью по земле и впервые за минуту перевела дух с некоторым облегчением: ощущение мимолетной теплоты оставалось. Значит, сеть была на месте.

Простая идея пришла ей в голову, и царевна, оставив Масдая и отвернувшись, проворно переползла в ближайшую тень. Убедившись, что широкие плечи Олафа закрывают ее полностью, она обернулась к кругу и попробовала выглянуть из-под неплотно сжатых пальцев, но в то же мгновение всепроникающий свет заставил снова стиснуть веки. И поэтому всё, что ей оставалось, это отчаянно жмуриться, смахивать рукавом выступившие слезы и прислушиваться к происходящему.

* * *

Когда зеленый свет вспыхнул, топя окружающий мир в слепящем сиянии, Наследники и маг отшатнулись, руки их невольно дернулись к глазам, но закостеневшие от холода пальцы так просто было не разомкнуть – и живое кольцо удержалось.

–  Не размыкать круг!!! – услышали они безмолвный рев Адалета у себя в головах. – Глаза закр…

–  Добрый вечер, уважаемые дамы и господа.

Эссельте вздрогнула и ахнула: незнакомый теплый баритон оборвал крик мага-хранителя, словно заткнул ему рот.

–  Извините за вторжение, ваше высочество. Незваный гость хуже гугня за столом, я понимаю,  – несколько сконфуженно продолжил баритон, – но я вынужден был пойти на такие меры, потому что иной возможности пообщаться нам вряд ли представилось бы.

– Кто… вы? – шепнула принцесса.

–  Я – жупел всех времен и народов, —с горькой усмешкой произнес баритон, – неудачник, выставленный на посмешище жадными до власти колдунами и правителями, невинный, погребенный в небытие на десять веков за свою наивную веру в людей …

– Гаурдак?! – гвентянка почувствовала, как холодная волна ужаса окатила ее с ног до головы, заставляя дрожать коленки и руки уже не от холода.

–  Да, это мое имя,  – грустно признал голос. – И, судя по всему, некий наш общий знакомый уже успел наговорить про меня с три короба, и даже догадываюсь, чего. Не удивлюсь, если мной у вас пугают детей.

– Н-нет, не пугают… – растерянно прошептала девушка. – Не везде… Кое-где уже не помнят.

Баритон меланхолично усмехнулся:

–  Даже не знаю, что лучше: бесславие или забвение.

– Доброе имя! – внезапно выпалила принцесса, и сама испугалась собственной дерзости.

–  Доброе имя– плод человеческой памяти, ваше высочество, —вздохнул баритон. – А что помнят о проигравшем? Только то, что расскажут победители.

– Зачем бы им было врать?! – потихоньку взяла себя в руки гвентянка и перешла в наступление.

–  Чтобы оправдать свои действия, конечно,  – словно забыв, что вопросы бывают не только экзистенциальные, с готовностью отозвался баритон. – Сложно придумать, наверное, какие грехи и пороки еще не навесил на меня ваш энергичный маг. Душитель младенцев? Ночной убийца? Прародитель лжецов? Сводящий с ума? Погубитель урожая? Похититель девственности?

– Пожиратель душ, – холодно подсказала принцесса.

–  Даже так…  – голос как будто растерялся. – Ну это уж слишком… даже для меня… Или даже для него?

– Зато правда, – высокомерно проговорила Эссельте и вскинула голову, давая понять, что разговор окончен.

–  Судить, не зная правды – ах как это в духе людей… —невесело усмехнулся Гаурдак.

– И какая же у вас такая персональная правда, что отличается от правды Адалета и всех остальных? – обиженная обобщением за весь людской род, едко полюбопытствовала девушка.

–  Очень простая,  – словно не замечая ехидства, с готовностью отозвался баритон. – Я предлагаю людям всё, что они хотят – за совершено символическую плату, потому что бесплатного не бывает ничего, согласитесь, ваше высочество, а меня за это выставляют монстром.

– Символическую?! Душу у них высосать – это символическая плата?! – словно уличая завравшегося дурня, фыркнула гвентянка.

