Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

– Нет! – решительно замотал головой атлан. – Нет! Что ты такое говоришь! Да она даже за лечением всегда обращалась или ко мне, или к местной ведунье!

– Может, дар не всегда проявляется в детстве или в юности? – неуверенно предположила царевна.

– Конечно, ваше высочество, я ничего не знаю о магах и их способностях… – потрясенно развел руками Фикус, – Но… я никогда не предполагал… что первые таланты у них могут заявить о себе лишь в шестьдесят восемь лет!..

– Шестьдесят восемь?! – дружно вытаращились три пары глаз. – Шестьдесят восемь?!

– А сколько тогда лет Вишне?!

Атлан коротко задумался, загибая пальцы.

– Сорок семь. А что? Это что-то меняет?

– Н-нет, абсолютно ничего… – покачала головой царевна. – Просто… когда говорили, что…

И тут новая мысль ударила в голову, словно вся коллекция топоров Олафа.

– Погоди!.. А сколько тогда лет было Дубу Третьему?!

– Сорок, ваше высочество, – всё еще не понимая, в чем суть проблемы, сообщил доктор.

– Слушай, лебедь, чего ты нам сказки рассказываешь? – подбоченившись, сердито фыркнул миннезингер. – Как дочь может быть старше отца?!

– Насчет Вишни ты это пошутил, что ли? – недобро нахмурился конунг.

– Дочь?.. Отца?.. Пошутил?.. – Фикус недоуменно сморгнул, и только тут до него дошло. – Ах, вы про это!.. Нет, конечно, нет! Вишня – дочь Дуба! Но Дуба Второго! Отца покойного короля!

– Ладно, хоть деда, лишь бы дочь, – с облегчением выдохнула Серафима и снова огляделась по сторонам, точно рассчитывая из расположения мебели и неубранной посуды на столе вычислить местонахождение неуловимой Наследницы. – И лишь бы найти…

– А заклинание она могла купить у Кизила, его мастерская всего в трех кварталах отсюда! – отметая остатки сомнений, предположил лекарь. – Правда, это недешево, совсем недешево, но он иногда дает их в рассрочку, если человек хороший знакомый и очень надо…

– Могла… – рассеянно кивнула Сенька, не отрывая глаз от корыта, доверху заваленного грязной посудой вперемешку с остатками еды.

– Груша жила не одна? – вслед за царевной принялся изучать комнату менестрель.

– Если бы у моей бабушки был такой кавардак, дед выгнал бы ее из дому, – разглядывая истоптанный пол и рассыпанную перед поддувалом плиты угольную крошку, неодобрительно произнес конунг.

– Нет, одна… Всегда… обычно… – впервые обратив внимание на беспорядок, неуверенно выдавил придворный врач. – Вишня приходила ее навещать… иногда… но… но…

– Может, старушка болела? – предположил Кириан.

– Соседи помогли бы ей! – не задумываясь, ответил атлан. – Очень добрые и внимательные люди, я сам когда-то, давно, правда, жил через два дома отсюда, я знаю! Они всегда так делали: если кому-то неможется, то принести воды, помыть пол, посуду или сварить обед их не надо было и просить!..

– Или покормить птичку… – продолжила ряд добрых дел Сенька.

– Да, конечно… – кивнул, обрадованный пониманием, знахарь, и замер. – Какую птичку?

– Голубую, – неопределенно мотнула головой куда-то вверх царевна. – Которая в клетке на чердаке.

Если бы она сама превратилась вдруг в птицу, изумление лекаря не было бы таким внезапным и полным.

– Птичку?! Голубую?! На чердаке?!

И, не дожидаясь пояснений, он с уверенностью человека, не однажды бывавшего в доме на правах близкого друга, стремительно проскользнул мимо конунга, юркнул в соседнюю комнату, из нее – в другую, откуда на крошечный чердак вела спиральная лестница, и грузно затопал по кованым ступеням наверх.

Когда маленький отряд добрался до лестницы, в проеме чердачного хода уже маячил встревоженный Фикус. В руке его была большая медная клетка. А в клетке – голубь необычного небесно-голубого цвета.

– Это он… он… он… – потрясенный до глубины души, бормотал без остановки лекарь, тряся головой, словно надеясь, что наваждение, каким бы оно ему не представлялось, от этого рассеется и сгинет.

Но, похоже, ни рассеиваться, ни пропадать морок не собирался, и потерянное бледное одутловатое лицо странным маятником качалось в полутьме чердака.

