Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

 
– Ныне спою я вам песнь о любви беспримерной,
Той, что в веках остается и сердце тревожит…
 

– Опя-а-а-ать!!!.. – застонал отряг. – Да забудь ты эту тягомотину! Про сражения, я сказал!

Кириан снова откашлялся, неровно проиграл вступление и грянул:

 
– Итак, приступим. В славном Гвенте
Конначта собирает рать,
Войска растут по экспоненте,
Соседей надо покарать…
 

– Слева нас рать, справа нас рать… – передразнила певца Сенька, издевательски наморщив нос. – Сроду таких убогих стихов не слышала… Сам сочинял? Видно… можешь не признаваться. Давай-ка что-нибудь другое хоть, что ли… пиит…

Бард вспыхнул, потупил очи, провел дрожащими пальцами по струнам и начал:

 
– О Гвент! Священная держава
Крестьян, купцов и рыбаков.
Взгляни налево иль направо…
 

– Ки-и-иря-а-а-а!!!.. – закатив страдальчески очи под лоб, простонал Агафон. – Ну откуда ты только это старье вытряхиваешь?! Мало того, что ты им мучил нас всю дорогу, так еще и сейчас мозги заливаешь!

Музыка сначала нерешительно убавилась в громкости, потом стихла.

– Можно что-нибудь актуальное сыграть? – мрачно выдавил Иван, глядя под ноги.

– Вот-вот! На злобу дня! Ударить лютней по ренегатству и самозванству! – горячо поддержала его супруга.

– Извольте, ваши высочества, – с каменным лицом поклонился бард, вдохнул, прикрыл глаза и запел:

 
– Как ныне сбирается демон восстать,
Весь мир уничтожит он вскоре.
Но будет возможность его обуздать,
Ведь все пять наследников в сборе.
 
 
Эссельте и Олаф, Иван и Ахмет —
Наследники точно, сомнений здесь нет.
 
 
Но пятый наследник, премудрый Анчар,
Глава ренегатовой банды,
Великий искусник магических чар,
Меж них как товар контрабандный.
 
 
Не знает никто, где он был много лет,
Печати «наследник» на лбу его нет…
 

– Погоди, что-то я не понял, ты кому тут дифирамбы поешь? – прищурился и склонил голову набок Агафон.

– Премудрый у нас тут один, и это – вот! – Олаф гневно насупился и ткнул пальцем в сторону специалиста по волшебным наукам так яростно, что тот непроизвольно шарахнулся. – У нас в Отрягии таких сочинителей, как ты, варгам на приманки пускают!

– Вас четверых он утоптал в одну строчку, а про этого изменника написал целую песнь? – потрясенно выговорил Масдай, словно не веря ни собственным словам, ни предыдущим впечатлениям о барде, потому что реальность оказалась в миллионы раз ужаснее.

– Но я еще не закончил… там дальше есть про… – не прерывая мелодии, попытался оправдаться Кириан – но его уже никто не слушал.

– Полчаса, кажется, прошло уже, – обращая внимания на менестреля не больше, чем на муравья под ногами, деловито поднялась царевна. – Надо кормить больного и трогаться.

– Кириан! – нетерпеливо возвысила голос гвентянка. – Неси еду – что там у нас осталось! И перестань бренчать, наконец – раздражает! Мой отец тебя не для этого со мной отправил!

– И кстати, играешь ты ничуть не лучше, чем поешь, – холодно сообщил Ахмет. – А поешь лишь немногим приятнее голодного шакала в безлунную ночь.

– Да, ваше величество, – плоским безжизненным голосом подтвердил музыкант, торопливо отложил инструмент и вернулся к обязанностям кухарки.

* * *

Сумерки опустились на Красную горную страну исподволь, незаметно похищая один багровый луч заходящего солнца за другим, пока от заката, горевшего всеми красками пожара на маковом поле, не осталась лишь синеватая тьма с розовым румянцем застигнутого на месте преступления воришки.

При гаснущем свете дня Масдай случайно заметил темное пятно в отвесном склоне горы в километре от них: так путники оказались обеспечены на ночь лагерем.

