Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 107 страниц)

Король остановился рядом с волшебником, чуть склонил голову и пытливо заглянул ему в глаза.

– Молчишь… Ты не из разговорчивых, мальчик, да? Или просто не хочешь? Презираешь меня? Ненавидишь? Хочешь вывести из себя? – король встрепенулся, округлил черные очи, вскинул высоко брови, словно в высшей степени изумления, и мягко проворковал: – Ах, да… Я вспомнил… Ты… просто не можешь. Ты не можешь разорвать заклинание, наложенное на тебя каким-то старым пнем, так? Ай-яй-яй… А хочешь, я верну тебе речь? Что ты мне скажешь тогда? Что я негодяй, мерзавец и… какие бранные слова ты еще знаешь? Или родители запрещают тебе ругаться? Или… может, ты попытаешься пустить в ход свой дар?..

Он закинул голову и звонко расхохотался, словно только что услышал самую забавную за триста лет шутку.

– Что-то мы с тобой заболтались, малыш, тебе не кажется? – отсмеявшись, снова повернулся он к его премудрию, кипящему злостью и унижением так, что удивительно, как только не плавилось на нем волшебное стекло. – Давай договоримся про условия игры. Кого ты хочешь пожертвовать первого? Воина? Музыканта? Благородного юношу? Чернявого фокусника? Белокурую красавицу?.. Нет, дам мы трогать не станем, это пошло… Но, в таком случае, милый друг, твой выбор становится еще меньше. Кого ты отдаешь? Давай я буду показывать пальцем, а ты мне моргать. Два раза – нет. Один раз – да…

Король снова заглянул в красное, как дар-эс-салямская глина, лицо чародея, в его мечущие громы и молнии глаза, странно усмехнулся, и искаженная издевкой мгновение назад физиономия плавно соскользнула в меланхолично-нездешнее выражение.

– Ладно, ладно… какие взгляды… какие мысли… хорошо, что мысль не вещественна, что бы ни говорили философы… иначе падение в подземелье мне бы показалось сейчас легким променадом… Если бы взглядом можно было пожирать, от меня бы уже ни кусочка не осталось, а? Я прав, мальчик? Прав, прав…

Последний Великий криво усмехнулся в холеные усики и нервно дернул плечом.

– Я сказал, не надо на меня так таращиться! А то я испугаюсь, и вовсе тебя не освобожу… А хочешь, я упрощу тебе задачу, малыш? Я ведь добрый… что бы ты про меня ни думал… Я выберу тебе того, кто стоит ближе ко мне. Ну-ка, посмотрим, кто это?.. Иностранец, или… Нет, твой коллега всё-таки поближе… на муравьиный шаг, на комариный писк, на воробьиный чих, как говорили мы в детстве… Достойный любитель выпить не ко времени. Алкоголь – яд для тела и души, вьюноша. Пусть тебе это станет уроком… Кхм.

Король откашлялся недоуменно, словно потерял нить мысли, потом просветлел лицом, спохватился и радостно воззрился на Абуджалиля.

– Ну, да это неважно, молодой человек. Вернее, будет неважно через несколько минут, – и, повернув голову к Агафону, сдвинул брови и погрозил ему пальцем. – Но это не означает, что время выбора для тебя закончилось.

И по мановению изящной тонкой руки застывший в позе испуганного удивления Абуджалиль поднялся в воздух и плавно опустился в самую середину круга.

Король придирчиво оценил расположение живой статуи и остался доволен.

– Точно посредине, – доверительным тоном сообщил он Агафону, словно того сей факт волновал на данный момент больше всего. – А теперь давай я расскажу тебе правила игры. Смотри!

Король щелкнул пальцами и, перелетев откуда-то с дальнего столика в дебрях колоннады, на ладони у него оказалась маленькая инкрустированная перламутром шкатулка.

