Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

– Кто говорит?

– Те, кто пообщался с ними и остался в живых, полагаю…

– А кто они вообще такие?

– Орден убийц, если не углубляться в отвлекающие от сущности подробности. Некоторые из них служат правителям в качестве исполнителей секретных приговоров… не совместимых с жизнью, – не повернулся язык у Селима выговорить нависшее над их злополучными головами слово на букву «с» из почти суеверного страха накликать раньше времени.

– Масдай? – вопросительно уставилась царевна на примолкший на одной из кушеток ковер. – И это, по-твоему, и есть место твоего рождения?

– Колдуны где?! – возмущенно потребовал ответа чародей.

Если бы это было возможным, то старый заслуженный ковер сейчас покраснел бы еще больше, чем позволял ему узор, и сконфуженно опустил глаза.

– Э-э-э… я был уверен, что это оно… училище… Типовой проект постройки… чтоб его моль съела… Перепутал… Но в прошлый раз – честное слово! – оно было где-то на этом месте… – смущенно пробормотал он и умолк, давая понять, что больше вариантов и комментариев на эту тему от него ждать бесполезно.

– Угу, на этом… – мрачно кивнула Серафима. – Только вчера встало и ушло.

Масдай обиженно шевельнул кистями, но не сказал ничего.

– Ну, и что делать будем? Чего они от тебя хотят-то, Селим, что-то я не очень понял? – волшебник воззрился на стражника, застывшего на полу, как сестрица Аленушка на бережку – с коленями под подбородком и неисправимо-скорбным выраженьем на лице.

– Они приняли нас… меня… насколько я понял… из-за кинжала того ассасина, которого ты отправила в лучший из миров, о воинственная пэри… за какого-то Абдурахмана, участника состязания поэтов-ассасинов… – убито сообщил сулейманин.

– Убийцы, которые пишут стихи?.. – заморгал недоверчиво маг.

– Да, о любопытный чародей, – закивал Селим. – Ты видел, что изображено на клейме клинка? Кэмель, крылатый верблюд, а в руках его – кинжал!

– И что это означает? – объяснение не натолкнуло любопытного чародея ни на одну идею.

– В Сулеймании крылатый верблюд – не только символ поэтического вдохновения, но и смерти, которая прибывает на нем за умершим и уносит душу его туда, куда он заслужил – в бесконечные пески забвения, в подземелья вечных мук, или на облака непрекращающегося блаженства…

– А кинжал ему зачем? И руки?

– Кто-то говорит, что кинжалом он убивает плохих поэтов…

– Логично, в копытах толком даже дубину не удержишь, не только кинжал, – согласилась Сенька. – А поэтам, опять же, стимул для роста над собой.

– …А некоторые полагают, что кинжалом – в роли скакуна Смерти – он перерезает нить жизни, чтобы его хозяин мог спокойно забрать отделенную от тела душу.

– Познавательно, – одобрительно кивнула Серафима. – А почему кинжалы ассасинов черно-красные?

– Потому что Кэмель – красного цвета, с черными крыльями.

– Концептуальненько…

– Но какое это имеет отношение к нам? – нервно и чуть раздраженно прервал экскурс в историю сулейманской мифологии и религии волшебник.

– Как ты не понимаешь, Агафон-ага?! – театрально возвел руки к сводчатому потолку кельи Охотник. – Ассасины считают, что это – не просто совпадение, а Смерть летает именно на том верблюде, который вдохновение! И поэтому наряду с тысячей и одним способом отправить человека на тот свет юных ассасинов учат еще и стихосложению! Красиво составить слова так, чтобы вышла поэма, ода или баллада, желательно о смерти или оружии, его несущем, считается не самым последним достоинством ассасина! А вот теперь, оказывается, они еще и проводят поэтические конкурсы!..

– И что? – упорствовал в непонимании Агафон.

– Как – что?! Это – конец!!!

– Нет, – спокойно возразила Сенька. – Вот если бы они не проводили поэтические конкурсы, это был бы конец. Когда они наткнулись на нас там, во дворе своего замка. Для большей части участников встречи, по крайней мере. Может, включая и нас. Но сейчас-то всё, что нам остается – это поучаствовать в их соревнованиях, дождаться, пока уляжется буря и отправиться на поиски тех, кого стряхнуло!