– Он – это кто? – не выдержала первой Сенька.

– Королевский… почтовый голубь… – точно всё еще не веря себе, медленно проговорил атлан. – Специально выведенная магами порода… очень малочисленная… Каждая птица стОит как взрослое дерево… Есть только у короля… Может отыскать любого человека в стране… даже если никогда его раньше не видел… и не знает места, где он живет…

– Как? – не понял отряг.

Фикус задумался.

– По запаху, может?

– Как собака? – недоверчиво выпятила губу царевна.

– А чем королевский голубь хуже какой-нибудь помоечной шавки? – обиделся лекарь. – В любой точке страны и даже за границей!

– С дуба падали листья ясеня… – присвистнул Кириан, и лютня его с тихим изумлением звякнула в такт словам хозяина.

– Но зачем королю присылать матери покойной кухарки волшебного голубя ценой в дуб? – в непонимании наморщил лоб Олаф.

– Которая после этого сбегает из дому, наложив на крыльцо заклятье?.. – продолжил менестрель.

Как не замедлил бы выразиться отсутствующий Ахмет, масло растерянности царевны можно было черпать ложкой оторопи и намазывать на лаваш недоумения.

– Вот бы знать… вот бы знать…

* * *

Голубая птица массового поражения была спущена с чердака в дом с приличествующей ее стоимости церемонностью.

Поискав глазами вокруг и не найдя, куда бы можно было поставить просторную клетку, незваные гости вернулись на кухню, она же прихожая, отодвинули на край стола тарелки с недоеденным то ли обедом, то ли завтраком, и водрузили птицу на усеянную крошками столешницу.

– А разговаривать, часом, он не умеет? – глянул с надеждой сначала на голубя, потом на атлана менестрель.

– Н-не думаю… – без особого убеждения пробормотал окончательно растерявшийся медик.

– Хотя при его цене мог бы не только говорить, но и пирожки жарить, и на скрипке играть, и крестиком вышивать, – заметила Сенька.

Птичка, похоже, соображений царевны не разделяла, потому что коротко буркнула что-то себе под клюв и демонстративно повернулась к честной компании тылом.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что к лапке голубя был прикреплен небольшой цилиндрический футлярчик – увы, пустой.

– Значит, он письмо сюда принес, – глубокомысленно почесал подбородок отряг. – Которое старушка достала, прочитала…

– И убежала, – снова добавил Кириан. – Предварительно превратившись в ведьму.

– А, может, ведьма уже была с ней? – Сенька кивнула на задвинутый к стене ассортимент тарелок. – Для одного человека – многовато.

– И они вместе убежали? – уточнил бард.

– Может, вместе. Может, по отдельности… – вздохнула царевна. – Главный вопрос теперь в том, вернется ли бабулька обратно…

– А если вернется, то когда, – резонно подытожил конунг. – Нам ждать недосуг.

– Хм-м-м… – хмуро скрестила руки на груди Серафима, обдумывая возможные варианты развития событий – один другого кислее.

Вдруг глаза Кириана зажглись.

– Слушай, Фикус!

– Да, музыкант? – настороженно покосился на него лекарь.

– А ты умеешь этими птичками пользоваться? – бард ткнул пальцем в голубя, апатично восседавшего на жердочке, словно происходящее вокруг его совсем не касалось.

– Нет, – покачал головой атлан. – Этим занимается исключительно королевский голубятник, волшебник, перенявший секреты ремесла у своего учителя лично. Да я и не думаю, чтобы почтовые голуби стали слушаться простого человека…

– Жалко, – поджав губы, хмыкнул менестрель. – Значит, отправить его с запиской к Вишне или Груше не удастся…

– И что теперь делать будем? – вопросительно пробасил отряг.

– Как всегда в таких случаях, – вздохнула Сенька, – поступим предельно тупо.

– Это как?

– Пойду, поговорю с соседями. Ждите меня… ну, скажем, на том же углу: в дом вернуться без наших переодеваний я все равно не смогу. Да и зачем?

– Осмелюсь предложить вашему величеству и вашему высочеству встретиться в трактире, – услужливо произнес знахарь. – Направо, в двух кварталах отсюда, на углу этой улицы и Большой Торговой. «Скелет в шкафу».