– Она музыкальная, – тихим заговорщицким голосом продолжил король. – Полагаю, ты знаешь, как такие вещички устроены: открываешь крышку – получаешь пьеску. Очень примитивно. Ничего такого, чего магия не достигла бы гораздо меньшими усилиями, и, перескочив, не пошла бы значительно дальше, но технические штучки и замысловатые механизмы всегда были моей… слабостью. Ну, так вот. Я отпускаю тебя сейчас…

Хозяин города вкрадчиво дотронулся до остекленевшего плеча мага, снова заглянул ему в глаза и, удовлетворенный тем, что он в них увидел – или решил, что увидел – продолжил:

– …Но не полностью. После этого открываю крышку, и пока играет музыка, мы ходим по кругу, друг напротив друга… или враг напротив врага?.. вокруг нашего… твоего… вашего… приятеля. Когда завод кончается, я поражаю его любым заклинанием, какое мне взбредет в больную от падения с такой высоты в подвал голову. Ничего простого и легкого, смею тебя заверить. Вы изрядно рассердили меня сегодня, мальчики. И тебе лучше не знать заранее, что может случиться с ним – я не хочу, чтобы у тебя тряслись руки или мутилось перед глазами. Всё должно быть честно, так? И он должен иметь шанс… ну, если не на спасение, то на слегка более продолжительное существование. В человеческом обличье. Поэтому за пару секунд до того, как я атакую его, я освобождаю твой дар. И – оп-ля! – последний Великий искусственно расхохотался. – Наш блистательный юный нахал снова стоит перед выбором: попытаться поразить меня, или защитить друга! Но, принимая свое решение, помни, что и в том, и в другом ты, скорее всего, не преуспеешь…

Король опустил голову, зябко обнял себя за плечи и снова, будто тайком, бросил непонятный блуждающий взгляд на Агафона.

– А еще запомни, – тихо проговорил он, – что как бы ты ни поступил, я все равно буду метить в него. Так что, перед тем, как нарушить правила, подумай, сможешь ли ты прожить вечность с его смертью на своей совести. Ну, что ты на это скажешь?

И Агафон, к своему изумлению, внезапно прочувствовал, что действительно снова может говорить.

– Я… – старательно, словно с непривычки, прошевелил он непослушными затекшими губами, – не собираюсь… жить вечно.

Великий снова рассмеялся, будто забавному анекдоту.

– В этом городе, малыш, смерть как естественное избавление от старости к людям не приходит. Впрочем, как и сама старость.

– Я… убегу… – набычился маг.

Король нахмурился и покривил уголки рта в недовольной гримасе.

– Это невозможно, мальчик. Отсюда назад пути нет.

– Ну, это мы еще… поглядим…

– Еще раз? – усмехнулся хозяин. – Думаете, вы случайно вернулись назад? Ну, что ж. Желаю успехов. Но, вообще-то, упорствование в ошибке – признак дурака… Ну, так что, мальчуган? Мы играем? Ты – играешь?

– А если я… откажусь? – настороженно, словно боец, оценивающий перед схваткой противника, медленно, с расстановкой проговорил чародей.

– Тогда, пожалуй… я начну убивать твоих приятелей одного за другим просто так, – любезно отозвался король, щелкнул пальцами, и перед глазами Агафона вместо разряженного придворного пижона предстал скелет в полуистлевших пурпурных одеяниях. – Пока ты не согласишься.

«Псих… придурок… клоун… кадавр…» – с тихой, сдавленно бурлящей под спудом остатков благоразумия ненавистью подумал чародей, предусмотрительно приняв самое нейтральное выражение лица, стиснув зубы и потупив взор, но король, казалось, прочел его мысли.

Он издевательски расхохотался, запрокинув голову, и костяной смех его неожиданно гулким эхом разлетелся на мелкие осколки под мраморными сводами дворца.

– Я готов, – волшебник угрюмо ожег тяжелым взглядом беззаботно ухмыляющийся во все тридцать два зуба остов. – Заводи… свою шарманку.

– Как прикажешь, мой дорогой, как прикажешь… – склонился в насмешливом поклоне король, поправил залихватски съехавшую набекрень корону, повернул ключ в выгнутом бочке шкатулки несколько раз и осторожно поставил ее на край Масдая. – Время пошло. Пошли и мы.

Дзинь-дондондон-дзинь-дондон-дзень-дзень-дзень…

Агафон от неожиданности ахнул и покачнулся: словно стокилограммовые гири свалились с его плеч, рук и ног, и удивительная, внезапная легкость во всем теле заставила его на секунду поверить, что взмахни он сейчас руками, оттолкнись носочками сапог от пола – и взлетит к потолку словно воробушек, только голову от люстры береги…

– Ну, что же ты, давай-давай, время идет, – привел его в чувство сиплый, будто чуть ржавый голос скелета, и чародей, вдохнув поглубже, послушно пустился в нелепый хоровод вокруг неподвижно таращащего черные, полные беспомощного ужаса глаза Абуджалиля.