Баритон помычал страдальчески, точно от боли, и выдохнул:

–  Ужас какой… Так вот что он про меня насочинял…  – и, не давая собеседнице вклиниться с оправданиями или обличениями, торопливо заговорил: – Душа – это то, что делает человека человеком, отличая его, скажем, от коровы, семирука или обезьяны, но после смерти вещь ему абсолютно не нужная. Как, впрочем, и всё остальное. А исполнение желаний– при жизни, естественно– это то, что окрыляет его, наполняет радостью, счастьем и желанием жить…

Следующие несколько минут у него ушли, чтобы изложить теорию, однажды уже слышанную в пересказе Кириана. Но, тем не менее, задетая за живое пренебрежением к людской справедливости, Эссельте слушала и хмурилась, обдумывая, разбирая, сопоставляя по мере сил и возможностей.

И казалось ей или нет, но какой-то шепот – вроде бы даже того же самого бархатного баритона – постоянно зудел на грани слышимости, причем был это не один голос, а несколько, три или четыре. А еще похоже было, будто другие голоса, голоса ее друзей, отвечали ему, бранясь или что-то доказывая. И всё это сливалось в слабый гул, напоминающий больше жужжание роя шершней, разобрать в котором было невозможно ни единого словечка, и девушка, попытавшаяся было вслушиваться, махнула рукой и сосредоточилась на аргументах Гаурдака.

–  …и никто из ваших убеленных сединами чародеев, мнящих себя эталонами мудрости, не может объяснить, почему исполнение желаний – плохо, и к чему трупу– хотя бы минутной давности, душа! – сочившийся убедительностью, как свежие соты – медом, баритон нашептывал интимно ей на ушко. – К примеру, вы, ваше высочество, страдаете оттого, что женщинам в вашей державе не дозволено изучать медицину. А кто-то еще мучается оттого, что не может стать купцом, солдатом или писарем. Так что в том плохого, если желания ваши будут сбываться? Объясните мне, люди!

– Н-ничего?.. – неохотно прошептала Эссельте, отыскивая и не находя в теории Гаурдака подводные камни, как не нашла их и раньше.

–  За тысячу лет – первые разумные слова!  – вздохнул с облегчением баритон. – Воистину говорят, что устами женщины глаголют боги! Так выпустите же меня скорей – и мы с вами осчастливим весь Белый Свет!

– Сейчас… – кивнула принцесса.

Гаурдак повеселел еще больше, не догадываясь, что в исполнении Сеньки эта же самая фраза с точно таким же значением звучала бы как «ЩАЗ!»

Друстан, жених Эссельте, оставшийся в Гвенте, не уставал ей повторять: если не понимаешь какого-то правила, но думаешь, что оно верно, попробуй применить его ко всему, что придет в голову. А так как в хорошенькую белокурую головку Эссельте приходило всегда много всего самого разнообразного, а мудреные философские, математические и медицинские правила пониманию, в основном, поддавались крайне неохотно, то недостатка в практике у ней не было.

Гвентянка нахмурилась, закусила губу, оттолкнула нервно заторопивший ее голос в сторону и задумалась.

– Значит, ты обещаешь исполнять желания всех людей? – медленно, словно ступая по неверным кочкам в центре топи, заговорила она.

–  Да, ваше высочество,  – нетерпеливо подтвердил баритон. – Захотите ли поклонников без числа, или все драгоценности Белого Света, или вечную юность– всё будет ваше, только пожелайте! Ну, говорите же!

– Честно? – усомнилась принцесса.

–  Клянусь твоими родителями!  – горячо подтвердил полубог, не замечая, что перешел на «ты».

Клятва была серьезной и требовала не менее серьезного над собой размышления.

– Значит, так… – мысленно принялась загибать пальцы Эссельте. – Во-первых… Поклонников мне надо… не больше, чем корове самокат. У меня жених есть. Драгоценности… всего Белого Света, говоришь?

–  Да!

– Всего-всего?! Ох… какая прелесть!.. А там есть шатт-аль-шейхские рубины?

–  Да.

– А лесогорский янтарь?

–  Да!

– А узамбарские алмазы?

