Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 107 страниц)

– Да они часа через три всё равно примут свои исходный облик… надеюсь… – пожимал плечами Абуджалиль, смущенно опустив очи долу. – Конечно, повышенный стресс-фактор накладывающего заклинание усиливает коэффициент его стойкости раза в четыре минимум, но всё равно, больше восемнадцати часов продержаться оно не должно…

– Восемнадцать часов – то, что надо, – наконец, удовлетворенно кивнул Охотник и пригладил усы. – По часу за год. И, будем полагать, что счеты между нами сведены, о всемогущий сотник Хабибулла.

– Ты его так не любишь? – участливо вопросила принцесса.

– Нет, это он меня так не любит, о милосердная гурия северных холмов, – умиротворенно хмыкнул старый стражник. – А я его просто терплю. Вернее, терпел. Пустой, склочный и пакостный человек наш командир, да прочистит премудрый Сулейман ему мозги. Ну, да не будем про него больше думать – он свое получил по заслугам!

– Вот-вот, – неохотно вернувшись из комедии в драму, невесело подтвердила Серафима. – Давайте лучше подумаем, куда нам всем теперь податься…

– Как – куда?.. – изумленно остановился Охотник. – Мы же ко мне шли?!.. Моя Зейнаб обрадуется – слов нет! Дочка с мужем и внуками, разумеется, уже спят давно, но мы через их комнату осторожно пройдем, чтобы не разбудить, а дальняя каморочка, хоть и небольшая совсем, но трех прекрасных пэри вместить сможет всегда. А наш премудрый чародей и на крыше поспит, с сыновьями… Когда переоденется, конечно. Дабы не вносить в неокрепшие умы смущенье и разлад.

Премудрый чародей заалел как надвигающаяся заря, судорожно дернул неровный подол своего мини-балахона к коленкам, и пристыженно уставился в землю.

– Извини, Абу… перестаралась я… – со вздохом развела руками Сенька, безуспешно пряча улыбку. – Но ты не тушуйся, парень – мы тут все, кроме Селима, в чем попало рассекаем, так что рассматривай это так, что ты присоединился к большинству.

Яфья хихикнула, искоса стрельнув глазами цвета темного шоколада на тощие ноги чародея, и прикрыла изогнувшиеся в лукавом смешке губы ладошкой.

Абуджалиль под ее взглядом вспыхнул, как береста на костре, яростно рванул полу так, что та затрещала… и изрядная часть ее осталась у него в кулаке.

– Какое небо… голубое… – тактично поспешила задрать голову Сенька.

Обе девушки быстро последовали ее примеру.

– Абу, я бы могла отдать тебе свой пеньюар, – сочувственно проговорила Эссельте, вдумчиво изучая сулейманские созвездия, – но он, во-первых, розовый, во-вторых, совсем рваный, а в-третьих…

– С-спасибо… н-не надо «во-первых»… и «в-в-третьих» не надо… д-достаточно одного названия… – закусив губу, сконфуженно прозаикался волшебник, и впервые за несколько дней подумал, что, наверное, быть обезглавленным, но полностью одетым совсем не так уж плохо, как казалось раньше.

Спас положение Селим, находчиво предложив соорудить из своей кольчуги и пояса подобие юбки в стиле «милитари».

При слове «юбка» багряный как заря востока выпускник ВыШиМыШи хотел было снова решительно отказаться, но тут в мужской разговор вклинилась Сенька, авторитетно сообщив, что самые свирепые отряжские воины сплошь да рядом в бой надевают только кольчугу до колен (Благоразумно не уточняя, что кроме кольчуги при этом на них в ста случаях из ста бывают еще и штаны).

После этого юбка в качестве авангарда отряжской военной моды была принята быстро и с благодарностью.

– Так о чем мы с тобой говорили, Селим?.. – убедившись, что теперь без опаски можно смотреть не только на крыши и котов на них, но и под ноги и по сторонам, продолжила Серафима. – Ах, да. О том, что нам к тебе сейчас нельзя. Потому что тебя твои же коллеги в первую очередь будут искать именно дома.

Добродушно-мечтательная физиономия отставного стражника вытянулась, и он сбился с шага.

– Об этом я не подумал…

– И я поначалу тоже, – не скрывая сожаления, попыталась успокоить то ли его, то ли себя царевна.