Первая же попытка применить самое крошечное, простенькое заклинаньице – вырастить и запутать шнурки на яловых сапожках короля окончилась пшиком – с таким же успехом он и впрямь мог попытаться взлететь.

Значит, Проклятый не обманул – он и впрямь может меня заблокировать…

К-кабуча…

Кабуча габата апача дрендец…

Дзинь-дондондондондон-дзень-дзень-дзень…

Негромкая плоская музычка разукрашенной коробочки ритмично позванивала, побрякивала и подзенькивала в почти полной тишине громадного зала, наполненной лишь звуком осторожных шагов двух пар ног и тяжелого рваного дыхания – одной груди. Две крошечные куколки кружились ей в такт под открытой крышечкой на перламутровом полу в неизвестном танце, равнодушно обняв друг друга за талии. Скелет плавно и ловко, словно еще один танцор, переступал обутыми в щегольские желтые сапожки ногами по границе расчищенного круга, не сводя с соперника холодных бездонных провалов глазниц…

Агафон поймал себя на том, что пытается угадать замысел неизвестного композитора – если только у таких перезвонов имелся композитор – когда же закончится пьеска?

А когда закончится, тогда что?..

Дзинь-дондон-дон-дондон-дзень-дзень…

Попытаться достать короля? Щита, вроде, вокруг него нет… пока… Но поставить наполовину готовый щит, выкрикнув одно недостающее слово или сделав один последний пасс – дело даже не секунды… И тогда его шанс – его единственный шанс избавиться от этой гадины пойдет прахом.

Вместе с Абу.

Дзень-дондондондондон-дзинь-дзинь-дзинь…

Потому что он всё равно ударит по нему.

Дзень-дондондон-дон-дон-дзень-дзинь-дзень…

Он так сказал.

Дзинь-дон-дон-дондондон-дзинь-дзень…

К-кабуча!!!..

Дзинь-дон-дон-дзень-дзинь-дзинь…

Но если защитить Абу, а щит пробьется… Какой, к якорному бабаю, щит можно поставить за секунду, да даже за две, без подготовки!.. Картонка была бы надежней и прочнее!.. Бумажка, сложенная в два слоя! В один!!! Паутина!!!..

Кабуча, кабуча, кабуча, кабуча!!!..

Дзинь-дон-дондондон-дзень-дзень…

Если бы не этот треклятый кооб, если бы у меня был посох, если бы только у меня сейчас был мой посох, я бы ему евойный дворец…

И тут сердце чародея сбилось с такта.

Он понял.

Он понял, что ему нужно делать, чтобы хоть немного уравнять шансы.

Для начала.

Если только ему повезет, если только ему повезет, если только ему хоть чуть-чуть, хоть самую малость, хоть капельку, хоть самую крохотную крошечку повезет…

Лишь бы не думать о своем положении, об Иване, о друзьях, о Гаурдаке – потому что не только заплакать или закричать, но даже испустить самый слабый и невнятный стон она не могла, а, значит, рецепт против невыносимо-тоскливого, разрывающего душу отчаяния был один: не думать, не думать, не думать…

Дзень-дондондондон-дзинь-дзинь…

Хоть он и ждал, готовился и настраивался на этот момент, немудрящая жестяная музыка оборвалась неожиданно, и Агафон едва не потерял драгоценные доли секунды.

…дзинь.

Ему повезло.

Ощутив в себе мощным горным потоком выпущенную на волю магическую силу, он выдохнул, смеясь, выкинул вверх руку и радостно выкрикнул самое короткое из подходящих моменту заклинаний.

Многоярусная золотая с ажурными хрустальными подвесками люстра вдруг обнаружила, что связывающий ее с потолком стержень куда-то подевался, спохватилась, вспомнила про закон всемирного тяготения, и с нездешним звоном рушащихся небесных сфер нетерпеливо устремилась к полу.

Заодно накрыв собой вопросительно задравшего на перезвон голову хозяина дворца.

Но торжествовать было еще не время.

Вторая секунда – и, зажмурившись, маг рванулся всем существом своим к скованному чарами Абуджалилю, исступленно и отчаянно пытаясь растопить, разбить, разнести, расколотить сковывающий его кокон…

Напрасно.