–  Да!!! И переельская серебряная скань с бирюзой, и соланские изумруды, и зиккурийские топазы-хамелеоны, оправленные в дар-эс-салямский аль-юминий, и…

– Ладно, понятно… – грустно вздохнула Эссельте.

–  И… А… что?  – словно споткнувшись о кислый вздох гвентянки, растерянно сбился с речитатива Гаурдак.

– Да ничего… – разочарованно протянула девушка. – У меня это тоже всё есть… складывать некуда… Уж я и раздаривать их пыталась, и терять, и менять…

–  Но это же будут новые! Каких у тебя еще не было! Тебе будут завидовать все женщины Белого Света!

– Ну и что? А на что мне столько драгоценностей? Я и свои-то не знаю, когда все надеть – сколько ни надеваю, меняю три раза в день, а всё целые ларцы ненадеванные остаются. Обидно ведь, когда столько всего красивого, а надеть – руки не доходят! И уши! И шея! И голова! И грудь! А зависть так вообще дурное чувство, так архидруид Огрин говорит. И вообще… Нет, решено. Драгоценностей мне не надо тоже. Что там остается в твоем списке?

–  А-а-а… В-вечная юность, — почти не дрогнув, выдавил баритон.

– Точно вечная? – заинтересовалась принцесса.

–  Абсолютно точно! И абсолютно вечная! Первый сорт!  – торжественно подтвердил Гаурдак.

– Хм-м-м… С одной стороны, забавно… – задумчиво протянула Эссельте и замолчала.

–  Да со всех сторон забавно!  – не удержался и выпалил полубог.

– …А с другой… – продолжила гвентянка, будто не слыша, – вот стану я мамой… а потом бабушкой… и состарится моя дочка, и внучка, и правнучка… и умрут… И Друстан умрет… и муж старшей дочки… и средней… и младшей… и мужья внучек тоже… и их внучки… и правнучки… А я одна останусь, выходит, как дура, со своей юностью? И мало того, что буду выглядеть моложе собственной пра-пра-правнучки, так еще и…

–  Только для тебя я могу сделать так, чтобы все твои родные обрели вечную юность! Те, кто еще жив, конечно, — торопливо поправился он.

– И родные моих родных тогда тоже! – оживленно встрепенулась Эссельте.

–  Обещаю!

– И родные супругов моих родных, и их друзья – самые близкие, и их и близких друзей слуги, крестьяне, ремесленники и воины – самые верные, конечно, не больше трех-четырех сотен каждого наименования, хорошего сапожника, например, так непросто найти, поверь мне… И их супруги тоже пусть будут, и родные их супругов, а то как это – без них? – и мои домашние животные, и их тоже, особенно кошки, причем все, я так кошек люблю, просто обожаю, и…

Гаурдак быстро представил геометрическую прогрессию вечно юных бессмертных, охватывающую половину человеческого населения Белого Света и полностью – кошачье, и почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

–  Погоди минутку, принцесса,  – вкрадчиво, но настойчиво прервал он перечисления гвентянки. – Я конечно, тоже люблю всяких кошек… и прочих коров… Но видишь ли… Мне… стало вдруг стыдно за то, что я… э-э-э… пытаюсь манипулировать твоим сознанием… подчиняя твою волю… лишая свободного выбора… навязывая нелепые вымыслы и устаревшие сто веков назад представления… Ты вот сама подумай, пожалуйста, хорошо… еще раз… Может, у тебя есть какое-нибудь свое желание? Заветное? Неисполнимое?

– А как же вечная юность? – разочарованно надула губки Эссельте.

–  П о шло и немодно, — пренебрежительно отмахнулся полубог. – Забудь. Ты о себе подумай, о себе! Ну? Есть у тебя свое желание?

– Свое… свое… – наморщила лобик девушка и просияла. – Есть! Я хочу быть лекарем! И ты это можешь исполнить?

–  Безусловно!  – с облегчением выдохнул Гаурдак, мысленно излучая доброту, теплоту и уверенность в завтрашнем дне. – Замечательное желание!

– Но если мой брат и мой отец не хотят, чтобы я была лекарем, значит, получается, что исполняя мое желание, их желания ты не исполняешь, – так же неторопливо продолжила принцесса, – хоть и только что сказал, что исполняешь желания всех.