– А куда же мы теперь?.. – растерянно остановилась Эссельте.

– Надо найти какой-нибудь постоялый двор… или караван-сарай… подальше от центра, поспокойнее… где можно будет приодеться, запереться, и со всех сторон обдумать, во что мы вляпались и почему… ну и, заодно, Яфья всем поведает, чем можно так насолить своему благоверному, что он стал подсылать к ней чужих мужиков с ножиками. Нам с Эссельте будет наука, – и Серафима дружелюбно подмигнула наложнице Ахмета.

Та, к ее удивлению, вздрогнула, сжалась, метнула на Сеньку затравленный взгляд, шагнула было вправо, будто собираясь бежать, но тут же остановилась, покорно опустив плечи и голову.

– Мне… некуда тут идти… – то краснея, то бледнея, прошептала она. – И дома меня не примут… теперь особенно… Можно… я с вами останусь?.. Пока, хотя бы?..

– Оставайся, – великодушно махнула рукой царевна. – Где четверо, там и пятеро. Прорвемся.

– Пэри?.. – устремил вопросительный взор на царевну Охотник. – К слову о постоялых дворах… Я знаю тут поблизости несколько подходящих заведений, хозяева все, как на подбор – мои старинные знакомые…

– Погоди!.. – внезапно оборвала его царевна, осененная нежданной мыслью. – А не известен ли тебе часом караван-сарай некоего Маджида?

– Маджида Толстопузого? Маджида аль-Ашрафа? Маджида Наджефца? Маджида Погорельца? Маджида в тюбетейке? Маджида – хозяина полосатого верблюда? Маджида брата Назима? Маджида…

Похоже, гениальная с виду идея попробовать поискать улетевших мужчин в единственном знакомом им с Иваном месте в Шатт-аль-Шейхе обернулась большим пшиком.

– Хорошо, поставим вопрос по-другому, – кисло промямлила Сенька. – Известен ли тебе какой-нибудь постоялый двор, хозяина которого звали бы неМаджид?

– Да, безусловно, о загадочная пэри, – недоуменно наморщил лоб Селим. – А чем тебе пришлось не по нраву это уважаемое имя, разреши искренне полюбопытствовать смиренному рабу, подобно медлительной черепахе взирающему на твои юркие, как ласточки, мысли?

– Тем, что… Стой! – померкнувшая было физиономия царевны снова озарилась азартом и надеждой. – Этот Маджид!.. Он любит выражаться точно как ты – кучеряво и заковыристо! «Уведи караван своих верблюдов в сарай моего долготерпения», и тому подобное!.. А еще у него во дворе есть фонтан!

– Фонтан? – недоверчиво вытаращил глаза Охотник. – Фонтан?!.. Ты имеешь в виду Маджида с фонтаном?! Так что ж ты сразу не сказала, о рассеянейшая из рассеянных, что тебе нужен караван-сарай именно того Маджида, у которого в дальнем углу двора имеется фонтан?! Как же мне его не знать? Конечно, я его знаю! Ведь это же моя родная кровь, ближайший круг, любимая семья! Маджид с фонтаном – двоюродный брат деверя племянницы моей жены! Почитаемый всеми человек!

– Где? – радостно вскинулась царевна.

– Э-э-э… во всем Шатт-аль-Шейхе?

– Да нет, караван-сарай его где!!!

– А-а, это!.. Совсем рядом, о непредсказуемая пэри! Минут сорок ходьбы – и мы на месте! Надо же, как тесен Белый Свет, оказывается! Старому недогадливому Селиму и в голову его перегретую не могло прийти, что стремительная пэри северных краев, свалившаяся на него подобно молнии среди ясного неба сегодня утром, может знать про Маджида с фонтаном!.. Воистину, добрая слава далеко бежит!.. А, послушай, милейшая пэри, не приходилось ли тебе слышать об одном человеке в нашем городе… мужественном и доблестном… с сердцем бесстрашным и верным, как у песчаного льва, и в то же время кротком и добром, будто у горной лани… чей облик внушает трепет врагам и отраду друзьям… чья душа отзывчива как отражение в зеркале и тонка, подобно вамаяссьскому шелку?.. Если да, то узнай, наконец, и не мучайся боле неведением: этот человек – я и есть!..