Еще усилие, страстное желание защитить друга, стать с ним единым целым, чтобы вместе, вдвоем справиться с неподдающимся заклятьем, хоть чуть-чуть истончить, истощить, растопить его…

Нет.

– К-кабуча…

Люстра взорвалась на миллионы осколков, разя все мягкое и живое на своем пути.

– К-кабуча!!!..

Громадный черный ифрит вырос там, где только что бесформенной грудой лежала куча хрусталя, короля и золота, сверкнул черной яростью, и лиловые молнии из его груди, раскалывая свет, воздух и, казалось, саму ткань бытия, ринулись к обидчику…

Но вмиг вспыхнувший на их пути жесткий щит, выставленный Агафоном, выдержал.

Щит, выставленный силой двух магов, и силой двух магов превратившийся в щит упругий.

И теперь спешно сооружать защиту от собственных же молний пришлось уже королю.

У его премудрия на то, чтобы радоваться или торжествовать, эмоций не оставалось – всё ушло в глубочайшее и ошеломительное изумление.

Этого ведь не может быть!..

Кабуча, кабуча, кабуча, кабуча, этого же просто не может быть!!!..

Потому что этого просто не бывает!!!

Я теперь могу брать силу Абу? Использовать ее, как свою?..

Сбрендить можно!!!..

Но я же не хотел к нему подключаться! Я не знаю, как! Вернее, знаю! Знаю, что на расстоянии это ведь невозможно!!!..

Невозможно?!

ХА!

Н-ну, держись, кадавр!!!

Абуджалиль, всё еще неподвижный под действием прочного заклятья, зажмурил глаза, и в считанные секунды стал бледнее Эссельте. Если бы не стеклянная оболочка, заковывавшая его в латы прочнее стальных, он, наверное, уже без сил обрушился бы на пол, закрыл голову руками, уткнулся лицом в плиты и, может быть, даже закричал…

Да, он никогда не был смельчаком, сам Абу был бы первым, кто признал это. Но бей его сейчас, швыряй, коли, режь, терзай – разорвать установившуюся внезапно связь, оставив товарища один на один с самым ужасным противником Сулеймании, он не даст. Сейчас, в центре вихря сшибающихся, раздирающих и уничтожающих друг друга самых ужасных магий, он мог терять сознание, разум, надежду, силы, мужество и волю, поочередно или всё сразу, но ни за что не позволил бы себе потерять лишь одно – неожиданно возникшую и загадочно усиливающуюся каждый миг связь с Агафоном. Они теперь были одним целым, в двух телах, но с одним комплектом мыслей, чувств, эмоций и желаний.

Мой дар – его дар.

Моя сила – его сила.

Мои умения – его умения.

Его ярость – моя ярость…

Премудрый Сулейман, как хорошо, что я никогда не был и не буду боевым магом!

Ну и, конечно, если бы поблизости случилось еще с десяток волшебников, пожелавших присоединиться к нашему союзу, было бы еще лучше…

Фактор внезапности и нахальства, как это бывало не раз в практике Агафона, сыграл и в этой схватке решающую роль (Крайне отрицательного, вздорного и гадкого персонажа).

Может быть, до безрассудной попытки захватить его врасплох, король и был готов на милосердие и снисходительность к проигравшим.

Сейчас же о помиловании его мог умолять хором весь Белый Свет – и он бы не услышал.

Ослепляющая и оглушающая злость, лишающее чувств и разума неистовство и безудержная ярость, в один миг взбурлившие на вспыхнувшем исполинским костром скудно тлевшем ранее безумии – таков был единственный возможный для него ответ на второе за несколько часов поражение на собственной территории.

Всё.

Игры кончились.

Больше для него не существовало ни дома, ни гостей, ни знакомого мира, ни привычной череды обличий и обычаев – ничего.

Остались только унижение, гнев и ненависть.

Изысканные заклинания и словоформы были отброшены, пассы и жесты забыты, правила и условности попраны – по залу, блиставшему еще несколько минут назад томной роскошью, с диким ревом и завываниями носились лишь взбесившиеся сгустки чистой энергии стихий.