Исследования «пещеры инкогнита» не заняли много времени: промытый когда– то водой коридор уходил вглубь скалы метров на десять, поднимался резко вверх и терялся во мраке. Пол пещеры, хоть и слегка покатый, для спокойного сна был пригоден [194]194
  Если спать головой в правильном направлении. Хуо-ди, однако.


[Закрыть], чем минут через двадцать, умяв в темноте холодный ужин, компания и воспользовалась.

Часовому, назначенному охранять не столько товарищей от врагов, сколько пленного ренегата от самого себя, было выдано кольцо Серафимы и наказ глядеть в оба, а в случае чего перед смертью хрипеть громко, чтобы остальные успели проснуться.

Надо ли говорить, что роль караульного выпала Кириану.

Озябший и уставший, он без аппетита сжевал кусок черного хлеба с сыром и запил половиной кружки холодной воды – больше ему не выделили, сославшись на то, что остальной своей порцией он полил камни на дневном привале. А когда все, наевшись и наговорившись, отошли ко сну, он хмуро завернулся в плащ и пристроился у стены на посту номер один – у изголовья Анчара, в глубине пещеры, поодаль от лежбища сладко посапывающих высочеств и величеств.

Ренегат не спал: лихорадка, несмотря на усилия и снадобья Эссельте, с наступлением ночи заново взялась за свою жертву. Дыхание его было тяжелым и прерывистым. Время от времени он ворочался на постели из запасных одеял и курток и сдавленно коротко стонал, если ненароком тревожил раненое плечо.

– Эй, ты… слышишь? Если чего надо, или совсем плохо будет, ты мне скажи, – склонился над Анчаром менестрель. – А то концы отдашь и не заметишь.

– Если… отдам концы… узнаешь первым…

– Думаешь, меня твои концы беспокоят или края? – тихо фыркнул бард. – Меня волнует, что если я тебя прокараулю, они меня отсюда пинком полетать отправят… без ковра.

– Хорошо… – еле слышно просипел атлан. – Недолго… ждать осталось… Кто тебя сменит… у него сдохнуть… постараюсь…

Кириан задумчиво почесал грязный, заросший мягкой щетиной подбородок.

– Не понимаю людей, которые торопятся с этого света на тот, словно там только их и ждут. Уж на что у меня с этой знатью… век бы их не знать бы… житуха-веселуха последний месяц… да и вообще, не марципаны в крем-брюле музыкантова планида, если поразмыслить… а и то я туда не спешу. А тебе чего? Из-за своего Гаурдака? Стоил бы он этого… На белом свете вообще мало что стоит того, чтобы захотеть с ним распрощаться.

– А что… стоит?.. – хрипло выдохнул ренегат.

Менестрель задумался и тихо хмыкнул:

– Ты смеяться будешь… Все думают, что вот мол, бард, ветер странствий в мозгах гуляет по извилинам, романтика дорог, певец чужой славы, одержимый рифмоплет без царя в голове… А вот я бы хотел простого человеческого счастья. Поместья на берегу моря… титул какой-нибудь… чтобы всякое убожество, графом или бароном рожденное непонятно за какие заслуги, рыло не воротило… Деревенек в собственность крепеньких… штук десять… Жену фигуристую… штук пять… – и скорее почувствовав, чем увидев неодобрение собеседника, торопливо поправился: – Шучу, шучу! Одной моей Элоизы пятерым за глаза хватит, а уж одному мне – до гробовой доски и дальше… если оно, это дальше, имеется. Ну и чтобы имя мое было знаменито не меньше любого из тех тупоголовых вояк, кого я успел прославить за свою жизнь. Слава, вроде, мелочь – а приятно… Признание, оно творческому человеку душу греет и крылья отращивает. И даже денег не надо… и титулов… и деревенек… Просто сознание, что ты в этой жизни кто-то… не тряпка рваная… утерлись тобой и выбросили… что гордость у тебя имеется… и достоинство человеческое… и засовывать их в подмышку перед каждым жлобом в короне не надо. Впрочем, что я тебе объясняю, гаду реньему, как наш великородный варвар изволят выражаться… Всё равно не понять тебе метания тонкой поэтической натуры. Есть вещи, вещим недоступные, так сказать… потому что душа человеческая – потемки… сумерки богов… никто и ничто… и не знаешь…

Шепот Кириана сошел на нет, точно слова кончились, а остались только мысли, слишком пространные или слишком интимные, чтобы быть выпушенными на волю. Ренегат тоже молчал – то ли не слушал, погрузившись в себя, то ли уснул.