– Замечательное название! – хмыкнул Кириан, и глаза его впервые за весь день радостно заблестели [120]120
  Если бы даже трактир носил название, выигравшее гран-при Всесветного конкурса на самое дурацкое, или был бы безымянным, энтузиазма уставшего, оголодавшего и почти засохшего барда это бы не убавило.


[Закрыть].

Оживился и Олаф:

– А пирогами там кормят?

– Что закажете, ваше величество, тем и кормят.

– Первая хорошая новость за сутки! – расцвел было конунг, но почти сразу же осекся смущенно. – Слушай, Сим, если хочешь, мы можем пойти говорить с соседями вместе с тобой!

– Если они окажутся не слишком разговорчивыми, я намекну им, что ты тоже хотел заскочить пообщаться, – дрогнули губы Серафимы в шкодной улыбке, но тут же снова поджались и напряглись.

– Что случилось? – заметил и забеспокоился рыжий воин.

Но ее ответ был обращен к придворному знахарю.

– Мастер Фикус… а Груша когда-нибудь вообще держала в доме птиц?

– Что? – встрепенулся, точно испуганный селезень, доктор, вырванный обращением откуда-то из глубин своих мыслей. – Птиц?.. А-а, нет, что вы, ваше высочество. Собака у ней была, большая, рыжая такая, одноглазая, злющая… а птиц не было. А отчего вы спросили?

Царевна окинула критическим взором ажурное сооружение из медной проволоки, прикидывая, не могла ли строгая бабка помещать туда в качестве наказания разбушевавшуюся псину, но отмела это предположение как вивисекторское изначально и вздохнула.

– А оттого, мастер Фикус, что если волшебные голуби, кроме писем, не носят с собой еще и клетки…

– Старушка могла ее купить на любой барахолке, – возразил бард.

– Вот именно, – поправила меч Сенька и шагнула к двери. – Могла – и купила. Но это означает, если я хоть что-то соображаю, что случайное письмо у нас на глазах превращается в регулярную переписку.

– С каждой минутой становится всё яснее и яснее… – пробормотал отряг, страдальчески морща лоб в попытке выжать из их ситуации хоть каплю смысла или логики. – И, кстати, собаку-то как раз я во дворе не заприметил.

– Погулять удрала? – пожал плечами Кириан, вспомнив собачьи сообщества, рыскающие по улицам в поисках еды и развлечений, представил одно из них, возглавляемое большой рыжей злобной псиной, увидевшей, как из дверей ее дома появляются непонятно кто…

– Когда будем выходить, ты, Олаф, первым иди, – хмуро проговорил миннезингер.

– Почему? – удивленно глянул конунг.

Голос менестреля дышал спокойным мужеством и верностью долгу боевого товарищества.

– Сейчас моя очередь прикрывать тылы.

Как бы ни ухмылялся конунг и ни хихикала царевна, было похоже, что Кириан отнесся к выбранной себе задаче чрезвычайно ответственно: Фикус и Олаф спустились во двор, обошли его в поисках собаки или хоть чего-нибудь, что могло бы подсказать, куда ушла ее хозяйка, ничего не обнаружив, вышли на улицу… А его все не было и не было. Но когда отряг и знахарь уже начинали волноваться, не приключилось ли чего с пиитом [121]121
  Хотя главной версией все-таки было, не нашел ли он там запас продуктов и, самое важное, пива или вина.


[Закрыть], и рассчитывать, в каком сочетании им меняться одеждой и инструментами, чтобы снова вернуться в дом, дверь, наконец, распахнулась, выпуская на крыльцо странно задумчивого и притихшего менестреля.

И никто из его товарищей не видел, как в открытое окно дальней комнаты вылетел и пропал в синеющем подступающей ночью небе королевский голубь.

* * *

Прошел почти час, прежде чем Сенька, утомленная, но еще больше – угрюмая, ловко проманеврировав между занятыми до последнего угла столами, приземлилась рядом с товарищами.

На улице было тепло, и большой камин в дальней стене зиял холодным черным провалом за витой чугунной решеткой. Какофония из гари и кухонных ароматов наполняла общий зал, смешиваясь причудливым образом с запахом горячего железа и меди. Ровный гул голосов и стук оловянной посуды о медные столешницы вызывали мысли то ли о какой-то странной кузнице, то ли о большом загадочном механизме.

Так вот ты какой – атланский трактир…

Серафима пробежала по столу голодным взглядом.

Конунг, перехватив его, заботливо придвинул ей кувшин с пивом.