–  Я могу сделать так, чтобы они захотели, чтобы ты стала лекарем!

Девушка снова наморщила лоб, припоминая научные слова, которые в таких случаях произносил Друстан.

– А по какому спринту… спринцовке… принцу… принци…пу… ты будешь определять, чьи желания должны исполниться? – хитро прищурилась бы она, если бы стиснуть веки еще хоть на долю миллиметра было возможно.

–  Твои желания будут для меня законом!  – горячо поклялся баритон.

Казалось, ответ гвентянке понравился, потому что она удовлетворенно хмыкнула, кивнула и принялась допрашивать дальше – но уже с гораздо меньшим апломбом:

– А если у меня нет способностей, чтобы стать целителем? Если я тупая, или неуклюжая, или у меня ужасная память, или руки трясутся все время?

–  Откровенно говоря,  – доверительно усмехнулся баритон, – у меня ни склонности, ни желания стать целителем не было никогда. И проще будет вложить в твою голову какое-нибудь другое желание, исполнимое, чем лечить твою память, руки или сообразительность.

– А зачем это их лечить?! – возмутилась Эссельте. – Я что, по-твоему, тупая?!

–  Но ты же сама только что сказала…  – растерянно пробормотал Гаурдак.

– Что я сказала?! Это был гиперпотам… гипотиреоз… гипертензия…

–  Болезнь?  – не уверенный уже более ни в чем, робко подсказал баритон.

– Сам ты – болезнь! – возмущенно взвилась гвентянка. – Это такой цветок! Большинство видов являются кустарниками от метра до трех высотой, некоторые – небольшие деревья, а есть так вообще лианы! У нас в саду такие растут, их Горвенол из Соланы привез, когда на турнир ездил в честь свадьбы принцессы Гортензии!

–  Но… ты сказала – «гипертензия», – осторожно напомнил Гаурдак.

– Кто сказал? Я сказала?! – вспыхнула праведным гневом Эссельте, словно собеседник сделал неприличное предложение в ее адрес. – Да я с принцессой Гипертензией с детских лет знакома, хоть и не видела ее с тех пор ни разу, но зато мы регулярно переписываемся, каждый год, и отец специально дает мне целых десять почтовых голубей, на тот случай, если кого-то по дороге схватит коршун, или ястреб, или орел, или кобчик, или сокол, или подстрелят, ты представляешь, есть еще такие дикие люди, которые голубей именно едят, и даже не посмотрят, что они почтовые, так хоть письмо бы догадались по адресу доставить, прежде чем есть, и будто курицу на базаре купить нельзя, и как только кусок в горло лезет, то есть, чтобы письма дошли до адресата, а ты знаешь, сколько стоит настоящий почтовый голубь, породистый, а не выловленный шарлатанами на ближайшей мусорной куче? Вот один раз мой дядя Ривал захотел… Ой, я еще тебе про дядю не рассказала, как онна этот турнир ездил!..

–  Ваше высочество?..  – в состоянии легкой – или не очень – контузии и помрачения рассудка, слабо попытался вмешаться в монолог Гаурдак. – Мы говорили про… про… что-то другое, кажется…

– Про другое? – непонимающе нахмурилась принцесса. – Про что – другое? Это ты специально мне голову морочишь, чтобы сбить с толку?

–  Кто кого с толку? Я тебя – с толку?!  – не выдержал Гаурдак.

– Ну не наоборот же! – презрительно фыркнула принцесса. – Вот скажи мне, о чем я говорила, прежде чем ты пристал ко мне со своими голубями?

–  Я пристал?!  – возвысился баритон почти до фальцета.

– Нет, я! – полным презрения тоном сообщила гвентянка.

–  Хорошо… я пристал… извини… не буду… исправлюсь…  – словно наступая на горло, грудь, поясницу и прочие, еще более нежные части тела собственной песне, сквозь стиснутые зубы покорно согласился полубог.

– Так о чем мы говорили? – смилостивилась девушка.