– Всё?!.. Всё?!.. Всё?!.. – задохнулся от возмущения подобной примитивизацией их катастрофического положения Селим. – Да этот стих еще надо сочинить!!!

– Ну, так чего ты тут с нами разглагольствуешь?! Сочиняй скорей!

– Сочиняй?!.. Сочиняй?!.. Думаешь, о напористая пэри Севера, это так просто?!..

– Для тебя?.. – непонимающе нахмурила брови Серафима. – Думаю, что да.

– А… я… – Охотник прикусил язык, мигнул несколько раз недоверчиво, и вдруг лицо его растянулось в блаженной улыбке. – Ты… правда так думаешь?..

– Ну, естественно! – демонстративно повела плечами царевна. – Ты и стихи – одно целое, словно вода в губке: и стоит приложить лишь крошечное усилие, как они начинают из тебя литься так, что другим на зависть!

– О… Кхм… Благодарю тебя, сладкоречивая пэри, за такую оценку моего скромного дарования…

– На здоровье, – великодушно улыбнулась Серафима. – А теперь, Селим – вперед. А иначе мы поручим это дело Агафону, и будем прирезаны на второй же строчке его творения. И, зная его поэтические способности, я это их решение только поддержу.

– Ты не знаешь моих поэтических способностей, – насупился обиженный – но не слишком – чародей (Потому что он-то свои поэтические способности знал).

– Не отвлекай занятого человека, – прошипела на него Сенька, подвела старого стражника, чьи орлиные очи уже затуманились далекой дымкой страны Поэзии, к одной из кушеток, усадила лицом к окну и вернулась к другу.

– Давай пока хоть песок из одежки вытряхнем, да умоемся… – вздохнул тот.

– А пока вытряхиваем, давай подумаем, что будем делать, если в этом гадюшнике найдется кто-нибудь, кто настоящего Дуремара… Дурашлепа…

– Абдурахмана?

– Какая разница… – нетерпеливо поморщилась Сенька и договорила еще более тихим шепотом: —…знает в лицо.

Агафон побледнел, как мифический всадник крылатого верблюда, выронил из рук размотанную чалму и столбом опустился на жесткую лежанку.

– К-кабуча… об этом я и не подумал… Может, лучше драпать отсюда, пока не поздно, а?..

– По такой погоде? Без меня, – решительно прошуршал Масдай.

– Н-нда… – кисло вздохнул волшебник, прислушиваясь к неразборчивому бормотанию Селима, то и дело заглушаемому исступленными попытками бури пробить мутный, но прочный бычий пузырь, натянутый на раму – словно кто-то ведрами с размаху швырял мелкие камушки. – И что теперь?..

– Агафон, ну ты же маг!!! – возмущенным шепотом взорвалась царевна. – И тыспрашиваешь меня, что тебе делать?! Наложи на него какие-нибудь чары отвода глаз, чтобы все принимали его за… ну, хоть за кого-нибудь из знакомых… или незнакомых… или еще что-то вроде этого придумай!..

– Абуджалиля бы сейчас сюда… – подавленно опустил плечи главный специалист по волшебным наукам. – Он у нас по мордам лица спец… чего уж тут упираться… хоть и кабуча еще та…

– Сходим, поищем? – едко предложила Сенька, и когда его премудрие понял всю беспочвенность своего пораженческого предложения, безапелляционно продолжила: – Давай, зри в шпору и чего-нибудь придумывай!

– А если… ему это не понравится?

– А кто его будет спрашивать? Скажем, когда у него стих готов будет. Чтобы сейчас лишний раз не отвлекать. И не пугать.

Когда Вахид по приказу своего начальника пришел за Абдурахманом и его командой, чтобы отвести их в зал состязаний, то, открыв дверь, испуганно остановился на пороге, пробормотал: «Извините, кажется, я ошибся кельей», закрыл дверь, и только убедившись, что на этом этаже келий больше нет вообще никаких, ни правильных, ни чужих, решился снова взяться за ручку.

– И-и-и… э-э-э… – красноречиво выдавил он, и несколько нервно мотнул головой в сторону Селима. – А-а-а?..