Воссоединение двух частей потрепанного, но не побежденного отряда было праздником со слезами на глазах. Когда с улыбающимся до ушей ртом и светящимися счастьем очами Серафима попыталась ворваться в занимаемую поздними ночными гостями комнату, дверь отворилась, и навстречу ей шагнул еще один старый знакомец – известный врач, экспериментатор и естествоиспытатель (В тезаурусе сулейманской науки – ученый, испытывающий результаты своих изысканий, естественно, на себе) Абдухасан Абдурахман аль-Кохоль. И хоть глаза его слегка косили, язык чуть заплетался, а легкий сивушный дух с избытком ароматизировал воздух в радиусе десяти метров (Потому что не все результаты изысканий стоят того, чтобы их на себе опробовали), вид у него был строгий и озабоченный.

– …Постеленный режим… больше никаких потрясений… никаких физиологических… нагрузок… и, тем более, мозговых… если и вправду хотите, чтобы результаты моего лечения были… как вы это изволили фигурно выразиться… сногсшибательными! – важно и настойчиво говорил он кому-то через плечо перед тем, как летящая вперед очертя голову Сенька сбила его с ног, повалив на того, кто внимал ему в комнате.

И все трое одной огромной кучей-малой обрушились на четвертого, оказавшегося на шаг позади.

Если бы этим четвертым был не Олаф, ему под кучей яростно трепыхающейся мешанины из рук, ног и прочих человеческих комплектующих пришлось бы отчаянно туго и мучительно больно.

– Серафима, Сима, Сима!!!.. – едва разобравшись в полумраке комнаты, кто так упорно пытается вскочить на ноги прямо у него на груди, взревел он так, словно желал оповестить весь город о возвращении с того света боевой подруги.

– Олаф!!!..

Подруга оставила попытки пробежаться по нему, и вместо этого бросилась на мощную шею и радостно замолотила кулаками по плечам. – Живой, живой, здоровый, кабуча, Олаф!..

– И Кириан… – донесся откуда-то из области ее коленок полный вселенского смирения и глобальной укоризны глас поэта.

– Кирьян!!!.. Ты жив?!..

– Пока – да…

– Погоди, а где Эссельте? – приподнялся на локте и ухватил ее за руку отряг, не дожидаясь, пока коленки Серафимы, попытавшейся развернуться на сто восемьдесят градусов и поприветствовать теперь еще и славного миннезингера, вместо его груди ткнутся ему в нос.

– Я здесь, Олаф, я здесь!.. – донесся веселый голос из заблокированного свалкой коридора.

– А где Ваня? И Агафон? – в свою очередь оставила в покое конунга, забыла про барда, и нетерпеливо воззрилась в погруженные в полумрак внутренности арендуемых покоев царевна.

– Здесь мы… – долетел до слуха Серафимы слабый глас умирающего в пустыне. – Сима… похорони нас где-нибудь в этом… как его… уазисе… где есть много-много воды и тени… и нет ни одной треклятой крыши… Ох, репа моя, репа…

– Агафон?..

Несмотря на предосторожности, предпринятые конунгом, Сенька всё же вскочила и кинулась на голос.

– А Ваня?..

– Тс-с-с, не шуми, спит он, – едва приподнялся на подушках главный специалист по волшебным наукам и качнул покрытым ссадинами и йодом подбородком в сторону соседней лежанки. – Ему еще больше моего досталось. Лекарь сейчас его какой-то гадостью напоил, перевязал, и он уснул… Но переломов нет, ты не бойся!..

– Сама разберусь, когда мне бояться… – учтиво буркнула царевна, поспешно склонилась над неподвижной знакомой фигурой, и откинула край укрывавшего его с головой выцветшего покрывала.

Открывшаяся увлажнившимся очам ее картина больше всего напоминала строки из одной старинной лукоморской народной песни про былинного полководца: «Голова повязана, кровь на рукаве…»

Из-под повязки на нее глянули, не узнавая, мутные от действия принятого зелья родные глаза, и снова медленно закрылись.

– В-ванечка… – предательски дрогнула сенькина нижняя губа.

– Ты не волнуйся, Сима, он в полном порядке, просто небольшое потрясение мозга, – торопливо заговорил ей на ухо нежный сочувственный бас Олафа. – У настоящего витязя от каждой встряски череп только крепче становится! А мозги – извилистее!