Почувствовав, что спина и всё к ней прилагающее от жесткого сиденья затекло и заныло чуть не в голос, музыкант вздохнул и завозился на неровном полу пещеры в попытках отыскать положение получше. Развернувшись так и эдак несколько раз и придя к неутешительному выводу, что лучше уже было, он тяжело поднялся, давя мелкие хрусткие камушки, и едва не пропустил обращенные к нему слова.

– Бард…

– Что, умираешь? – насторожился он.

Но Анчар мотнул головой и слабо повел рукой, подзывая ближе.

– Пить? – сделал новое предположение Кириан, склоняясь над пленным, но тот снова покачал головой, разлепил с усилием обветренные губы и прошептал:

– Сядь…

– Благодарствую, насиделся, – буркнул гвентянин и двинулся было прочь.

– Сядь… – ренегат поморщился – то ли от непонятливости собеседника, то ли от боли.

Менестрель опасливо покосился на атлана, потом на спящих компаньонов – не наблюдает ли кто за его разговорами с противником – и нахмурился:

– Зачем?

– Избавитель Мира… может дать… всё…

– Вот только не надо меня учить, что такое хорошо и что такое плохо, – скривился брюзгливо музыкант. – Думаешь, я не знаю, кто он – этот твой Избавитель? Полубог-полудемон, готовящийся пожрать мир и захватить наши души… или наоборот?.. пожрать души и захватить мир?.. Короче, все равно, одна холера.

– Нет!!! – глаза атлана, полуприкрытые раньше, распахнулись и вспыхнули лихорадочным огнем. – Вы ничего о нем не знаете!!!

– И это радует, – сухо хмыкнул бард. – Про него меньше знаешь – лучше спишь. Кошмары не мучают. Хоть свисти, соловей, хоть не свисти – мозги мне своими измышлениями не запудришь. Златоуст из нас двоих тут я. Не на дурака напал!

– На иди… – начал было ренегат, но осекся, прикусил губу и сипло выдохнул: – Прости…

– Гаурдак тебя простит, – уязвленный, насупился менестрель.

– Вы… правда ничего не знаете… и не понимаете… – утомленный недавней вспышкой гнева, Анчар снова обмяк и прикрыл глаза. – Гаурдак… придет избавить мир… от несправедливости… горя… лжи… боли и болезней… непосильного труда… войн…

– Тараканов… сборщиков налогов… – закивал в издевательской поддержке Кириан.

– …от всего, что мешает человеку… радоваться жизни… и быть счастливым… – не обращая внимания на ремарку, упрямо продолжил атлан.

– И что же ему мешает, этому человеку? – усмехнулся бард.

– Невозможность получить то… что нужно… – с готовностью отозвался ренегат. – Крестьянин… трудится дни напролет… словно проклятый… и отдает бездельнику-лорду почти всё… Ремесленник… не разгибая спины… корпит над изделием… чтобы получить за него гроши от барыги-скупщика… Купец… не видя дома… водит караваны… не знает… вернется ли живым…

– Единственное решение проблемы, которое я вижу – повывести разбойников и пиратов, – хмыкнул поэт. – И лордов. И скупщиков. Которые купцы. И которые не будут тогда водить караваны. И разбойники сдохнут от голода сами. И настанет на веки вечные повальное счастье. Для купцов, которых не станет. И для ремесленников, которым некуда будет девать свои товары, и жрать им тоже будет нечего, потому что купцы не привезут в город продукты. И для крестьян, одетых в мешковину, которые станут корягами ковырять землю, потому что барыги-скупщики не привезли им инструменты и мануфактуру. Хотя если бы даже привезли, то купить у них все равно было бы не на что, потому что ты вытравил всех королей, и монету чеканить стало некому. Короче, счастья – полные штаны.

Анчар отвернулся и застонал, и стон его был подозрительно похож на некое бранное слово – но чего еще от раненого ренегата ждать.