– Мы тебе заказать чего-нибудь хотели, но побоялись, что остынет.

– Ну, фак, фё-нифуть фыиснивось? – Кириан, тоже поймавший взор царевны, торопливо затолкал в рот последний пирожок, еще остававшийся на блюде, и с нетерпением подался вперед.

– Матушка Груша не вернулась?.. – тревожно моргнул знахарь, и быстро добавил: – …ваше высочество.

– Давай пока без величеств и высочеств, ладно? – устало выдохнула Сенька, плеснула в свободную кружку пива, понюхала, сморщилась, но все равно пригубила – ровно настолько, чтобы убедиться, что обоняние ее не обмануло.

– Похоже, дело отравления клиентов поставлено здесь на поток… – скривилась она и брезгливо отодвинула оловянную тару.

Из-за спин посетителей, расположившихся за соседними столами, вынырнула пышнотелая низкорослая женщина в вышитом желтом чепце и в то ли застиранном, то ли по жизни бежевом фартуке поверх красного платья. Приняв заказ на свиное жаркое с картошкой и зеленью [122]122
  «Две порции!» – успел выкрикнуть ей вслед Кириан. – «И соланского красного бутылку! Две!»


[Закрыть], она коротко кивнула и снова пропала в гуще толпы, как охотник в лесу.

– Ну, так что? – прожевав, повторил свой вопрос менестрель, обиженный отсутствием немедленного ответа.

– Ничего, – вполголоса, так, чтобы кроме ее компаньонов никому не было слышно, произнесла царевна. – В последний раз соседи видели Грушу с месяц назад. Вернее, так видели, что запомнили это.

– А еще можно видеть так, чтобы не запомнить? – отхлебнув из отвергнутой Сенькой кружки, ехидно сострил бард.

– Можно, – ко всеобщему удивлению не поддалась на провокацию их разведчица. – Например, никто из тех, кто гоготал над нашими нарядами, уже через полчаса не вспомнил, что мы заходили в дом.

– Это как так? – нервно оглянулся по сторонам Олаф. – Магия?

– Угу, – исчерпывающе отозвалась царевна.

– Но матушка Груша не ведьма! – возмущенно покраснел придворный врач.

– Быть ведьмой – не стыдно, – сурово проговорила Сенька, и Фикус завял.

– Да, ваше высоче… Да. Нет. Ничего стыдного. Совсем. Ведьма – профессия не хуже и не лучше плавильщика, скажем, или гончара, или лекаря. Но…

– Но при встрече с гончаром и даже с лекарем никто не старается на всякий случай перейти на другую сторону улицы, – усмехнулась царевна.

– Нет!.. То есть… да…

Менестрель поискал глазами, чего бы еще съесть, не нашел, и долил себе еще пива.

– Заклинания отвода глаз и склероза, – подняв указательный палец к закопченному медному потолку, провещал поучительно он, – мог бы накладывать на нее этот ваш колдун-коммерсант, как его там… Саксаул?

– Кизил, – сухо поправил Фикус.

– Один пень, – пренебрежительно дернул плечом Кириан и продолжил важно с видом мирового эксперта по волшебству: – К чему я клоню, так это к тому, что магия – самый простой и действенный способ спрятаться у всех на виду.

– Не знаю, как на дом, но на человека свежий отвод глаз надо накладывать каждый день, если не каждые полдня, – упрямо помотала головой Серафима. – Думаешь, каждый раз перед тем, как вернуться, положим, из лавки домой, она заходила за заклинанием к Кизилу? Да и бесплатно он делать это не стал бы. Если коммерсант. А откуда у ней столько денег?

– Деньги ей могли давать квартиранты, или родственники, или знакомые… Ну, те, которые живут у ней, – резонно предположил отряг.

– Или вместо нее, – очень тихо проговорил атлан.

– Что?

– С чего ты?..

– Что он сказал?..

– Я сказал, что пока она была жива…

На этом Фикус осекся, затряс в негодовании на себя головой и яростно шлепнул себя по губам – раз, другой, третий – словно за провинность перед лицом короля или самих всемогущих богов.

– Боги всемогущие, простите дурака… простите… – покраснев, исступленно бормотал он. – Чего ведь только в башку пустую не залезет… Конечно же, она жива!..

– А с чего ты решил?.. – договорила на этот раз свой вопрос Сенька.