– Так ведь это – у настоящего… – на грани слез прошептала царевна. – А он у меня такой… такой…

– Какой – такой? Самый настоящий и есть! – строго выговорил отряг.

– Да ты меня, вон, к примеру, возьми! – энергично подключился Кириан. – У меня такое сто раз было – и до сих пор хоть бы тьфу! Думаешь, если поэт – так тебя, наземь не спуская, на руках носят?! ХА! Чем мне только по башке не прилетало – и сапогами, и кружками, и окороками, и бутылками, и мебелью всякой, и хомутами два раза, а один раз даже живой собакой попало! Знаешь, с какой высоты она на меня юхнулась!..

– Это как? – недоверчиво глянула на него Серафима.

– Да один рыцарь даме серенаду заказал спеть, собственного его сочинения. Восхваляющую ее красоту и добродетели. Дама эта самая неприступная в городе была, он ее год обхаживал, как кот клетку с канарейкой, но всё бЕстолку… Ну, и вот… А я подшофе в тот вечер оказался… нечаянно… самую малость… и слова его по ходу исполнения маленько подредактировал… творчески. Так вот она в меня свою собачку и бросила. И даже попала. Очень меткая оказалась дама, кто бы мог подумать… А потом еще и рыцарь меня догнал… и она сама по веревочной лестнице с балкона спустилась… Вместе били. Конечно, поэта всякий обидеть может, когда он пьяный и без каски…

– И чего дальше? – позабыла расстраиваться и восхищенно уставилась на менестреля Сенька.

– А дальше они поженились… – с уморительной гримасой отвращения договорил бард. – Пока меня по усадьбе гоняли, познакомились поближе, почуяли друг в друге родственную душу, и нате-пожалте… Трое детей уже. Я у них на свадьбе играл. В почетные гости приглашали, так за это денег не платят… А когда гости упились до нужной кондиции… простые, непочетные… ну, и я тоже с ними… я им ту самую серенаду исполнил, в двух вариантах. Слышали бы вы, как они на мой реагировали!.. Я ж сразу говорил, что он лучше, так нет… собаками кидаться…

– А с собачкой-то что случилось? – вспомнила завязку и забеспокоилась за его спиной Эссельте.

– Так чего ей будет, волкодавше-то… От нее и убегать стал поначалу-то…

– А во второй раз тебя молодожены не прибили? – не поднимая головы, полюбопытствовал загробным голосом с места своего упокоения Агафон.

Служитель прекрасного закатил под лоб глаза и вздохнул.

– Ну, как без этого-то… Ведь каждому известно, что совместная деятельность укрепляет молодую семью… То есть опять от старого доброго Кириана польза вышла. Два в одном, так сказать…

Так общими усилиями Серафима была успокоена, подбодрена, развеселена, взята под руки, уведена от постели погруженного в глубокий, всеисцеляющий сон мужа, усажена за стол и наделена куском пирога с финиками и фигами и кружкой кислого, разбавленного до самого некуда контрабандного вина.

За тем столом уже сидели с аналогичным продуктовым набором, предоставленным любезным Маджидом с фонтаном (Пирог – от Маджида. Вода в вине – от фонтана), Селим, Абуджалиль и Яфья.

Вежливо отодвинув скамью с сулейманами в сторонку, Олаф развернул стол, чтобы лежащему так, как доктор прописал, Агафону были видны и полуночные гости, и всё, чем они занимаются, и подтащил от стены еще одну лавочку – для своих.

Около получаса ушло у обеих воссоединившихся половин антигаурдаковской коалиции чтобы поведать друг другу во всех красках и полутонах свои ночные приключения и подсчитать потери.

Плюс все живы. Плюс встретились. Минус посох Агафона. Минус топоры Олафа. Минус весь багаж и припасы. Минус один наследник.

И последнюю потерю, в отличие от всех остальных, ни компенсировать, ни заменить было невозможно.

– …Хозяин говорит, что все сестры калифа замужем в других городах или странах. За кем – не знает. Братьев было немного, но и те разъехались – семейная традиция правящей фамилии, объясняет. Калифы конкурентов не любят. Поэтому сразу, как наследник восходит на престол, те его братья, которых еще не угрохали, пока за трон боролись, немедленно собирают манатки и в двадцать четыре часа убираются из страны. Пока добрый калиф не передумал. Так что…

– Будем брать этого? – скептически подытожил Кириан.