– Кхм… – сглотнул пересохшим горлом старый стражник.

– Несчастный случай на производстве, я бы выразился, – радушно вступил в беседу Агафон. – Понимаете, у господина Абдурахмана в стеклянном флаконе содержался редкий вид уладского щупальцерота, один укус которого вызывает полный отек верхних, средних и нижних дыхательных путей. Но когда господин Абдурахман открыл мешочек, в котором склянка хранилась, чтобы проверить, не пострадала ли она и ее содержимое при падении, то оказалось, что флакончик… того… приказал долго жить… и мерзкая тварь тяпнула моего добрейшего работодателя. Конечно, он успел принять противоядие, но следы… воздействия яда… так сказать… будут видны еще несколько дней.

– П-понял, – дернулась щека у ассасина, и он с трудом отвел глаза от раздутой как арбуз и синей как слива физиономии гостя (Вообще-то, примененное Агафоном заклинание должно было уводить мысли посмотревшего на лицо Селима в другую сторону. «О чем они должны думать?» – спросил маг. «Ну, о еде, может?» – предположила Сенька в такт желудку, бурчащему от хронического недоедания с утра. «О какой?» – был дотошен и неизобретателен в области банального настроенный на магическую волну чародей. «Ну, о фруктах каких-нибудь? Арбузах там? Сливах?..»). – А… говорить он… может?

– Конечно, могу! – прогундел негнущимися губами Охотник, не знающий, радоваться ему или огорчаться, что в аскетичной до неприличия келье замка клана убийц нет зеркала.

– Твердость твоего духа и решимость состязаться должны произвести благоприятное впечатление на жюри, – всё еще нервически подмигивая, слабо проговорил Вахид.

– Значит, если бы он не мог говорить, можно было и не участвовать?.. – запоздало спохватилась из-под чадры Серафима.

– Да, – кивнул ассасин. – Только, по правилам состязания, если участник заявился, прибыл, но отказался от выступления, он подлежит суду. Приговор приводится в исполнение немедленно.

– А… Кхм. Понятно, – Серафима не стала спрашивать, какого рода приговор приводится немедленно в исполнение в клане убийц, подхватила под руку покачнувшегося Селима, и решительно сделала шаг вперед. – Пойдемте. Мой муж и повелитель горит желанием состязаться.

– Да, конечно, идем, – с облегчением отвел глаза от лица горящего желанием телепортироваться на другой конец пустыни Охотника ассасин и первым вышел в коридор.

Агафон подхватил на плечо скатанный ковер, как раньше оговорили они с Сенькой, торопливо шагнул за ними, но тут Вахид оглянулся.

– Странный ты музыкант, иноземец. Ковер взял, а инструмент свой забыл.

– Что?.. – разжались руки чародея, и Масдай грохнулся на пол, поднимая тучи своей и замковой пыли.

– Лютню я возьму, Кириан-ага, – очаровательно улыбнулась ассасину сквозь чадру царевна, поставила покачнувшегося Селима у стены, и юркнула в комнату.

«А вот это – конец…» – тоскливо подумал Агафон. – «Почему, ну почему, когда Кириан хотел купить шарманку, я пожалел денег?!..»

Вообще-то, на струнных инструментах Агафон играть умел. Когда он жил у своего приемного отца-мельника, тот на десятый день рождения подарил ему балалайку, потому что все мужчины в его семье с детства осваивали сей инструмент и славились как заправские музыканты на всю округу.

На одиннадцатый преподнес еще одну (Потому что незадолго до этого выведенные из себя душераздирающими звуками, которые юное дарование извлекало из своего инструмента, соседи тайно от мельника уговорили мальчика поменять балалайку на городошную биту и подарочный набор чушек).

И к двенадцати годам способный молодой человек, совладав с премудростями укрощения трех струн и треугольного резонатора, уже мог спокойно аккомпанировать своей бабушке, когда та пела на деревенских посиделках частушки (Потому что бабушка была, во-первых, добрая и терпеливая, а, во-вторых, и в самых главных, почти глухая).