Лекарь упер взор в столешницу и покачал головой:

– У матушки Груши, сколько я ее знаю, никогда не было так грязно… Да, денег у нее было не особенно много… но чистота не стоит ничего… так она говорила… и Вишня к ней заскакивала частенько: где сготовит, где помоет… Последние полгода матушка Груша прибаливала, дальше колодца на углу не ходила… А сейчас… Затоптанный пол… эта посуда в корыте… объедки на столе…

– А, может, она совсем захворала? – предположил Олаф. – Или… ну… когда близкий человек единственный погибает…

– Детей у Вишни не было? – уточнил Кириан.

– Нет, – покачал головой доктор. – Замужем была, три раза… а детей боги не дали.

– А, может, это не старушка всё запустила, а кто-то, кто с ней живет… ухаживает за ней… растрепа какая-то? А объедки – потому что срочно потребовалось куда-то выйти? Вернутся и приберут? – заботливо поспешил свернуть атлана с дорожки дурных мыслей Олаф.

– Может… – опустились еще ниже плечи лекаря. – Но матушка Груша давно далеко не ходила… Хотя… Я… Я уже ничего не знаю… и ничего не могу сказать наверняка… Простите…

Про голубя, чтобы не вносить в запутанный вопрос дополнительную неясность, никто из них предпочитал пока не вспоминать.

Пришла служанка, принесла на подносе два оловянных блюда тушеной картошки с плавающими в густом соусе островами мяса и, мазнув любопытным взглядом по топорам конунга, проворно умчалась на зов с дальнего стола:

– Эй, женщина! Сюда пива три кувшина!!! И столько же крепленого вина!!! И водки лукоморской!!! Тоже три!!!

– Весело будет ребятам поутру, – хмыкнула царевна, услышав заказ.

– Судя по голосам, им ужезамечательно, – усмехнулся миннезингер.

– А ведь еще даже не стемнело толком, – покачал головой Олаф – то ли дивясь, то ли осуждая.

– Главное, чтобы к людям не приставали, – философски заметил атлан…

И сглазил.

Потому что ровный, чуть убаюкивающий шум голосов и стук ложек прорезал возмущенный женский выкрик:

– Руки убери, хорек!

– Мои руки, куда хочу, туда деваю! – донеслось логичное в ответ, и не успевший улечься шум снова взорвался – на этот раз дружным гоготом.

Почти перекрытым звуком пощечины – и новым женским вскриком: на этот раз боли.

– Это ты на кого грабли поднимаешь, чучело трактирное?!

– Отпусти!!!..

– Что у них там происходит? – тревожно приподнялся Фикус, вытягивая шею в попытке рассмотреть поле назревающего боя.

– Какие-то прощелыги чумазые собрались… – повторил его маневр Кириан.

Приподнялись, как по команде, и их соседи по столу – с полдюжины бородатых ремесленников в разноцветных домотканых рубахах.

– Рудокопы!.. – разглядев контингент за дальним у окошка столом, сморщился лекарь как от зубной боли. – Сегодня им смотрители расчет за месяц дали, да выходные на носу… Вот они в загул и пошли… Но так-то они народ незлой, пошумят да успокоятся… скорее всего… Хотя… Смотря, сколько уже выпили.

– Ну, нам-то опасаться нечего, – самодовольно ухмыльнулся менестрель и перевел в поисках поддержки взгляд на Олафа и Сеньку.

Вернее, туда, где они только что были.

– Сиххё их забери!.. – ахнул певец, вскочил со стула – уже в полный рост…

И успел к самому началу спектакля.

– Отпустите, пожалуйста, даму. Вы что, слепоглухонемой? Не слышите, что ей больно? – склонив благовоспитанно голову чуть набок, Серафима уже стояла перед шестеркой развалившихся за столом рудокопов, один из которых вцепился в руку служанки в красном платье.

– Гы, – только и сказал в ответ, дыхнув перегаром, то ли брюнет, то ли недоотмытый блондин, прищурился пьяно и занес свободный кулак над Сенькиной головой. – Вали отсюда, сопляк, а то и тебе сейчас сделаю больно!

– А мне?

Бравый шахтер разинул рот: из-за кряжистой колонны, подпирающей перекрытия, вышагнул, дружелюбно улыбаясь, двухметровый рыжий верзила в меховой безрукавке на голое тело.

– Ч-чего – тебе? – на всякий случай, уточнил он, и рука его нервно зашарила по столу, нащупывая воткнутый в каравай нож.