– Взяли бы… – поморщился сквозь скрежет зубовный на своем лежбище Агафон. – Да как его, гада, возьмешь…

– Подкрасться незаметно, по башке – и в мешок, – резонно предложил отряг.

– А когда очухается? – не менее резонно вопросил шершавый мохеровый голос с широкой полки под потолком.

– А не давать очухиваться, – мстительно проговорил конунг. – Чуть только зашевелится – опять по башке и опять в мешок. До места долетим, из мешка достанем, дело сделаем, да там его и бросим – пусть пешком домой добирается, может, мозг-то проветрит.

– Чтобы достать колдуна из мешка, надо его сначала туда посадить, – Сенька – кладезь воодушевляющей народной мудрости – была тут как тут.

– Странный он у них какой-то всё-таки… – задумчиво произнес Масдай. – То по улицам бегает – всех осчастливить хочет, то головы рубит почем зря, крыши на гостей роняет, ассасинов собственным женам подсылает…

– Наложницам, Масдай-ага… – автоматически поправил Абуджалиль, успевший переодеться в одолженную Маджидом рубаху и штаны и, соответственно, избавившийся от одного – но не единственного – комплекса неполноценности. – Госпожа Яфья не жена, а наложница его сиятельного величества.

– Кстати, о наложницах…

Когда последнее слово придворного мага затихло в установившейся угрюмой тишине, Серафима вперила цепкий оценивающий взор на притихшую, как былинка в штиль перед бурей, избранницу калифа.

– Теперь твоя очередь нас развлекать, девушка. Почему Ахмет подослал к тебе убийцу?

– Я… не знаю… – не поднимая глаз, прошептала поникшая и сжавшаяся в комок нервов и дурных предчувствий Яфья и замолкла, считая разговор на эту тему законченным.

У Сеньки по этому поводу было диаметрально противоположное мнение, о чем она и не преминула безапелляционно и во всеуслышанье заявить.

Ответ несостоявшейся жертвы ассасина, к ее раздражению, остался неизменным.

– Клянусь премудрым Сулейманом… я не знаю… и догадаться не могу… ибо… ибо… не совершала за жизнь свою ничего такого… за что бы повелитель мой мог… на меня прогневаться…

– Слушай, лапа, – нетерпеливо фыркнула царевна. – Те, кто ничего не совершает, ничего не видит, и на кого нельзя повесить что-нибудь криминальное, самим калифом содеянное, сейчас не по трущобам скрываются, а во дворце десятый сон досматривают.

– Но я правду говорю, что я ничего… – огромные карие глазищи девушки, почти девочки вскинулись умоляюще-затравленно на хмурый лик лукоморской царевны.

В другое время и при других обстоятельствах та, без сомнения, пожалела бы бедную девчонку, и как минимум – оставила в покое, а как максимум – приняла участие в устройстве ее дальнейшей судьбинушки…

Но не сейчас.

– Хорошо, зададим тот же вопрос по-другому, – загнав верблюдов своего нетерпения и сочувствия в долгий ящик ожидания, сменила тактику и вкрадчиво проговорила Серафима. – Яфья. Посмотри мне в глаза и честно ответь. Что ты совершила такого, за что бы твой повелитель мог на тебя прогневаться, если бы узнал?

По отхлынувшей с лица девушки краске и рваному испуганному вздоху все поняли, что на этот раз стрела вопроса угодила точно в цель.

Дальше отпираться было бессмысленно.

Яфья уронила голову, уткнулась в ладошки, и ее длинные черные спутанные волосы цвета полуночного шелка занавесили от пытливых, соболезнующих и просто любопытных взглядов изменившееся миловидное личико, на котором за мировое господство боролись две равновеликие силы – страх и стыд.

– Ну, давай, давай, Яфа, рассказывай. Хуже не будет.

– Я… не могу… я… не должна была… я… это… преступление… наверное… он узнал… и за это… за это…

– Ну же, ну же, ну, деточка, – мягкая теплая длань Селима легла безудержно дрожащей наложнице на плечо, и тут тщательно возводимую уже несколько минут дамбу слез прорвало.