–  Об исполнении желаний?  – почти жалобно напомнил Гаурдак, впервые за тысячу лет испытывая желание более сильное, чем простой выход на волю. – И, может, об этом мы и будет разговаривать?

– А, ну да, – кивнула Эссельте. – Пока ты меня не перебил, я хотела сказать, что гортензия… гипертензия… гипотенуза… гипотеза! Это была гипотеза!

–  Что?  – осторожно, словно выглядывая из-за угла во двор, забитый гиперпотамами, уточнил баритон, изрядно осипший и подрастерявший свое бархатное обаяние.

– Что я – тупая! – буркнула принцесса.

–  Конечно, гипотен… гипотеза!  – поспешно согласился полубог, чувствуя, что или эпитет «тупая» нуждается в серьезном дополнении, вроде «чрезвычайно», «невероятно» или «на редкость», или в переадресации, но скорее – и в том, и в другом.

– Ну так я и объясняю тебе, что если у меня нет никаких способностей, то как я могу быть лекарем?! – словно не было десятиминутного лирического отступления, подхватила провисшую нить логики девушка.

–  Ну, значит, никак…  – побежденный и раздавленный, вздохнул баритон, с тоской вспоминая об оставшемся позади тысячелетнем мире и покое.

– А как тогда насчет моего желания – закона? – насупилась принцесса. – Ты же обещал! Я хочу быть целителем!

–  У тебя и будет желание, закон для меня – только какое-нибудь другое желание,  – спешно напомнил голос.

– Не хочу другое!!! – яростно притопнула Эссельте. – Хочу целителем, и больше никем!!!

–  Хорошо, хорошо!  – сдал на попятную Гаурдак. – Будешь целителем!

– Это как? – не поверила принцесса.

–  У тебя будет свой кабинет… большой!  – поспешно добавил он, – светлый, увешанный травами и уставленный ретортами, и перегонными кубами, и… чем там еще! Будет разрешение гильдии, будут помощники и ученики, будет красивая вывеска над входом, будет всё, как у любого другого знахаря!

– Не хочу, как у всех – хочу лучше!

–  Будет лучше!

– А на вывеске будет что нарисовано?

–  Что?..

Гаурдак замычал, как не выучивший урок школьник, получивший вызов к доске.

–  На вывеске… будет… будут… будешь изображена ты! В облаке цветов! И лекарственных трав! И облаков! И…

– А в анфас или профиль?

–  В полуоборот?  – наугад предложил он.

И промахнулся.

– Не подходит! Я в полуоборота некартиногенична! У меня брови кривыми кажутся и нос длинным!

–  Но у тебя нормальные брови и нормальный нос!

– Ага, нормальный! Значит, кривые и длинный!

–  Но я сказал «нормальный»!..

– Если бы они были нормальными, ты бы так не сказал!

–  А… как бы я сказал?..  – чувствуя, что эпитет «тупой», равно как и «еще тупее» и «тупее на Белом Свете еще не встречалось» следует применить все-таки к нему, обреченно поинтересовался баритон.

– Ты должен был догадаться сам! – надулась гвентянка. – И всё, мне такая вывеска не нужна! Мне ни к чему, чтобы все королевство считало, что мало того, что я бестолкова, неспособна и неуклюжа, так у меня еще и кривой нос и длинные брови!

–  Да, конечно. Как скажешь. Не нужно. Ни к чему. Твое желание для меня – закон,  – как целая стая утопающих за единственный спасательный круг, уцепился полубог за дежурную фразу.

– И больные ко мне приходить станут? – переменила вдруг тему Эссельте.

–  Конечно! В очередях будут сидеть! И слава о тебе пойдет по всему Белому Свету!  – с облегчением прыгнул на безопасную твердую почву Гаурдак.

– Но отец и брат все равно будут возражать, – убежденно выдохнула Эссельте.

–  В тартарары отца и брата!!!  – взорвался полубог.

– Думаешь, это и есть их желание? – сладко полюбопытствовала она.

В ответ Гаурдак лишь тоскливо застонал.