– Мне тоже больно сделаешь? – проникновенно щуря подбитый глаз, заглянул рыжий в лицо бузотеру.

И тут же, не дожидаясь ответа, одним ловким движением руки вывернул кисть, сжимавшую запястье служанки так, что взвыл теперь рудокоп.

Женщина, пользуясь моментом, вывернулась и, прижимая к животу пострадавшую руку, юркнула в толпу.

Голубые, как все ледники Отрягии глаза встретились с серыми, налитыми страхом, яростью и вином.

– Держи свои руки при себе, варгов нос. Если не хочешь, чтобы тебе их оторвали.

– Да уж не ты ли?!

Приятель согнувшегося пополам от боли хулигана вырвал из-за голенища свой нож, но Олаф словно невзначай махнул незанятой рукой, и так и не состоявшийся нападавший кубарем отлетел на соседний стол, сметая спиной тарелки, кувшины и кружки на колени посетителей.

В то же мгновение четверо их приятелей, доселе то ли выжидавших, чем кончится представление, то ли опешивших от нахальства одного, выступившего против шестерых, повскакали с мест, засапожные ножи в руках, пьяные глаза – на горле недруга…

– Эх, знатный сегодня денек!!! – от души расхохотался отряг, сцапал за шкирку едва нащупавшего заветный каравай противника и швырнул в воинственную четверку.

Кому не посчастливилось быть сбитым сразу, через несколько мгновений уже вылетал в распахнутое окно, теряя сапоги и ножи.

Еще несколько секунд – и поле боя очистилось, чего нельзя было сказать об оставшихся в трактире оппонентах, по лицам и одежде которых можно было изучать меню этого вечера.

Заводила, растрепанный, с рассеченной скулой цвета тушеной свеклы [123]123
  И кусочками этой свеклы за воротником.


[Закрыть]и бережно прижатой к груди рукой, сел на полу среди разбросанных стульев, потряс зашибленной башкой, и с плаксивой тоской возопил в закопченный потолок:

– Братцы!!!.. Уроды всякие иноземные наших бьют!!!.. Ни за что!!!.. Чего смотрите?! Он и до вас сейчас доберется!!!

Притихший было, как лес в безветрие, трактир загомонил, зарычал возмущенно: что с того, что рудокоп – дебошир? В первую очередь, он нашдебошир!

Горячие атланские парни, разгоряченные еще больше вином и ура-патриотизмом, подскочили с мест, похватали кто стулья, кто ножи…

Благодушное доселе лицо отряга закаменело.

Только сейчас он заметил, что мысль отпраздновать шахтерскую получку в «Скелете» пришла в головы не только этой шестерке.

Трактирщик отчаянно метался где-то за спинами, силясь успокоить разошедшихся клиентов, внушить, что буян был виноват сам, но из-за нарастающего гула сердитых голосов его одинокие выкрики терялись, как шепот листьев в грозу.

– Сима, – конунг обернулся на царевну, – я правда не хочу никого калечить… Ты свидетель. Топоры мои где?

– Уже тут, – легла в широкую лапу Олафа скинутая за колонной связка. – Вот уж, точно, как день начался, так ему и закончиться…

Рукоять топора номер двенадцать легла в ладонь привычно и мягко. Сенькин меч с тихим шепотом вышел из ножен до половины, давая понять, что люди-то мы, конечно, мирные…

Кое-кто из собравшихся на потасовку возмездия намек, может, и понял [124]124
  Стопроцентное содержание идиотов даже в хмельной толпе отрицается теорией вероятности.


[Закрыть], но пойти на попятную на глазах у всех…

Подогревающая сама себя толпа дрогнула, но устояла.

– Ну, пошумели – и разошлись по местам, – всё еще пытаясь избежать полномасштабной драки, сурово, но и без тени воинственности пробасил отряг. – А если у кого вопросы ко мне имеются, то на улице поговорим. Один на один. От хорошего разговора я еще никогда не отказывался.

– Ага, один на один! Ищи дураков!.. – с пьяненьким негодованием выкрикнул кто-то из задних рядов.

За спиной нервно и резко хихикнула женщина. На нее моментально цыкнула другая, но было поздно.

Масло в огонь плеснули щедрой порцией.

– Братцы, кончай языками трепать! – зачинщик смуты, вооруженный чугунной табуреткой, гневно засопел и подался вперед, словно переходя в атаку [125]125
  Но благоразумно при этом не трогаясь с места.