Жалостно всхлипнув, Яфья бросилась на грудь старого стражника, уткнулась лицом в жесткую, пропахшую потом и специями рубаху и заревела, горько и безутешно, как маленькая девочка, какой, по сущности, она и была: пятнадцать лет – разве это возраст?..

История, рассказанная Яфьей, была стара, как пра-пра-прадед пра-пра-прадеда Селима и проста, как его же тюбетейка.

Великий визирь Гаран-эфенди купил Яфью у ее семьи – кочевников-бедуинов, и подарил калифу на именины с полгода назад. Калиф визиря поблагодарил, погладил девочку по головке, сказал пышный как его именинный торт комплимент, и… забыл. Со дня дарения прошел месяц, другой, третий, четвертый… Калиф приходил в гарем почти каждый день, выбирал себе подругу на ночь, но мимо Яфьи его глаза каждый раз проскальзывали, как будто она превратилась в невидимку. Яфья ревела по ночам в подушку, днем красилась, румянилась, делала умопомрачительные прически, покупала у приходящих из города торговок самые откровенные и вызывающие наряды, тратя за раз все отпущенные ей на неделю деньги, но ничего не шло впрок. Девушки постарше стали над неудачливой новенькой ехидненько подхихикивать – сначала за ее спиной, а на пятый месяц уже и прямо в лицо. Бедняжка уже подумывала, а не покончить ли ей с ее ужасным положением одним глубоким и долгим нырком в бассейн, или иным нетрудоемким, но эффективным способом, но тут подвернулся один невероятный по своевременности шанс, отказываться от которого было бы глупо.

А соглашаться – преступно.

Скрипя зубами и страдая от насмешек и растущего не по дням а по часам комплекса неполноценности, девочка прорвалась еще через месяц издевок, шпилек и ночных страданий…

А потом сдалась.

Среди коммерсантш, допускаемых в гарем его сиятельного величества, была одна старуха – торговка благовониями и притираниями. Новая наложница – а вернее, ее бедственное положение – сразу бросилось Муфиде-апе в наметанные острые глаза, и через несколько месяцев наблюдений за развитием ситуации она предложила Яфье – тайно и на ушко, естественно – верное средство от калифского равнодушия.

Волшебный горшочек.

Всё, что требовалось от девушки – это ночью, когда все лягут спать, выставить горшок за пределы комнаты, отвинтить крышку и быстро удалиться в свои апартаменты. Утром, сразу после восхода солнца, горшок надо было закрывать и забирать. Через несколько таких ночей, самое позднее – через неделю-другую, гарантировала убедительная Муфида, калиф будет выбирать каждую ночь ее, и только ее. И пусть все, кто был так скор на колкость и унижение, позеленеют и облысеют от зависти.

Последний аргумент оказался для обойденной добрым вниманием наложницы решающим, и она, не сомневаясь больше и не раздумывая, купила способный решить одним махом крышки все ее проблемы дивный сосуд, выложив за него стоимость десяти новых шелковых платьев.

Ночь за ночью загоревшаяся новой надеждой Яфья прилежно делала всё, как научила ее старуха…

И однажды ее мечта сбылась.

Несколько дней назад, утром, едва солнце притронулось к краю неба на востоке, портьера, отделяющая комнату Яфьи от общего зала, отодвинулась, и она увидела, что на пороге стоит ни кто иной, как сам калиф Ахмет Гийядин Амн-аль-Хасс.

Собирающаяся потихоньку выйти и забрать горшочек наложница радостно вскрикнула при виде чудесного воплощения своей мечты, протянула к нему руки со словами любви и преданности… и тут произошло то, что ей не могло присниться и в самом страшном сне.

Ахмет одарил ее обжигающим злобным взглядом и, не говоря ни единого слова, развернулся и кинулся прочь.

Без чувств повалилась она на пол, а когда пришла в себя и вышла, чтобы забрать горшок, то не нашла его.

– Н-нда… – задумчиво протянула Серафима, дослушав рассказ наложницы до конца. – Присуха. Насилие над личностью. И даже не из любви – из каприза… Статьи не знаю, но бить за такое всем гаремом можно долго и со вкусом.

Девочка понурила голову, словно выслушав обвинительный приговор, и еле заметно кивнула, словно расписываясь: «Ознакомлена. Претензий и наследников не имею».