Под ошметками вязкого пламени плавились стены и украшения, горела мебель и ковры. Рушились балюстрады, пораженные ледяной паутиной. Вырывая и унося с собой в разверзшиеся под неистовыми подземными толчками подземелья куски потолка, низвергались колонны. Сумасшедший ураган сметал на своем пути все, еще не поглощенное землетрясением, и швырял рассыпающие искры портьеры и гобелены, подобно огненным духам смерти, по опустошенному, разоренному, выжженному залу.

Может быть, Агафон поначалу и надеялся если не победить, то хотя бы выстоять под натиском короля и, укрыв товарищей, попробовать освободить их от сковывающего заклятья… Но сейчас все силы – его и Абуджалиля – до последней крохи и капли, без исключения, уходили лишь на то, чтобы поддерживать вокруг друзей самый большой защитный колпак, на который он только отважился.

Высотой с Олафа.

Шесть с небольшим метров в диаметре.

И постоянно уменьшающийся.

Когда первый подземный толчок прокатился мучительной судорогой по горячему от близкого пожара мрамору пола и уронил его застывших в стеклянных корсетах товарищей друг на друга, сердце волшебника остановилось в припадке холодного беспомощного ужаса на пару секунд…

Но магическое стекло оказалось простому не чета, а рыжий конунг, опрокинувшись ничком на Селима и перетащенного минутой ранее под колпак Абу, позволил уменьшить высоту купола в четыре раза.

Маг рвано вздохнул, застигнутый врасплох неожиданным, но блаженным уменьшением страшной нагрузки, но долго расслабляться ополоумевший хозяин дворца ему не дал: огненный смерч с новой, удвоенной, утроенной, удесятеренной энергией – откуда только силы у проклятого кадавра брались!.. – кидался в атаку на мутнеющий на глазах – а, значит, неуклонно слабеющий – кокон.

Сжавшись в комок нервов и воли, забыв про всё на свете, кроме единственного устремления удержать защиту, не отпустить, не сдаться, не поддаться, не потерять от дикого напряжения сознание – ни на миг! – Агафон упал на колени, стиснул зубы, сжал кулаки и остервенело, до боли, до слез в зажмуренных глазах, уперся лбом в пол. Будто пресловутый утопающий за винт «Титаника», отчаянно ухватился он за ниточку его связи с Абу, тихо тончающую и норовящую ускользнуть или растаять с каждой проносящейся секундой.

Нет, нет, нет, только не это, только не это, ТОЛЬКО НЕ ЭТО!!!..

Один… я не смогу удержать купол… и двадцати секунд…

Кабуча, кабуча, кабуча, кабуча…

С паническим страхом волшебник ощущал, что после почти десяти минут смертоносной круговерти, в сулейманине силы оставалось как воды в решете, да и в нем самом – едва ли больше… Еще две, три, пять минут – практически вечность – и жалкие остатки защитного купола – вместе с не менее жалкими останками тех, кто под ним укрывался – будут расшвыряны торжествующими стихиями по всей географии равнодушного Блуждающего города…

И вдруг…

Агафон вздрогнул – почти вскочил – и едва не потерял концентрацию.

– Ползи… сюда…

Как он желал сейчас, чтобы хоть на миг можно было отвлечься, повернуть голову, приоткрыть глаза – да хоть один! – и посмотреть, кто этот нежданный союзник…

Но новые слова рассеяли его сомнения, сменив нестройные догадки счастливым изумлением.

– На меня ползи… глухой… крыша… в дырах… улетим… он не ждет…

Масдай!!!

Но кто?..

Но как?..

Но откуда?..

Но кто, как и откуда знает, как сковывающее людей проклятье действует на разумные ковры-самолеты!?

Если Масдай говорит – крыша в дырах, значит, так оно и есть…

Нет, не так!..

Если Масдай говорит, что улетим – значит, улетим.

Значит, надо осторожно, всего в два-три медленных шага на коленках, добраться до ковра…

Так…

Так…

И еще… так…

И еще… не на самом краю же болтаться…

И еще – для гарантии…

Купол?..

Пока держится…

Вроде…

Король?..

А пень горелый его знает, где этот урод… Чтоб он в собственный подвал провалился, и его балконом там прихлопнуло… козлища ободранного… А лучше тремя… и колонной сверху…

Только бы он не увидел, только бы не заметил, только бы не углядел…

Агафон попытался представить, где бы он на месте сбрендившего хозяина сейчас болтался, и не смог.