Очень скоро на вечерках младого аккомпаниатора запомнили, оценили и, едва завидев, искренне и с воодушевлением наперебой осыпали его добрыми пожеланиями («Это опять ты?! Да вали ты отсюдова со своей трындобренькой, через пень твою да в коромысло!!!»).

К тринадцати годам музыкальная карьера Агафона закончилась так же стремительно, как и началась: заезжий купец, услышав игру мельникова сына, так расчувствовался под пьяную лавочку, что купил у него за тройную цену отцовский подарок, и еще десять рублей серебром дал за обещание – со страшной клятвой – никогда больше не брать в руки никакой музыкальный инструмент, разве только в целях самообороны.

И вот как раз, когда такой, по всем параметрам, случай, наконец, подвернулся, брать в руки хоть что-нибудь, из чего можно было извлечь хоть какие-нибудь звуки, даже расческу с промокашкой, у его премудрия никакого желания-то и не было.

– Серафима-баба, может, ты за меня как-нибудь этого… того?.. – жалобно кося на поблескивающий каштановым лаком инструмент в руках Сеньки, еле слышно пробормотал маг.

– Ну, уж нет, Агафон-мужик, – упрямо качнула головой царевна. – Меня к ним на сцену, или где они там выступать будут, на арбалетный выстрел не пустят. Выкручивайся сам. Может, заклинание какое применишь? Хотя, не надо… Селимовой физиономии вполне достаточно… пока…

– Но я не умею!..

– Когда это тебя останавливало? – ухмыльнулась Сенька.

Губы главного специалиста по волшебным наукам невольно расползлись в шкодной усмешке.

– Умеешь ты человека приободрить…

– На здоровье. Обращайтесь в случчего.

Как Сенька и предполагала, у входа в огромный общий зал со стекленными витражами стрельчатыми окнами и высокими сводчатыми потолками, покоящимися на стройных резных колоннах, ее встретил новый ассасин. С галантным поклоном он отделил ее от друзей, принял из рук волшебника ковер, и препроводил на завешанную черным газом галерею, где, одиноко и непроницаемо, уже восседали на расстоянии нескольких метров друг от друга три фигуры, закутанные в такие же чадры. Наверняка, группы поддержки других состязантов.

Расстелив на голом камне пола Масдая, царевна с таким же чопорным видом, будто кроме нее вокруг не было ни одной живой души, заняла место в трех метрах от ближайшей женщины, оценивающим взглядом полководца, планирующего одновременно атаку и отступление, окинула расположившуюся внизу толпу любителей поэзии в черном, и приготовилась ждать.

Ждать пришлось недолго: едва нервно тискающий край чалмы Селим и уныло тащившийся за ним Агафон устроились на отведенные им подушки почти у самого входа, как на помосте у дальней стены поднялся не замеченный ей доселе маленький сухонький старичок в огромной тыквообразной чалме, и в зале мгновенно наступила благоговейная тишина.

Настроившаяся на получасовую вступительную речь Серафима была приятно удивлена лаконичным посланием старичка к участникам:

– Хорошо, что вы все приехали, откликнувшись на моё приглашение. Надеюсь, борьба певцов наследия и славы ассасинов будет честной, и на почетный кубок – золотого крылатого верблюда – будет занесено достойное имя победителя. Его выберет почтенное жюри в составе меня и еще двоих верховных служителей нашего ордена, по окончании выступления последнего претендента. Порядок выступления обычный: поэты выходят на помост в том порядке, в котором они сюда прибыли. Успехов вам, сыны мои! И да пребудет с вами Кэмель!

По команде старичка люди в черном откинули крышки с жаровен, расставленных вдоль стены на расстоянии метрах в трех друг от друга, и в зал моментально хлынул странный сладковатый обволакивающий аромат.

Одновременно закутанный в черное человек быстро зашел на галерею, где разместились дамы, торопливо открыл за их спинами пару таких жаровен, и так же поспешно вышел, задернув за собой боковую портьеру.

«Лучше бы пожрать принес…» – грустно подумала царевна, потянула наморщенным носом испорченный воздух, и глянула в окно, изливающее на пол галереи мутный серый вечерний свет, процеженный через бурю. – «У нормальных людей так-то уже ужин на носу, а у этих – сплошная вонизма… Под шашлык или плов стихи-то лучше воспринимаются!»