[Закрыть]. – Бей пришлых всем миром! Али труса празднует артель Седьмой Красногорской?! Он вам железяку ржавую показал, а вы и штаны обмочили?!

Толпа возмущенно всколыхнулась, качнулась, круг сжался. В свете пробивающихся в окна усталых лучей заходящего солнца блеснули разномастные ножи…

Звучный уверенный голос прозвучал откуда-то слева и из глубины просторного зала неожиданно, и от этого показался вдвойне громким:

– Что я вижу? Что я слышу? В славном Атланик-сити остались люди, которые не слышали о том, что случилось сегодня в Арене?!

Рваный перебор струн, несущий в ошеломленную тишину отзвуки неведомой еще битвы, заставил шахтеров забыть на мгновение о неминуемой драке и повернуть головы.

На первом столе за их спинами в полный рост стоял невысокий плотный человек с лютней наперевес. Светлые спутанные волосы закрывали его лицо, ловкие пальцы метались по грифу и струнам над декой, вызывая к жизни то грохот камнепада, то лязг стали о сталь, то безумные крики, завораживая, гипнотизируя, заставляя слушать – и всеми фибрами взбудораженной души желать еще и еще…

Бурная мелодия, чуть-чуть не достигнув апогея, вдруг оборвалась, незнакомец рывком головы откинул нечесаные пряди набок и продолжил, словно не прекращал говорить ни на секунду:

– Быть выброшенным в окно тем, кто почти голыми руками разорвал на части самого огромного стального голема мастера Олеандра – это честь, о которой вы станете рассказывать своим внукам, ибо случиться с вами в жизни ничего более замечательного и выдающегося просто уже не может!

– Чего?.. – разрывая изумленное молчание, выдохнул лысый рудокоп с бородой деда Мороза.

– Голема?!..

– Разорвал?!..

– В Арене?!..

– Этот?!..

– Ну, это ты свистишь!..

– Да они нас всех одним пинком отсюда бы выкинули!..

– А он один!..

– Ха!..

– Не может быть!..

– Слушайте, слушайте, слушайте, добрые жители Атланик-сити, и не говорите потом, что не слышали!.. – игнорируя насмешки и недоверие, певец горделиво вскинул голову, вдохнул, закрыл глаза, и пальцы вновь ударили по струнам, исторгая из сосновой утробы инструмента, предназначенного для воспевания прелестей и капризов возлюбленных, звуки недавней битвы…

 
Над омраченным Атланградом
Дышал июнь вечерним хладом.
 
 
В шатер гранитный, расписной
Любители увеселений
Стекались шумною толпой,
Чтоб посмотреть на бой големий.
 
 
Бойцы сражались как попало,
Обыкновенный мордобой.
И ничего не предвещало
В тот день развязки роковой.
 
 
Должны в финальной паре биться
Два поединщика; один
Железный истукан-убийца,
Другой – гранитный исполин.
 
 
Но почему они не бьются?
Откуда эта канитель?
Глаза, огромные, как блюдца,
В толпе выискивают цель…
 
 
И вдруг нашли! Гранитный дурень,
Как будто коноплей обкурен,
К Ивану кинулся; второй же,
Железный монстр с дебильной рожей,
 
 
Немедля бросился туда,
Где Агафон Великолепный
Маг знаменитый белосветный
На скромном камне восседал…
 

Музыка и стихи, переплетаясь и дополняя друг друга, полились на головы и в уши внимающих недоверчиво, но жадно, недавних драчунов. И с каждой строфой неверие из глаз их улетучивалось, а рты раскрывались всё шире и чаще – то чтобы охнуть в изумлении, то хохотнуть над особо удачной строкой, то ухнуть, сочувствуя героям…

 
…Вмиг зрители, перепугавшись,
Из цирка кинулись гурьбой,
По мелким щелям рассосавшись.
И грянул бой, атланский бой!
 
 
Иван и Олаф бились смело,
Мечом и топором круша,
И от големов пыль летела,
В лапшу гранитную кроша
 
 
Сиденья, крышу, пол и стены
Увеселительной арены…
 
 
Да, много пыли было сбито
С големьих наглых козьих морд!..
Против железа и гранита
Бессилен меч, негож топор…
 

Кириан, оказавшийся в присутствии таких благодарных слушателей в первый раз за много дней, если не недель, купался во внимании и восторге. Перед протрезвевшим мысленным взором неизбалованной аудитории безвестный верзила в волчьей безрукавке медленно превращался в исполина, былинного героя, полубога, сошедшего со своего персонального облака исключительно с целью облагодетельствовать забубенные шахтерские головушки, благословляющей дланью своротив пару челюстей.