– Так… было бы… – спустя несколько секунд голова мага снова повернулась к гвентянину, и веки дрогнули, приоткрываясь, – …если бы решать проблему… взялись люди… Но Избавитель… даст всем и всё… бесплатно… стоит только попросить… Наступит гармония… благоденствие… Правители будут мудры и добры… купцы честны… не будет войн… денег станет хватать всем… земля будет родить всегда… хоть оглоблю воткни… Расцветут науки… искусства… ремесла… потому что всё будет получаться… у всех… кто захочет хоть что-нибудь делать…. А захотят все… потому что лени и равнодушия не станет тоже… Не будет неудачников… неумех… зависти… и даже несчастной любви не останется… Если ты полюбишь – полюбят и тебя… Захочешь известности – получишь и это… Люди… будут знать тебя… и восхищаться… талантом…

– Сказки, – убежденно – но не очень – пробормотал менестрель.

– Истина… – хрипло прошептал атлан. – Это – истина… Но против нее те… кому хорошо и сейчас… или те… кто не знает правды…

– И все-таки врешь ведь ты всё, птица певчая, – сердито тряхнул головой Кириан, будто отгоняя морок. – Не бывает таких чудес. Хоть бог ты будь, хоть полтора. Да еще и забесплатно.

– Бывает… – Анчар неожиданно улыбнулся, и слабая, но искренняя эта улыбка впервые заставила музыканта подумать о нем не как о приспешнике воплощения зла на Белом Свете, но как о человеке.

– Надо… всего лишь… поклясться ему в верности… всем сердцем… всей душой…

– Душу продать! – обрадованный, что поймал ренегата на слове, ухмыльнулся поэт.

Анчар снова покривился, но на этот раз не отвернулся.

– Душа… останется при тебе… и только после смерти пойдет к нему… чтобы сделать его сильнее… чтобы мог бороться с врагами человечества… и чтобы новые поколения людей… могли быть счастливы… как мы… Неужели… за счастье потомков… ты не отдашь то… что после смерти… не нужно?.. А так… ты присоединишься к нему… с тысячами… сотнями тысяч других… людей… чтобы мир… благоденствие… не прерывались…

– Здрасьте, – миннезингер нахмурился, словно покупатель в лавке, не понимающий, где его обсчитали, но кармой чувствующий, что без этого – причем в особо крупных размерах – не обошлось. – Но это же… моя душа все-таки!.. Не Бог весть какая, конечно, я первый заявлю… Неширокая, неглубокая, не слишком светлая и мягкая… но чем богаты, как говорится… А вдруг она мне еще понадобится?!

– Куда… уходят после смерти… души… твоего народа?.. – чуть приоткрылись глаза атлана, и показалось ли музыканту или нет, но в них блеснул огонек не лихорадки – но безумия.

Кириан суеверно поежился.

– На берег Огненного моря они выходят. Навстречу им приплывает рыба Юй. Грешников она проглатывает, а в самом глубоком месте выплевывает, чтобы горели они в вечном пламени. А тех, кто прожил хорошую жизнь, уносит на своей спине в Закатные земли.

– И… что они там делают?..

– Встречаются с родными… друзьями… умершими ранее, естественно. И живут дальше… в мире, равенстве… и довольстве… говорят… – без особой уверенности произнес менестрель.

– Кто… говорит?.. – губы ренегата искривились в снисходительной усмешке. – Те… кто вернулся?..

– Архидруид Огрин говорит, а ему виднее! – рассерженно фыркнул менестрель.

– Он… там был?.. – не унимался атлан.

– Друиды бывают в местах еще и не столь отдаленных! – горделиво вскинул голову поэт.

– Может быть… – не стал спорить Анчар. – Но ты… лично ты… что предпочел бы?.. Получить сейчас всё… что жаждет твоя душа… а после смерти по-настоящему помочь тем… кто придет… после тебя… таким же людям… со своими желаниями… Или сгинуть… в каких-то Закатных землях… если они есть на самом деле…

– Это ты чего разбогохульствовался?! – не находя иных аргументов в как-то незаметно и непонятно проигрываемом споре, прошипел бард.