Но организаторы шоу придерживались противоположного мнения, пожрать за понюхать не последовало, и недовольная и голодная Сенька, хмуро сложив руки на груди, приготовилась внимать прекрасному на уныло подвывающий в такт бессмертным строфам желудок.

Запасенное ей ожидание пригодилось сразу после начала выступления первого стихотворца, ибо вирши конкурсантов по размеру, нудности и однообразности смело могли соперничать с самой Перечной пустыней.

Один за другим, по короткому жесту распорядителя конкурса, поднимались участники на помост к месту дислокации почтенного жюри, принимали единственно верную позу для чтения стихов, одобренную, наверное, в незапамятные времена всемирной тайной ассоциацией умеющих зарифмовать «болты» и «только ты» (Правая рука на отлете, правая нога отставлена чуть вперед, голова повернута направо же, чуть склонена набок, подбородок вздернут), и замогильными голосами, нараспев и с подвываниями, принимались повествовать о том, как дурна была бы жизнь в Сулеймании без их ордена и его острых кинжалов.

По окончании зачтения оды поэт склонял голову, то ли в ожидании аплодисментов, то ли упреждая метателей гнилых овощей, если бы такие среди их аудитории нашлись, кланялся жюри и молча (По этому поводу у Серафимы вопросов не возникало: она бы удивилась, если проговорив без перерыва столько, под конец они были бы в состоянии еще что-то выговорить) возвращался на свое место.

По прошествии неизвестного количества времени, когда позади остались перфомансы как минимум трех десятков пиитов (Серафима потеряла счет и не то соснула, не то впала в транс на десятке втором), распорядитель махнул в сторону притихшего у стены Селима и его аккомпаниатора.

Старый стражник поднялся, кивнул, сохраняя невозмутимое выражение лица (Благодаря Агафону, даже если бы в душе отставного стражника сейчас бушевали вихри и бури почище, чем на улице, на его новом лице это отразиться бы не смогло никак), с достоинством подставил ножку попытавшемуся ускользнуть в коридор чародею, и важно направился к помосту.

С видом Брендано Джуно, ведомого на костер, за ним потащился его премудрие, сжимая деку кириановой лютни с таким видом, будто она была живым существом, а он пытался ее придушить.

Успевший тщательно и во всех подробностях изучить принятую здесь процедуру чтения Селим встал в позу, полуприкрыл – не без труда – глаза, и начал:

 
Люблю тебя, булатный мой кинжал —
Клинок надёжный, без изъяна, —
Тебя мне передал наш аксакал
С благословеньем Сулеймана…
 

Никто не предполагал, что под сии торжественные строки в качестве музыкального сопровождения больше всего подходит вступление из лукоморской народной песни «Светит месяц».

Исполняемое на расстроенной лютне, используемой в качестве балалайки, музыкантом, начисто лишенным слуха и способностей.

Не исключено, что хирургическим путем.

Зал оживился.

Селим подавился новой строфой, закашлялся, попытался сам себе постучать по спине, с негодованием косясь на Агафона…

Но тот, похоже, поймал кураж.

– Давай дальше, у меня, оказывается, всё под контролем! – ободряюще улыбнулся тот.

Селим скрежетнул зубами.

Кинув еще один взгляд на посуровевшего старейшину Муталиба, Охотник попытался безуспешно побледнеть, после – покраснеть, потом спрятал кулаки подмышки, чтобы невзначай не найти им иное применение, предпочтительно – на голове и спине чародея, и продолжил:

 
…Тебя нам выковал кузнец-ага.
И на продажу выставил. И вскоре
Купец-ага валялся у него в ногах,
Клянясь, что весь товар погиб на море.
 
 
Увы, маэстро стали и огня
В словах его лукавства не почуял
И молвил: «Ты разжалобил меня,
Кинжал тебе в рассрочку уступлю я».
 
 
И в тот же миг ликующий купец
Забрал товар, чтоб в Шатт-аль-Шейхе скрыться:
Его заботам враз пришёл конец —
Он с кузнецом не думал расплатиться.
 