Под потолком?

На крыше?

В подвале?

На куполе?..

От последней мысли у чародея сердце едва не вывалилось из груди на ковер (Для проделывания того же трюка через пятки, их в скрючившейся, сжавшейся в бесформенный комок человеческой фигуре бедному сердцу еще найти надо было).

Ну, уж к бабаю якорному такие предположения…

Чтобы такое угадать, надо самому с ума спятить.

Хотя, какие наши годы, оптимистично подытожил размышления маг, и вдруг до него дошло то, что его раздерганные вдрызг чувства докладывали уже несколько секунд.

Они летят.

Летят?.. летят?.. летят?..

Летят!!!

Тело его мягко вдавилось в густой ворс – пошел быстрый набор высоты. Потом качнулось вперед и едва не слетело за край – Масдай резко сдал назад. Потом внезапно завалилось на левый бок, перекатилось, уперлось во что-то холодное и гладкое – кто-то из ребят! – и руки его автоматически выбросились, хватаясь за преграду – то ли чтобы удержать хозяина, то ли не давая упасть кому-то под его тяжестью…

Купол содрогнулся несколько раз под натиском чего-то свирепого и мощного, спружинил, и вдруг хрустнул, будто теннисный шарик, попавший под каблук, рассыпаясь, ломаясь, крошась…

Агафон вскрикнул от резкой боли в висках, эфемерная, словно паутинка, нить, связующая его с Абуджалилем порвалась, и остатки защитной магии прыснули во все стороны, как испуганные стрижи.

Свежий воздух, теплый от заботливых лучей фальшивого, но горячего солнца, ударил ему в лицо, мир звуков нахлынул приливной волной, заставляя теряться, дрожать и прислушиваться в беспокойном ожидании и предчувствии…

Зажмуренные глаза чародея приоткрылись осторожно, яростно гудящая и кружащаяся голова нерешительно приподнялась…

Небо…

Солнце…

Крыши…

Стены…

Улицы…

Туман.

Там, далеко, за едва видной из центра ярко-медной городской стеной, клубился серый, холодный, влажный, ласковый, родной, спасительный туман.

– Масдаенька, миленький, лапушка, дорогой, ненаглядненький, дай я тебя расцелую!..

– Держись!!! – внезапно-нервно выкрикнул вдруг в ответ ковер, и рванул вперед что было сил, только встречный ветер в ушах засвистел, как оголтелый.

Захолодев от дурной мысли, Агафон кое-как привстал на четвереньки, слабо опираясь на трясущиеся руки, неуклюже оглянулся через плечо… и замер.

Вслед за ними, отставая уже всего метров на десять-пятнадцать, несся подобно черному пустынному смерчу ифрит.

И в руке его разгорался и разрастался косматый оранжевый шар, злобно плюющийся белым огнем.

– К-кабуча…

Кроваво-алая ухмылка, словно ломоть арбуза, снова расколола чернильное лицо короля, багровые глаза, налитые безумием, сверкнули торжествующе, рука взмахнула, посылая свою ослепительно-яркую ношу вперед…

Исступленно, отчаянно, сознавая с давящей тоской, что магических сил в нем осталось не больше, чем в лютне Кириана, Агафон вскинул ладони, пытаясь если не послать назад, то отклонить настигающую их смерть…

И не смог.

Упрямый комок огня прошил тонкую стенку, словно шелк, и снова устремился к цели.

Ковер, тоже чуя беду, стремительно сманеврировал, надеясь затеряться в паутине узких улочек, сфинтил вправо, влево, нырнул в пике, и неподвижные фигуры заколдованных звонким стеклянным градом посыпались на радостно заигравшую апельсиновыми бликами мостовую.

Свистящий снаряд, оставляя за собой плотный хвост из раскаленных искр, догнал его секунду спустя почти у самой земли.

Словно нож сквозь разогретое масло, прошел он через заднюю кромку ковра, оставляя дыру размером с блин.

Края ее моментально подхватили пламя.

– Масдай, не-е-е-е-е-ет!!!..

Моментально потеряв высоту, ковер вместе с последним пассажиром беспомощно обрушился на брусчатку, а через мгновение тенью черной смерти над ними нависла огромная туша ифрита.