– Я… вижу тебя… ты не эгоист… – почувствовав брешь в стене правоверности менестреля, пленный воспрянул духом, и щеки его вспыхнули горячечным румянцем одержимого. – Ты… на своей шкуре испытал… что такое унижения… неужели тебе нравится… совсем не хочешь проучить….наставить на путь… помочь… готов отказаться от исполнения желаний… счастья… ради чего?!..

Шепот атлана, потратившего в последнем выплеске эмоций еще остававшиеся силы, вдруг прервался, и он замолк, натужно ловя потрескавшимися губами холодный ночной воздух.

Напряженное, полное невысказанных мыслей, вопросов и опасений молчание тянулось минут десять, пока Кириан, наконец, не выдавил сердитым шепотом:

– Чего ты от меня хочешь?

Ответ ренегата не заставил себя ждать:

– Помоги… мне убежать… Или убей…

Менестрель тихо хмыкнул, точно вспомнил забавный анекдот, и произнес:

– Нет необходимости.

– Но…

– Ты не сын Дуба, – предваряя новую вспышку эмоций со стороны пленника, быстро прошептал он. – И вообще не имеешь никакого отношения к этому деревянному племени.

– Но…

– Да помолчи уже ты, а? Дай хоть слово сказать! – раздраженно прицыкнул бард, и Анчар послушно умолк.

Гвентянин несколько раз вздохнул, будто собираясь с мыслями, склонился низко над раненым, едва не ложась рядышком, и зашептал тихо-тихо, так, что уже в двух шагах невозможно было услышать:

– До тебя мы нашли одну бабульку, в доме которой вы жили. Грушу. Любовницу Дуба Второго. У нее дочь Вишня. От него же. Груша служила у старого Дуба горничной. Только тогда, само собой, он еще не был старым, а парнем хоть куда… и хоть когда… и хоть где… хе-хе-хе… Но ты со своим протеже, с Тисом, недобрая ему память, открыл не нее охоту. И старуха, чтобы защитить Вишню, убедила нас, что та – дочь какого-то офицерика, а ребенок короля – у твоей матери, Рябины, ее бывшей хозяйки. Бабка хитрая оказалась… Знала, что сын Рябины, то есть, ты, давно уехал невесть куда и сгинул, вот и направила нас рыбий мех искать, так сказать… И даже не мучаясь угрызениями совести, что беда свалится с ее плеч на голову ничего не подозревающего ребенка безвестного капитана. Никто ж не мог подумать, что рений гад, наш неотвязный ангел-истребитель, и есть тот самый сын той самой Рябины…

– Но… – снова прохрипел ренегат, не зная, радоваться ему, протестовать или сомневаться.

И Кириан, не дожидаясь, пока вопрос оформится, бросился как в омут с головой в самую скользкую и опасную часть их с друзьями плана:

– Ты вообще на кого похож?

Анчар отозвался не сразу, словно размышлял, нет ли в вопросе подвоха:

– На мать… Но Тис ведь сказал…

– Вот тебе и ответ, – жарко выдохнул в щеку ренегата поэт, и почувствовал, как его самого заливает жар облегчения. – Матушка твоя, да будет земля ей пухом, умной женщине, не могла признаться, что понесла от какого-то солдафона, каких в дюжине двенадцать, и приплела короля. По секрету. Исключительно для родни. Которая, конечно же, к суверену не пошла спрашивать: «А не ваше ли уважаемое величество намедни соизволило почтить нашу родственницу своим высочайшим вниманием?» Лейтенанта… или капитана… уж не помню я этих подробностей… ей бы не простили. А короля… Ты же не первый день на Белом Свете живешь, сам понимаешь. И мужа сыскали ей быстро, и карьеру ему устроили…

– Значит, мама… – голос Анчара замер нерешительно, и Кириан, не дожидаясь, пока новые сомнения зародятся в голове пленного, облизал пересохшие от воления губы и торопливо спросил:

– А портрет Дуба Второго ты когда-нибудь видел?

Раненый, то ли экономя силы, то ли сбитый с толку загадочным ходом мысли собеседника, лишь молча кивнул.