«Спокойствие и надмирность, надмирность и спокойствие…»

* * *

–  …все наслаждения мира могут упасть к твоим ногам, калиф славного Шатт-аль-Шейха,  – гипнотизирующее нашептывал полубог, и звуки его голоса заманивали, затягивали, обволакивали и растворяли, как певчий спрут – доверчивых рыбаков Эгегейского моря. – Наслаждения, удовольствия и развлечения, которые тебе не приснятся и в волшебном сне, от которых грезы сливаются с явью и проигрывают ей, потому что не осталось в грезах ничего такого, что не стало бы для тебя реальностью! Музыка, танцовщицы, еда, питье, зрелища, поэзия, девушки, пение, несметные богатства, великолепные дворцы, стада прекрасных верблюдов и табуны чистокровных скакунов, и даже то, чему нет пока даже названия – всё будет в твоем распоряжении, только вообрази, только пожелай! Ты войдешь в историю Белого Света как счастливый из счастливейших, твоя жизнь будет проистекать на вершине блаженства и неги, а после ухода из этого мира чудесные сказки о тебе будут рассказываться века и тысячелетия!

На пухлой физиономии Ахмета застыла гримаса пресыщенности и легкого презрения – то ли к жизни вообще, то ли к предложению и его подателю в частности [214]214
  Не исключено, что на этот раз Гаурдак и преуспел бы в соблазнении, не упомяни он среди изысканных услад музыку, пение и поэзию. Пожиратель Душ не мог и догадываться, что у людей, послушавших творения Кириана в авторском исполнении, возникал стойкий иммунитет и отвращение и к тому, и к другому и к третьему. Ну и к тем, кто их расхваливает, конечно, тоже.


[Закрыть].

– Мне в моей жизни достало наслаждений, о велеречивейший из сладкоглаголивых. – Но всё это…

– Чтобы не сказать, что это онименя достали, – продолжил калиф, не слушая возражений. – Пропутешествовав две недели по горам и городам в опасностях, холоде и голоде я понял, как, оказывается, мне надоела патока удовольствий в медовой подливке дворцовой жизни, в которой утонул я, как глупая муха в шербете. Так что, река моей благодарности не знает берегов разумного, и с готовностью соглашусь с тобой, что наслаждения – это прекрасно, подобно цветению финиковой пальмы или полету бабочки над цветником пустынного оазиса, но верблюд моей тонкой душевной организации вряд ли перенесет глыбу их добавочной дозы. Как говорил премудрый Сулейман, осы излишеств могут только вредить улью человеческого благочестия, и окуривать его дымом воздержания и накрывать полотном скромности жизненно необходимо. И, если мне не изменяет память, я уже упоминал о том, что копьям твоего сладкоречия не пронзить доспехи моего убеждения?

–  Тонкий верблюд твоей организации… вряд ли принесет осам воздержания… финики… добавочного оазиса благочестия?..  – озадаченным эхом повторил Гаурдак и заработал снисходительную усмешку шатт-аль-шейхца.

– И человек, умеющий судить о красоте речи не больше слепого – о красках заката и восхода, берется рассказывать мне об удовольствиях? – словно не веря собственным ушам, вздохнул калиф. – Куда катится этот мир…

–  Нет, я умею судить о красоте речи…  – едва не сквозь зубы поспешил сказать Гаурдак, и еле удержался от того, чтобы добавить: «Там, где имеется красота, а не винегрет из несочетающихся слов!»

Но не добавил.

Волка кормят ноги, менестреля язык, а Пожирателя Душ – молчание и согласие, когда хочется рвать и метать. «Спокойствие. Только спокойствие. Лужи крови и горы трупов – это потом. А сейчас– спокойствие и надмирность. Я спокоен. Я абсолютно спокоен. Я абсолютно спокойно хочу придушить этого жирного борова здесь и… Стоп. Я спокоен… я спокоен… спокойствие и надмирность… я– солнце… я– туча… я– горная вершина… готовая обвалиться на башку этого… СТОП. Спокойствие и надмирность!!! Так, ладно… Вдохнули, выдохнули, улыбнулись… стараясь не скалиться чрезмерно на его горло… и совершенно спокойно…»