 
…А вы, трусливые уроды,
Големов хилых кукловоды,
Напрасно будете рыдать,
Прощенья от Ивана ждать.
 
 
Вам Олафу придется сдаться,
А он уж точно вас простит,
И топором номер двенадцать
В последний путь благословит!..
 

– А й…а… говорю… ш-што лютня… м-могучее…. м-могутнее… м-могучнее… м-меча…

– А й…а… говорю… пей…

– А й…а… говорю… й…а говорю…

Главный королевский лекарь звучно икнул, с грохотом опустил пустую кружку на стол и тупо уставился на нее.

Он только что что-то хотел сказать?..

Или нет?..

Или не он?..

Или не сказать?..

Нет, им же надо было куда-то идти… вроде…

Кого-то искать…

Зачем-то…

Фикус снова икнул, выдыхая сивушное облако, поморщился, и медленно поворачивая голову – глаза отчего-то в ней глядели теперь только вперед, будто приклеенные – обвел неподвижным взглядом сотоварищей.

Или собутыльников?

Или лучших друзей?..

Или… где-то я уже их до этого видел?..

– Крокус… Фокус… Покус… как там тебя… – бережно, но твердо легла на плечо медика немытая мозолистая лапа. – Ты эта… и в-вправду там… был?..

Вопроса знахарь не понял, но интуитивно почувствовал правильный ответ, и кивнул.

– И так всё и эта… б-было? Там? – не унимался интервьюер. – К-как мужики… г-говорят?..

Фикус не знал, как говорят мужики, и кто эти мужики были, и кому и что они сумели наговорить, когда и думать тут получается не лучше, чем танцевать на ушах, но снова, точно выписывая подбородком замысловатую фигуру, мотнул головой.

Мозги в ней как-то странно закачались и куда-то поплыли.

– Ну, ты эта!.. Г-герой!!!.. – восхитился голос за спиной, и к одной ручище с въевшейся под кожу грязью присоединилась вторая: – За это надо… в-выпить!

Доктор, понявший бесплодность сопротивления еще несколько часов назад, ухватился за ручку кружки, попытки с пятой – чисто случайно – умудрился попасть ей не в нового поклонника, а в его кружку, и рывком поднес свою тару к губам.

– В-выпить… – промычал он, засосал воздух, причмокнув, снова грохнул кружку на стол и заговорил, привычно и сбивчиво.

Они все хотели услышать это.

Так пусть слушают.

Так им и надо.

– Ты с-слышишь, ч-человек… Это… было уж-жасно… Они… здоровые… как… как… не знаю что… и тут я… с одним топором… и стетоскопом… наголо…

Вслед за выступлением Кириана компания их была вытащена из облюбованного ими тихого дальнего угла и пересажена с почетом за стол у окна, расчищенный отрягом с такой эффектностью. Виновник торжества, понуждаемый собственным конфузом и пинками товарищей, ретировался… А после этого каждый из воинственных еще десять минут назад шахтеров посчитал своим долгом если не посидеть рядом, то хотя бы выпить с кем-нибудь из них, похлопать восхищенно по плечу и задать какой-нибудь вопрос про битву в Арене, стремительно приобретающую окраску былинной эпичности даже в окосевших глазах королевского знахаря.

А поскольку артель на Седьмой Красногорской состояла из полутора сотен человек, половина из которых облюбовала в этот вечер «Скелет в шкафу», то мастер Фикус, пьяный, как первокурсник, с отбитым плечом и ретроградной алкоиндуцированной амнезией, моргал в неярком свете масляных светильников, точно впервые видел всё его окружающее, и непослушным заплетающимся языком рассказывал то, во что начинал уже верить сам.

Товарищи его вряд ли находились в лучшем состоянии: мировая с половиной артели атланских рудокопов – дело серьезное. А когда трактирщик, обрадованный бескровным исходом ссоры, спасением жены, а особенно – отменой угрозы лишения лицензии за смертоубийство в его заведении, объявил, что каждая вторая кружка чего бы то ни было – за его счет…