– Вот и я видел…

Музыкант натужно сглотнул, сипло выдохнул несколько раз, едва сдерживая нервный кашель, оглянулся на спящих в отдалении спутников, будто ожидая от них каверзы, и нагнулся почти к самом уху атлана.

– Один из всех видел, заметь! Там, во дворце, где вы с приятелем так мило порезвились. Их величества жрать сели, а я должен был ждать, пока у них угощение поперек горла встанет, и только тогда моя бы очередь наступила. А до сего волшебного момента пришлось чистым искусством питаться – по залу бродил, предков королевских разглядывал, подписи читал. И Дуба Второго узрел невзначай. Узрел – и ошалел. Вишня наша, дама знойная – вылитая папик. Глаза его. Нос. Подбородок. И понял я тут, что провела нас баба Груня. За нос вокруг пальца поводила и за порог выставила. Нет, кое-кто из высочеств величественных моих заподозрил, что дело неладное, но если сын Рябины должен был найтись, верный Наследник, то к чему рисковать с сомнительной теткой? Плюнули они на эту Вишню и полетели в Красную Стену…

– То есть… – встревоженно прохрипел ренегат, – если я сыграю в ящик… они… могут вернуться за ней?..

Кириан ответил не сразу, точно предположение атлана заставило его впервые задуматься над этим вопросом.

– Получается, что да… – через несколько секунд выдохнул он. – А еще… еще одна шутка в том… шутка, которую я сыграть с ними хочу… и которая всё окупит… даже если рыба Юй проглотит меня, не дожидаясь, пока я копыта откину… и забудет вовремя выплюнуть… Шутка в том, что если ты до конца долетишь… и за руки возьмешься… то пятого-то среди них и не окажется. И вот это сюрприз им будет так сюрприз…

Анчар на минуту затих, размышляя, потом приоткрыл глаза, и уголки губ чуть заметно поползли вверх.

– А вот это… хорошая шутка…

Миннезингер скромно потупился:

– Выдающийся ум неординарен во всем.

– Избавитель Мира… тебя не забудет!.. – с горячечным пылом шепнул раненый.

– Да уж пусть сделает одолжение… – усмехнулся бард. – Одним чувством глубокого морального удовлетворения сыт не будешь.

– Значит… ты с нами?.. – тихо спросил атлан и напряженно замер в ожидании.

– Если не надо рисковать жизнью, здоровьем или чем-нибудь еще, долго терпеть лишения, носиться с мечом по неустойчивым поверхностям – то можно сказать, что скорее с вами, чем с ними, – последовал осторожный ответ.

– Тогда… поклянись… в верности… – взгляд ренегата лихорадочно впился в обрисовывавшийся на фоне звездного неба силуэт менестреля.

– Тебе? – с подозрением прищурился бард.

– Избавителю Мира… Всей душой.

– Душой?.. – Кириан расплылся в невидимой хулиганской ухмылке. – Это за правильную плату мы завсегда пожалуйста.

И он поднял голову, распрямил плечи, приложил правую руку к сердцу, прикрыл глаза…

– Гадом буду, зуб даю! – долетело до слуха Анчара торжественное обещание.

– Ты… издеваешься?!..

– Я?! – оскорбился поэт, так глубоко и искренне, как могут обижаться только действительно виноватые. – Я издеваюсь?! Да это ты уязвил меня в самое сердце! Своей глумливой насмешкой над сакральным обетом моего народа! Его слова… короткие, но емкие… как удар топором по голове… непосвященным да будет известно… означают, что скорее я превращусь в змею, тритона или жабу, утратив человеческий облик, подобный богам, даровавшим его нам…. Скорее обреку себя на жизнь под землей без солнца… откажусь от пищи и воды, лишая себя жизненной силы, надежды и будущего… и отрину члены свои как старое платье… чем нарушу хоть слово!

С последним восклицанием в дальнем углу пещеры воцарилась благоговейная тишина, и Кириан уже поздравлял себя с блестящим окончанием сверхважного задания, как вдруг запястья его коснулись горячие пальцы ренегата.

– Что?.. – начал было музыкант – и прикусил язык: еле заметное белесое свечение, пронизанное голубыми искрами, окутало их руки, словно утренняя дымка, и тут же растаяло.