 
В столице он, не чувствуя вины,
Но золота душою жадной чая,
Спешил загнать товар за три цены
Богатому и важному лентяю…
 

В отличие от оды Селима, «Светит месяц» подошел к концу.

А Агафон вспомнил, что когда-то он еще учил «Калинку-малинку».

 
Богач искусство ковки оценил.
Но лишь купец про цену заикнулся,
Того немедля с лестницы спустил,
Но всё же добродушно улыбнулся:
 
 
«Как о деньгах ты заикнуться смог,
О, глупый, как изнеженная фифа?!
Я – младший сын носильщика сапог
Секир-баши великого калифа!!!..»
 
 
Недолго, впрочем, ликовал юнец.
Используя проверенное средство,
Оружие забрал его отец —
Крича и пригрозив лишить наследства.
 
 
Отец его, по правде, не серчал,
Его мотив был искренне-невинным:
Он просто пять недель уже искал
Секир-баши подарок к именинам…
 

Селим поймал себя на мысли, что пытается подгадать с размером и ритмом под аккомпанемент, и едва не откусил себе язык.

– Давай-давай, всё отлично! – подмигнул волшебник и выдал такой запил, что чалма старейшины Муталиба съехала на нос.

Двое остальных членов жюри глянули на конкурсанта так, что бедному стражнику в отставке не оставалось ничего другого, как давать-давать.

И он дал.

С трудом перекрывая все увеличивающийся в громкости аккомпанемент, Селим упер руки в бока, набычился, и яростно продолжил, словно гвозди забивал (Предпочтительно в крышку гроба Агафона):

 
…Двуцветный удивительный булат
На празднике им был вручен с почтеньем.
Секир-баши был несказанно рад,
И даже похвалил слугу пред всеми,
 
 
И повелел нести вина – и вот
Пропил кинжал, коней, и два халата,
И подати, что собраны за год
С пятнадцати селений калифата.
 
 
Потом Ахмед велел его казнить:
Нет, за казну калиф был не в обиде,
Но глупый раб удумал говорить
Крамолу и неправду в пьяном виде!
 
 
Калиф, не веря больше никому,
Стал зол и мрачен, как вишап в пустыне,
Он в каждом стал готов узреть вину,
Лишь ассасинам верил он отныне.
 
 
Он им велел крамолу извести
Холодными и чистыми руками,
Метлой железной калифат спасти
От тех, кто мог быть в сговоре с врагами…
 

К тому времени, как кончилась и «Калинка», весь зал уже прихлопывал в такт по ляжкам и покачивал головами словно загипнотизированный.

А ведь в арсенале юного виртуоза балалайки были еще и частушки-матерушки его бабушки!

Ну, душегубцы, держитесь!..

Селим, сам уже злой и мрачный как пресловутый вишап под шкапом, кровожадно покосился на разошедшегося волшебника так, словно и впрямь служил всю жизнь не добродушному калифу, а суровому ордену ассасинов…

Но тому, похоже, было всё равно.

А у Селима не оставалось другого выхода, как только продолжать.

 
…И виночерпий, что забрал кинжал,
Был вскоре пойман – бледный, словно глина —
Опознан, и немедленно попал
В застенки к добрым мудрым ассасинам,
 
 
Где, вскоре осознав свою вину,
На помощь следствию немедля согласился.
И, быстро поразмыслив, что к чему,
Он к сыскарю с подарками явился.
 
 
Он лучших скакунов ему пригнал,
Принёс гашиш, и пряности, и вина,
И деньги, и, конечно, сей кинжал —
Всё лучшее для лучших ассасинов!
 
 
И грозный тайный страж своей страны,
Забрав себе с презентом даже блюдо,
Изрёк: «Ну, так и быть, мои сыны
Проступок твой до времени забудут».
 
 
Лишь выиграв во внутренней борьбе
Наш честный, как хрусталь, охранник трона,
Забрав коня и ценности себе,
Кинжал пустил на нужды обороны…
 

И тут Агафон вспомнил про существование «Ах вы, сени мои, сени», и то, что в его исполнении отличить их от «Во кузнице» не представлялось возможным ни одному музыкальному критику Белого Света, не имело ровно никакого значения!..