– …какой водонос, сын водоноса и внук водоноса, тебе такое сказал? – с высокомерием, способным вывести из себя даже святого, выговаривал тем временем Амн-аль-Хасс. – Тебя обманули. У тебя вкус к прекрасному как у метельщика или погонщика мулов, ущербный, как молодая луна, как сыр, оставленный в ларе с мышами, как…

Гаурдак мысленно подвинул Эссельте с первой позиции списка тех, чьи души пойдут ему сегодня на ужин, для успокоения нервов пообещал себе придумать несколько особенно болезненных способов отправить смертного в тот мир, откуда он сам только что пришел, и продолжил с притворно-скорбным вздохом:

–  Может быть, ты и прав, о несравненный искусствовед жаркого Юга. Но если тебе не хочется удовольствий тела, то подумай о том, чтобы разделить со мною власть над миром! ЧтО такому выдающемуся правителю всего лишь одно королевство, пусть даже и самое замечательное на всем Белом Свете!

– Всё, что нужно мне на Белом Свете, – с меланхолией, достойной истинного философа, ответил Ахмет. – Какое мне дело до Вамаяси, Отрягии или Эйтна, если всё, что когда-либо заботило, интересовало и трогало чуткие струны моей души – это Шатт-аль-Шейх? Величественный Шатт-аль-Шейх, великолепный Шатт-аль-Шейх, благородный Шатт-аль-Шейх, удивительный Шатт-аль-Шейх – моя жизнь и судьба, моя любовь, моя страсть, моя печаль, если у него неспокойные времена, и моя отрада, если на земле мир и благоденствие!..

Голос калифа возвысился, побледневшие от холода щеки разрумянились, а губы дрогнули в мечтательной улыбке.

– …И кто, как не я, позаботится о нем, точно добрый отец о милых сердцу детях? И других детей мне не надо – ибо и у них имеются отцы, достойные своего звания и планиды. И как отец своего народа, я должен быть мудрым, дальновидным и рачительным хозяином в своей большой семье. Так что, даже если бы ты предложил мне что-нибудь такое, чего у меня не было и чего мне хотелось бы, поверить тебе было бы противно моему существу, как противен огонь дикому зверю. Нам не о чем говорить, Пожиратель Душ. Ступай в свою тьму и не показывайся больше: тебя тут никто не ждет, и никому не нужен ни ты, ни твои ядовитые речи.

–  Но разве тебе, как отцу своего народа, свойственны эгоизм и равнодушие?  – удивление звучало не то, что в каждом слове – в каждой букве. – Не убедившись собственными глазами, никогда бы не поверил в это!

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился калиф.

–  То, что ты счастлив сам, и народ твой благословляет свой удел под твоим правлением, о разумнейший из правителей Белого Света, еще не значит, что остальные люди счастливы тоже!  – взволнованно воскликнул баритон.

– Гарун аль-Марун, мой достославный предок, чья мудрость сияла как солнце на небосклоне, превращая даже самую темную ночь невежества в радостный день просвещения, притененный легкими облачками познания, – важно проговорил шатт-аль-шейхец, – учил:

 
Кто щедро раздаёт в пустыне снег,
Тот вызовет презренье или смех.
Калиф, запомни: ты – не благодетель,
Ты счастьем каждого не осчастливишь всех!
 

–  Стихи?  – брюзгливо скривился Гаурдак. – Лирика! Словоблудие! Рифмоплетство! Безответственное жонглирование буквами в то время, как несправедливость, бедность и обиды правят миром! И наконец, когда явился тот, кто способен принести удовлетворение и утешение всем, ты – только ты! – стоишь на пути, играя словами вместо того, чтобы помочь тем, кто нуждается в этом!

– Как – только я?.. – опешил Ахмет. – А как же…

–  Твои друзья, услышав доводы разума, позволили мне выйти из заточения,  – голос звенел укоризной. – Они осознали, что кроме меня никто и ничто не сможет принести счастье на Белый Свет. И теперь только твоя неуступчивая пресыщенность мешает приходу Золотого Века. Я ни в коей мере не тороплю тебя, о несравненный монарх экзотического Шатт-аль-Шейха, но ты подумай о том, что сотни тысяч людей могут навсегда остаться у разбитого корыта своей дрянной судьбы из-за тебя одного.