Менестрель отдернул руку, словно обжегшись, и с ужасом воззрился на ренегата.

– Что ты сделал?!

– Закрепил… клятву… – почти беззвучно прошептал тот в ответ.

* * *

Встречный ветер упруго бил в лицо, взъерошивая волосы, трепля бороду и норовя сбросить в бездну если не одинокого путника, то его багаж или хотя бы шляпу, но Адалет не отвлекался. За последние недели он привык и наловчился почти автоматически совмещать дела важные, дела нужные и дела необходимые. Например, необходимым делом было сейчас управлять почти бескрайней двуспальной кроватью, несущейся по воздуху на юг со скоростью птицы.

Делом нужным – вычислить точный курс.

Ну а важным делом было совсем иное.

Адалет, не нарушая концентрации и не прекращая ни на секунду выписывать грифелем по бумаге столбики цифр, букв и символов, сунул свободную руку в полупустой мешок и долго исследовал его закоулки.

Так он и думал.

Последний.

Нет совершенства в жизни, нет, кто бы что ни говорил…

Со вздохом, полным печали и покорности судьбе, он вытянул из холщовых лабиринтов маленький кособокий пирожок, больше похожий на толстую лепешку.

Наверное, не стоило класть вчера мешок с продуктами под голову…

Не отрываясь от вычислений, он грустно сунул пирог в рот и стал еще грустнее.

Так и знал, закон последнего пирожка… С яйцом и с рисом… Причем от яйца внутри максимум четвертинка и шесть кусочков скорлупы, а от риса – одни макароны…

Нет, нет в этой жизни не только совершенства, но и простого человеческого счастья… Каналья трактирщик… Чтоб ему перевернулось да стукнуло [195]195
  Может, Адалету стало бы если не вкуснее, то легче, знай он, что через несколько минут у канальи-трактирщика и впрямь перевернулся противень с очередной партией пирожков и стукнул ему по голове. Правда, не без помощи некоего герцога, остановившегося перекусить и нарвавшегося на блюдо фирменной выпечки. Надкусив то ли из любопытства, то ли из принципа все, он отправился к хозяину заведения засвидетельствовать свое почтение и восторг его кухней.


[Закрыть]…

Задумчиво выводя по шершавой бумаге замысловатые кривые диаграмм, похожие на чертежи пирожков будущего, маг-хранитель сосредоточенно шевелил бровями и изредка поплевывал скорлупой в проплывавшие под ним ущелья.

Правая верхняя четверть…

Юг…

Запад…

Север…

Экстремумы…

Асимптоты…

Луна в Диффенбахии…

Медь и железо…

Фоновая напряженность магического континуума – корень квадратный из сорока восьми и шести… константа… дельта… Тэкс… тэкс… теперь тэкс… Или тэкс? Нет, вроде тэкс… Угу… есть… есть… учёл… добавил… снес… сократил… теперь сюда… тэкс… уводим… пересекаем… отрезаем…

Готово!!!

Адалет торжествующе откинул голову и рассмеялся довольным грудным смехом человека, вместо приплюснутого пирожка с макаронами обнаружившего в мешке горячий пышный расстегай.

Ай да я молодец!!!..

Не переставая улыбаться, он вдохнул полной грудью ветер, прищурился и обвел уставшими от мелкой писанины глазами зазубренный алый пейзаж.

И чуть не подавился.

– Кабуча габата апача дрендец!..

Древнее и ужасное заклинание, полное тайного мистического смысла и способное при верно подобранных пассах, как верили некоторые, потрясти самые основы мирозданья, а без пассов – просто стильное ругательство старых магов, было адресовано северному горизонту.

Вернее, тому, что он там заметил.

Конечно, глаза человека, не ожидающего сюрпризов, сообщили бы хозяину, что далеко-далеко, на пределе видимости, три или четыре, а может, и пять птиц поднялись над самой высокой вершиной. И успокоенный глазовладелец принялся бы гадать, дерутся ли сии достойные представители местной фауны, совершают брачные игры, разминают затекшие крылья или выглядывают добычу. Но Адалету строить нелепые предположения необходимости не было, потому что он совершенно точно знал, что это за птицы, и какую добычу они высматривали.