– Я виновата… мне очень… очень жаль… я не хотела… целый месяц… я правду говорю… честное слово… – на собравшихся вдруг глянули ее блестящие от заново собирающегося озера слез глаза, а с дрожащих губ посыпались, сталкиваясь и рассыпаясь, сбивчивые, отчаянные слова. – Но… Я бы никогда на такое не решилась… я правду говорю… Но они… они… Они злые… завистливые… жестокие… Они смеялись… говорили… они такое говорили про меня… гадости… я должна была доказать… но как… я не знала… я… я была готова их побить… всех…

– Ну, и надо было, – уже чуть мягче повела плечами Сенька и вздохнула. – Ну, да что теперь говорить…

– К нашему делу это всё равно отношения не имеет, – галантно поддержал готовую снова вот-вот разреветься девочку Кириан.

– Но всё равно, убивать за это – преступление, даже для калифа! – подал из своего угла возмущенный голос Абуджалиль. – Если Яфья не угодила ему, разгневала – то он мог бы изгнать ее, продать, передарить… достойному человеку… Кхм. Но подсылать среди ночи ассасина!..

– Тем более что приворот не сработал, – поддержал разумным доводом страстную речь юного вольнодумца Селим.

– А интересно, – всерьез задумалась царевна, – если приворот не сработал, то как Ахмет оказался в такой непартикулярный час в гареме? Да еще и у Яфьи? Он часто приходил к вам по утрам, Яфья?

Девушка старательно замотала головой.

– Нет. Никогда не приходил.

– И почему он зашел именно в твою комнату?

– Не знаю…

– А, может, он заходил во все комнаты споподряд? – брюзгливо заметил, не поворачивая головы, прикованный на ночь к постельному режиму чародей.

– Если бы наш господин и повелитель заглянул к кому-нибудь еще, они бы такой шум подняли… – горько проговорила опальная наложница, стыдливо опустив снова подтекающие глаза. – Ведь это… такая честь…

– И та, кому бы выпало это счастье, раскудахталась бы на весь гарем, да погромче, чтобы остальные обзавидовались, ведь так? – предположила Эссельте, ласково заглядывая в бледное, осунувшееся лицо девушки.

Та молча, но энергично закивала, ободренная пониманием вопроса.

– Тогда тем более непонятно… – недоуменно поджал губы Олаф, и его честная, обгоревшая так, что впервые конопушек стало почти не видно, физиономия исказилась будто в попытке решить систему дифференциальных уравнений в уме. – Чего ему не спалось-то?!

– А-а, так это-то как раз понятно, – махнул над столом рукой Селим, то ли отгоняя от крошек пирога муху, то ли изображая, до какой высокой степени ему это понятно. – Его сиятельное величество в последние дни до того, как кончилось это безобразие, взялся ходить с патрулями по всей территории дворца. Чтобы самолично поймать злодея, если таковой имелся во плоти. Ну, и чтобы приободрить ночные патрули, как говорил сотник Хабибулла. Дабы им не так страшно было.

– Герои… – фыркнул тихо (То есть, в здании через дорогу его слышно было не очень хорошо) Олаф.

– Я бы на тебя посмотрел, будь ты хоть в два раза выше и в три – шире, как бы ты ходил по темноте, когда такая свистопляска каждую ночь кругом творилась! – обиженно надулся стражник. – Небось, палкой из казармы бы не выгнать было!

– Так вас из казармы палкой выгоняли?! – расхохотался отряг так, что даже Иванушка заворочался во сне.

– Тихо вы, погодите! – сердито прикрикнула на распетушившихся вояк Серафима и устремила вопросительный взгляд на сулейманина. – А давно ли это… безобразие… перестало твориться?

– Да как Казима казнили, о любознательная пэри, – бросив уничижительный взор на широко ухмыляющегося конунга, куртуазно склонил голову в ее сторону Селим. – Дня… три назад?..

– Ч-четыре, – любезно подсказал Абуджалиль, нервически потирая шею.

– Долго суд шел?

– Над кем? Над ним? – поднял удивленно брови домиком Охотник. – Да нет, не особо. Около десяти минут, говорят. Он пришел к главным воротам со своими бесстыжими заявлениями, его проводили к его сиятельному величеству, а через десять минут уже предали в руки палача. Следующую же ночь дворец спал спокойно. И это доказывает вину парня как дважды два…

Селим осекся, болезненно поморщился, припоминая события последней ночи, и недоуменно пожал плечами.