Едва вскочив на ноги, Агафон швырнул из последних сил в смоляную скалящуюся рожу вялый блеклый шар, самоликвидировавшийся ровно посредине пути, метнулся к корчащемуся в конвульсиях ковру, бросился грудью на зияющую гарью и расплавленным золотом дыру, и принялся бестолково колотить по упрямо вырывающемуся из-под него пламени руками.

– Масдай, нет, нет, нет, умоляю тебя, не-е-е-е-ет!!!..

– Поздно!!! – раскатился над головой брызжущий предвкушением близкого возмездия голос.

– Да пошел ты в… – свирепо ощерился волшебник, отчаянно жалея, что израсходовал все силы свои до капли, и вместо молний и огня в злорадную гнусную морду приходится швырять лишь оскорбления.

– Что-о?! – взбешенно поднялся на дыбы ифрит и стал, казалось, еще огромнее. – Да как ты смеешь, назвав меня по имени и попросив пощады…

Ковер вздрогнул, словно от боли, и маг взвыл и дернулся вместе с ним, будто и в его груди появилась медленно разрастающаяся огненная дыра.

Зубы чародея стиснулись до хруста, глаза вспыхнули яростным отчаянием и злостью, и, не соображая больше, что делает и не заботясь о последствиях, он вскочил и очертя голову набросился на короля, словно побитый, но не побежденный мальчишка в уличной драке.

– У такого, как ты… я – подыхать стану… пощады просить не буду!.. – осатанело лупя руками и ногами куда ни попадя, хрипло рычал он. – И имя это… ты не трожь!.. Ты… не имеешь… на него… права!!! Потому что ты… подонок… и мразь!.. И другого названья… нет тебе!!!..

Громадные волосатые лапы ифрита сцапали человека за грудки, подняли, и горящие слезами и бессильной ненавистью глаза волшебника оказались напротив хищно сощуренных очей хозяина города – бездонных и багровых, как все реки крови мира.

– Масдай – это моёимя!!! – прогрохотал жуткий голос в лицо Агафона. – Это моё имя!!! Слышишь, ты, мозгляк, трус, бахвал, болтун, ЭТО!!! МОЁ!!! ИМЯ!!! ИМЯ!!! ИМЯ!!! ИМЯ!!!..

– …имя…имя…имя… – заметалось по металлическим улицам угодливое эхо.

– Тогда Маарифу ибн Садыку следовало назвать своё творение иначе!!! – взбешенный маг исступленно вцепился в грязные лохмы чудовища, словно рассчитывал оторвать ему голову. – Потому что, если бы он знал, что дает имя такого ублюдка, как ты, такому чуду, как Масдай, он бы скорее распустил его по нитке!!!

– Что?!

– Размотал, распустил, выбросил, сжег!!!..

– Что?!..

– Развеял по ветру, и сыновьям своим запретил бы упоминать его!!!..

– Что?..

– Потому что носить одно имя с тобой…

– Что… что… что… ты… сказал… – ифрит затряс чародея так, что у того зубы клацнули и голова замоталась, будто у тряпичной куклы, но остудить всепоглощающую, обжигающую боль, отчаяние и злость в сердце Агафона было уже ничему не под силу.

– Потому что ему носить твое вонючее имя и имена девяти мерзавцев из твоей шайки – позор!!! – остервенело выкрикнул в лицо врага маг, замахнулся, чтобы ударить…

И полетел.

Через несколько секунд голова Агафона встретилась с серебряным фасадом дальнего дома. На мгновение в ней взорвались фейерверки, раскалывая хрупкий сосуд со слепящей, раздирающей нервы болью, и настала ночь.

Осознание того, что он не мертв, что кроме бескрайней тьмы на Белом Свете существует и бескрайняя боль – телесная и душевная – приходило к его премудрию медленно, словно капля смолы стекала по шершавому чешуйчатому стволу к далеким корням.

Последняя погоня, гибель Масдая, безумные очи короля, его огненный шар, жуткие звуки падающих стеклянных тел, снова погоня, снова Масдай, и снова звон стекла о золото тошнотворными липкими волнами накатывались на сражающийся с блаженным беспамятством мозг, каждый раз смывая остатки надежды и воли в холодную тоскливую бездну отчаяния.