 
…При этом с видом мудрого отца,
Он заготовил речь в стихах и прозе.
Итак, кинжал у юного бойца.
Он твердо помнит, чем клинок сей грозен:
 
 
«Познавший звуки множества имён,
Сегодня он воистину священен:
Ведь он ни разу не был осквернен
Уплатой за него презренных денег!»
 

«Сени новые, хреновые, во-куз-ни-це!» – радостно завершила музыкальный марафон балалютня (или люлябайка?) главного специалиста по волшебным наукам.

Такой бравурной концовки своему лирическому творению не сумел придать до сих пор ни один поэт Белого Света, как ни старался.

Когда последний звук музыкально-поэтической композиции затих под сводами зала, толпа слушателей взорвалась яростными аплодисментами, словно вовсе и не сборище ассасинов, а орава зевак вокруг бродячих артистов на ярмарке.

Вопрос с победителем конкурса решился сам собой.

После недолгого консилиума с помощниками старейшина Муталиб привстал из своего подушечного гнезда, вынул изо рта чубук кальяна и, звучно откашлявшись, провозгласил:

– Мы посовещались, и я решил, что победителем состязания стихотворцев этого года является Абдурахман Серебряный Кулак, десятный семьи замка Мертвое Крыло, принимающий участие в нашем состязании впервые! И ему разрешается подержать в руках Золотого Верблюда перед тем, как переходящий приз будет возвращен до следующего года в сокровищницу ордена, в течение… десяти… нет, пятнадцати секунд!

Под завистливые взгляды проигравшихся, как деревенщина в наперстки, конкурентов, Селим, еле успевший дойти до дверей, хлопнуться на отведенную ему подушку и поджать под себя трясущиеся ноги, засунув под них не менее трясущиеся руки, кое-как поднялся снова, и заковылял на ничуть не успокоившихся ногах к месту своих пятнадцати секунд славы.

Нужно ли что-то говорить?..

Как держать этого золотого парнокопытного?..

Полагается ли его чмокнуть, прижать к сердцу, или и то, и другое, и еще что-нибудь, что нормальному человеку и в голову не придет?..

Требуется ли благодарить кого-нибудь?..

Если да, то кого?..

В каком порядке?..

О, премудрый Сулейман, ну почему не могли они выбрать победителем кого-нибудь другого?!.. Мне ведь всего-то и надо было, что вырваться отсюда живым и, желательно, невредимым!.. Еще не хватало, чтобы сейчас, когда всё так сладко и гладко шло, случился по вине моего незнания их обычаев какой-нибудь конфуз, за который отвечают головой!.. И не только моей!.. О, премудрый Сулейман, сделай милость, надоумь, ведь я ж ввязался в это смурное дело не славы и почестей для, а токмо ради…

Внезапно пол кончился, и ходящие ходуном коленки стражника уперлись в покрытый коврами помост.

На котором его уже поджидал главный душегуб со стиснутой в сухоньких ладонях реликвией размером с кошку – Кэмелем из червонного золота с крыльями из вороненой стали, с миниатюрной копией традиционного клинка ассасинов в маленьких золотых ручках.

– Искусник твой забугорный пусть в стороне постоит, да? – строго глянул на Охотника старейшина, и только теперь тот заметил, что, оказывается, его премудрие, зажав подмышкой лютню, самоуверенно увязался за ним – то ли рассчитывая, что ему, как соавтору победы, тоже дадут подержать легендарное животное, то ли ожидая вызова на бис.

– Ага… Кириан-ага… – пересохшим горлом сглотнул отсутствующую слюну Селим. – Пожалуйста…

– Да ладно, я не претендую… – разочарованно скривил губы чародей и отступил на два шага. – Подумаешь…

Муталиб припечатал чародея жгучим черным взглядом, но, не желая портить величие момента, от дальнейших комментариев и пожеланий воздержался.

Плавным жестом протянул и вложил он в мозолистые ладони отставного служителя порядка свою драгоценную ношу.

– Властью, данной нам премудрым Сулейманом над орденом и детьми его, вручаем тебе, Абдурахман… – начал церемонно старейшина Муталиб, старательно избегая смотреть на физиономию победителя, саму по себе способную послужить основанием новой легенды ордена, – Серебряный Кулак…

И осекся.