– Остался… я один?.. – растерянно произнес Ахмет.

–  Да,  – с сожалением выдохнул голос.

– Я один между тобой и Белым Светом?.. – отчаянно замер калиф.

–  Да,  – терпеливо подтвердил полубог. – Единственный из всех, кто всё еще верит глупым россказням, погряз в себялюбии и самолюбовании и не видит правды.

– И… в чем же правда?

На секунду Гаурдак потерял дар речи, разрываясь между двумя ответами: «Я уже раз семь тебе объяснял» и «А ты уверен, что не приходишься родственником гвентянской принцессе?», но усилием воли, достаточным для радикального осчастливливания небольшого города, изобразил спокойствие и надмирность:

–  Правда в том, что мне противятся только те, кто не хочет видеть дальше собственного дворца и не заботится о других.

– Заботиться о других для правителя – не значит бродить по улицам и вкладывать нуждающимся в руки всё, чего бы им только захотелось! – жарко воскликнул калиф. – Ибо, как сказал однажды великий Гарун аль-Марун:

 
Запомни: пусть низкими будут поборы;
Советники пусть пред тобою не лгут;
Дай людям защиту – ночные дозоры,
Могучее войско и праведный суд.
 
 
Дай каждому в меру труда и заботы —
И будет спокоен твой царственный дух!
Не думай, что сделаешь лучше работу,
Чем сделает сам водонос иль пастух.
 
 
Калиф на престоле как будто для вида,
Он может лишь только урок преподать:
Не дать богатею феллаха в обиду;
Помочь старику; остальным – не мешать!
 

–  И опять графомания и туманные идеи вместо простой и прямой помощи страждущим!  – горько вскричал Гаурдак. – Если бы безучастных правителей ждала бы расплата за их деяния – а вернее, бездеятельность– по отношению ктем, кого им доверила судьба!.. Если бы было кому спроситьcних за годы, проведенные в бессмысленной неге за чтением заумных книжонок, как будто равнодушие и оторванность от реального мира для государя– в порядке вещей! В то время как сотни тысяч их подданных и подданных других горе-монархов перебивались с сухой корки на тухлую воду, в то время как стоило им лишь кивнуть– и нашелся бы кое-кто, готовый принести счастье и справедливость всем– и абсолютно бесплатно…

– А то, что плата за твои бесплатные благодеяния – душа, это в порядке вещей? – рывком вытащил себя из зарождающегося комплекса неполноценности Ахмет. – И это, по-твоему, справедливо?!

–  Да. Абсолютно бесплатными бывают только скорпионы в тапках,  – скромно усмехнулся Гаурдак. – А я в оплату за всё и сейчас беру ничего и потом. Разве это не справедливо?

– По-твоему, душа – это ничего?! – подпрыгнул калиф.

–  А что это?  – не замедлил отреагировать баритон. – И зачем она нужна тебе – или кому-либо еще после смерти?

– После смерти душа сулейманина, бывшего хорошим человеком, идет в небесный розовый сад, наполненный гуриями, цветами и небесными наслаждениями, и сам премудрый Сулейман встретит ее ласково и будет пировать и беседовать с ней о вечном и мудром! И ты хочешь лишить человека всего этого ради сиюминутной выгоды?!

–  А куда у вас идет душа преступника?

– В подземное царство – владения Вишапа, дабы гореть вечно в плавильных печах, в огне которых он кует грехи и соблазны для людей!

–  Какая прелесть… какой примитивизм… — тихий смешок сорвался с невидимых губ.

– Что?! – оскорбленно вскричал Ахмет.

–  Хорошо… ты сам настоял… я не хотел тебе говорить… чтобы не расстраивать,  – сердито вздохнул баритон.

– Что? – встревожился шатт-аль-шейхец.

–  И если бы не твое верблюжье упрямство, и не сказал бы – к чему разрушать розовую картину мирозданья хорошему человеку…  – точно не слыша вопроса, как бы для самого себя продолжил полубог.

– Какую?! – нетерпеливо притопнул человек.