Масдай…

Иван…

Сима…

Олаф…

Эссельте…

Селим…

Яфья…

Абу…

Мертвы…

Все…

Все…

Все…

Господи, о Господи милосердный, почему они, почему не я…

Масдай…

Масдай…

Масдай…

Страшная дыра с пламенеющими краями, разрастающаяся на глазах, словно моровая язва, пугающий запах паленой шерсти, безмолвный крик, выворачивающая душу наизнанку судорога снова возникли в памяти, как вечное огненное клеймо, и Агафон бессильно всхлипнул и тихо застонал, не в силах выносить ужасное зрелище больше.

Масдай…

Масдай…

Масдай…

– Масдай… здесь…

– Здесь…

– Не волнуйся…

– Всё в порядке…

Или он всё-таки умер? И попал туда, куда попадают после гибели не только хорошие люди, но и хорошие ковры?..

Или наоборот?..

Масдай здесь?..

– М…мас… д… – тихо прошептали его запекшиеся губы. – М-мас…дай…

– Здесь я, здесь, Агафонюшка. Смирно лежи…

– З…здесь…

Как хорошо, что я всё-таки умер…

– Не дождешься, – брюзгливо-заботливо пробормотал на ухо незнакомый голос.

Кажется, он высказал свою мысль вслух?..

– К…кто…

– Что он сказал?..

– Что он говорит?..

– Ему плохо?..

– Н-нет… м…м…не… н-не… п-пло…хо… – выдавил сипло Агафон. – М…мне… х-х… х-х… х-х-х…

– Хорошо?! – радостно воскликнул женский голосок.

Его премудрие прикусил язык вместе с нарождающимся словом и, не открывая слипшихся, казалось, навеки, глаз, сделал попытку утвердительно моргнуть.

– Врет, – убежденно заявила другая женщина. – Человеку с таким количеством бинтов на голове хорошо не может быть по определению.

Обветренные губы чародея дрогнули и поползли в невольной ухмылке.

– Си…ма…

– Во, оживает! – обрадовался тоже до боли знакомый бас. – Я же говорю вам, он – настоящий воин!

– О…лаф…

– А попить, Агафон-ага? Хотите пить? Вот, пожалуйста…

И потрескавшихся губ его коснулся гладкий край чего-то, содержащего божественно-прохладную жидкость.

Агафон рвано вздохнул, потянулся губами, и вода – или что там было в тонкой, как лист бумаги, фарфоровой пиале – медленно, щедро и блаженно полилась ему в рот, по подбородку, щекам, шее…

Мягкая влажная ткань нежно коснулась его лба и век, стирая остатки недавних мучений, боли и слез, и он вдруг почувствовал, что сможет приоткрыть глаза.

Как он и ожидал, сам, впрочем, нисколько не понимая причины своих нелепых надежд, его окружал круг расплывчатых пятен, постепенно трансформирующийся в череду знакомых родных лиц на приветливом фоне веселой светлой комнаты.

– Эссель…те… Сима… Ваня… Олаф…

И, с каждым новым проявившимся, физиономия волшебника озарялась все более и более широкой улыбкой.

– Яфа… Абу… Кири…ан… Селим…

Когда же в руках самого мощного и самого рыжего из окружавших его людей он увидел абсолютно ровный, яркий и чистый ковер, тепло помахавший ему кистями, все лимиты, отпущенные матушкой-природой на эту функцию, были моментально исчерпаны, и уголки губ, едва не упершихся в уши, безнадежно заклинило.

– Масдай! Масдай… Масдай… Масдай… Но как?.. Ты же… ты ведь… Или я всё-таки?..

– Да жив ты, жив! – нежно потрепал его по плечу Иван. – А как всё это случилось…

– Рассказать – ты всё равно не поверишь… – задумчиво прошелестел Масдай.

– А ты… попытайся…

– Обязательно! – ласково поправила подушки под его головой принцесса. – Только тебе сейчас вредно волноваться.

Агафон непроизвольно гыгыкнул, и тут же пожалел об этом: голова незамедлительно отозвалась колокольным звоном гулкой боли.

– Ох…

– Я же говорю! – поучительно произнесла гвентянка.

– А, по-моему, ему надо все рассказать сейчас, – покачал головой Иван.

– Если мы не хотим, чтобы он умер… – загробным голосом поддержала его Серафима.

– Ой… – прижала к щекам руки Эссельте.

– …От любопытства, – так же серьезно договорила царевна.