Потому что откуда-то со стороны входа долетел сначала грохот распахиваемых дверей, потом стук падающего тела, тут же – возня тела вскакивающего, и за всем этим – взволнованный запыхавшийся голос:

– Я здесь!!!..

– Что?..

– Кто?..

– Кто это?..

– Самозванец!!!..

– Где?..

– Кто самозванец?!

– Ты?

Тонкие пальцы Муталиба стальными наручниками сомкнулись вокруг запястий Селима.

– Нет!!!.. – испуганно дернулся стражник, паникой своей рассеивая последние сомнения, если они еще у кого-то оставались. – Нет!!!.. Не я!!!.. Я – это не он!!!.. Он – это не я!!!.. Я не знаю его!!!..

– Самозванец!

– Осквернитель!

– Святотатец!

Ассасины помоложе повскакивали на ноги, кинжалы наготове, в ожидании единственного крошечного сигнала от своего отца и покровителя…

Который не замедлил явиться.

– Дети мои… – ласково кивнул старейшина на заметавшегося будто лиса в капкане Охотника подскочившим с ковриков накачанным молодцам.

И те, словно тени погибели, легко скользнули между своих старших товарищей, развалившихся вальяжно и ожидающих развязки второго акта комедии.

Черно-красные клинки в свете восходящего солнца блеснули в их смуглых руках.

Агафон обернулся, побледнел, скорее рефлекторно, чем осмысленно дернул в воздухе замысловато рукой, крикнул что-то, и рвущиеся на запах крови юнцы дружно повалились носами в пол.

Старый проверенный школьный трюк с вырастающими и спутывающимися шнурками снова доказал свою эффективность.

Увидев, какой оборот принимает дело, за оружие – и уже не дожидаясь сигнала – взялись остальные полторы сотни участников и слушателей.

В воздухе засвистели метательные ножи.

Пара из них со звонким треском пробила резонатор знаменитого инструмента, которым маг поспешил прикрыть голову, еще один царапнул его щеку…

Но, похоже, идея насчет того, что с самозванцами нужно что-то делать, осенила не только ассасинов, потому что с галереи, откуда ни возьмись, сорвался и ринулся с тоскливым потусторонним завыванием вниз, подобно черной комете, исполинский черный призрак.

– Смерть!!!.. – подпадало оружие из рук благоговеющих ассасинов. – Демон смерти!!!..

– У-у-у-у-у!!!.. – соответствуя имиджу, еще более душераздирающе провыл мрачный фантом и, мастерски славировав промеж колонн, спикировал на прижавшуюся друг к другу загнанную парочку.

Но вдруг огромное черное газовое полотнище – телесная оболочка духа зла – невзначай зацепилось за нож, застрявший в деревянном гербе ордена на колонне, и тихо опустилось на головы тех, кто оказался в зоне покрытия, обнажая отнюдь не демонического Масдая и Сеньку на нем, без паранджи, но с сотниковой саблей наголо.

Исступленный вопль ярости всколыхнул притихшие было ряды ассасинов, и свежий град из всевозможных колюще-режущих предметов обрушился на нового персонажа трагифарса…

Открыть список невосполнимых потерь так непредсказуемо завершившегося поэтического вечера не позволила лишь молниеносная реакция Агафона.

Из пальцев его вырвалось большое золотистое облако, и в нем, как в меду, безвредно застряли все клинки, посланные с галерки. Через пару секунд оно растаяло, просыпав всю добычу на головы менее удачливых любителей поэзии в партере.

– Быстрей, грузитесь!!! – рявкнула Серафима, плашмя отоварила по лбу метнувшегося на перехват одного адъютанта старейшины, кулаком в глаз – другого, и яростно дернула за шиворот Селима, сошедшегося в безмолвной схватке за свободу с Муталибом.

Агафон запрыгнул на ковер, лихорадочно выкрикивая заклинания и размахивая руками, и в последнюю секунду успел поставить щит между ними и взбесившимся зрительным залом.

Жаждущая крови и скальпов разъяренная черная толпа налетела на наспех воздвигнутую невидимую стену, разбилась, но попыток пробиться к осквернителям традиций отнюдь не оставила.