– Доказывало бы, я хотел сказать…

– А давно это началось?

Селим задумался, переглянулся со специалистом по изысканным удовольствиям, и пожал плечами.

– С месяц назад?

– Что-то во всем этом мне не нравится… – пасмурно подперла щеку ладонью Сенька.

– И мне тут что-то не нравится… совсем-совсем не нравится… – шершавым неразличимым шепотом, теряющимся в голосах людей как муравей на поляне, вторил ей с полки Масдай.

– Не нравится, что вместо того, чтобы продолжать путь с Ахметом, мы оказались здесь и без него? – кисло вопросил в потолок Агафон.

– И это тоже… – вздохнула Серафима. – И это – тоже.

– А давайте-ка лучше все ляжем спать – утро вечера мудренее, – зевнул во весь рот его контуженное премудрие.

– А утром что? – мрачно полюбопытствовал Кириан.

– А утром я пойду во дворец, заберу свой посох из развалин, и выбью всю дурь из этого мерзавца, – отвернулся к стене маг, давая понять всем заинтересованным и не слишком лицам, что и разговор, и обсуждение планов на будущее закончены.

– Посохом? – упрямо проявил недогадливость и любопытство менестрель.

– Если понадобится – голыми руками, – зловеще буркнул волшебник и натянул покрывало себе на голову.

Утро в караван-сарае Маджида, впрочем, началось совсем с другого.

Действие лекарства аль-Кохоля с восходом солнца кончилось, и едва разлепивший недоуменные, с туманной поволокой очи Иванушка узрел вокруг себя Сеньку, Эссельте, Олафа, Агафона и еще одного незнакомого юношу сулейманской национальности, тут же представленного ему как придворного мага Ахмета в изгнании.

После снятия повязки с головы, объятий, поцелуев и брифинга в комнату вошел еще один новый старый знакомый – Селим Охотник – и жизнерадостно сообщил, что стол в общем зале для всей честной компании уже накрыт.

Кряхтя и морщась от кружения перед глазами и боли в отлежанных за ночь и отбитых за вечер конечностях и боках, Иван приподнялся на постели, сел…

И встретился глазами с озабоченным взглядом Абуджалиля.

– Иван-ага, извините, если в ваших северных краях так не принято, но почему вам никто никогда не говорил, что такая… – вчерашний отличник замялся в поисках подходящего слова, – э-э-э… прическа… не совсем подходит к типу вашего многоуважаемого мужественного лица?

Иванушка смутился, рука его непроизвольно поползла к неоднократно опаленным волосам (Там, где они еще оставались), но разочарованно остановилась на полдороге.

Вряд ли там можно было отыскать что-нибудь новое.

– А, по-моему, отсутствие волос придает Айвену вид загадочный и суровый, – поспешила утешить боевого товарища принцесса.

– А, по-моему, немного волосяного покрытия ему бы не повредило, – сообщил со своей полки ковер. – Потому что сейчас он выглядит побитым молью, и каждый раз, когда я на него смотрю, меня передергивает от ужаса до последней кисти.

– Спасибо, Масдай, – грустно вздохнул лукоморец. – Ну, если больше никаких пожеланий и замечаний про мою голову ни у кого больше нет…

– Ой… – вспыхнул как сулейманский рассвет Абуджалиль. – Извините мою рассеянность, Иван-ага! Вы ведь могли подумать, что я настолько дурно воспитан, что сказал вам неприятное слово просто так! Нет, ни в коем случае! Просто я… э-э-э… хотел предложить вам восстановить ваши волосы до нужной вам длины. И прическу я любую могу сделать, какую вам угодно. И укладку. И покрасить. Полторы сотни цветов и оттенков – что-нибудь да понравится. И побрить тоже могу. И ароматизировать волосы с долгосрочным эффектом – хвоя, мускус, ваниль, корица, мускат, мята, кориандр, зеленый чай, жасмин, дым, чеснок, копчености, рыба, огурцы – свежие или соленые, кому что нравится, роза, герань, магнолия, и еще тысяча триста двадцать шесть запахов – на выбор один аромат или смесь, тринадцать компонентов максимум, гарантия – неделя…