Вернее, выслеживали.

И еще он абсолютно достоверно знал, что стервятников, устремившихся по его следу, четверо. А при достаточно настойчивых расспросах даже поведал бы, сколько их было раньше, и куда делся недостающий.

Но расспросов – ни настойчивых, ни даже производимых исключительно из вежливости по понятным причинам никто ему не учинил, и поэтому старый маг был волен в одиночестве вспоминать самые заковыристые проклятья и лихорадочно обдумывать, как избавиться от назойливых компаньонов, пока они не избавились от него.

Естественно, если бы птицы-ренегаты подлетели поближе, то вопрос этот решился бы к его полному удовлетворению и автоматически: со времени их последнего столкновения воинственный запал волшебника еще не успел пройти. Но противники, наученные горьким опытом, приближаться не спешили. Похоже, тактика на сей раз была избрана иная: держаться в стороне, ждать, наблюдать – и заявиться в самый неподходящий [196]196
  Или подходящий, кому как.


[Закрыть]момент. Ибо даже маг-хранитель с тысячелетним опытом не мог одновременно готовиться к ритуалу, не говоря уже о том, чтобы проводить его – и обороняться на три фронта. Конечно, если бы с его пятеркой Наследников на место встречи прибыл бы еще и опытный шантоньский чародей… Много толку от хомяка кабинетного, само собой, ждать не придется, но хоть послужил бы в роли подсадной утки или отвлекающей мишени…

Адалет осторожно скосил глаза на север, туда, где несколько минут назад заметил преследователей – точно с такого расстояния они могли различить, смотрит он на них в упор или вполглаза – и снова нахмурился.

Горизонт был чист.

Показалось? Подвели усталые глаза и потрепанные нервишки? Или там действительно были птицы? И шестое чувство боевого мага подшутило над ним?..

Но шестое чувство, оскобленное подозрением в наличии чувства юмора, возопило дурным голосом, истово крутя пальцем у виска, и волшебник сдался.

В конце концов, то, что врага не было видно, отнюдь не значило, что его не было. И что он не снизился и не затерялся на фоне пестрой скалы, и не болтался там, не приближаясь, не удаляясь и не выпуская его из вида. И не заявится сразу, как только он, Адалет, начнет готовиться и читать молитвы всем хоть сколько-нибудь заинтересованным богам, чтобы его пятерка успела вовремя.

Кабуча… Кабуча бука мача карача кукарача чучундло!!!..

И тут сердце мага-хранителя ёкнуло, пропустило удар и заколотилось бешено, словно с процентами отрабатывая упущенное.

Он понял.

Он понял, что должен был делать.

* * *

Нужное ущелье было найдено не сразу, но уже через пару часов роскошная двуспальная кровать мягко приземлилась на неровном, усыпанном разнокалиберными камнями дне.

Адалет поднял глаза, критически озирая почти отвесные стены, крошечные уступы, поросшие редкой жесткой травой, тонкую полоску неба над головой, лазурной саблей рассекающую кирпично-красный камень пропасти, и удовлетворенно выдохнул.

То, что надо.

Отмерив от места приземления своего транспортного средства десять шагов, он очертил посохом круг шага три в диаметре, и окружность неспешно разгладилась, будто растворяя попавшиеся под нее траву и камни, налилась киноварью и влажно заблестела.

«Ишь ты… Словно кровь получилось…» – промелькнула рассеянно мысль, но искать приметы и знамения там, где их быть не могло – дело кликуш и поэтов. И, не обращая больше внимания на тревожные совпадения и ассоциации, Адалет принялся оглядывать ущелье в поисках нужного материала.

Булыжники необходимого размера обнаружились далековато, но и это было делом поправимым: посох, наставленный на облюбованный камень, отрывал его от земли, и тот отправлялся в недолгий путь и укладывался рядом с красной линией, составляя пирамиду.

Одна…

Вторая…

Третья…

Когда восемь не слишком высоких, не очень аккуратных и не совсем правильных пирамид [197]197
  Иногда больше напоминающих кротовины, на которые наступил медведь. Такие, плюнув и пробормотав что-то вроде: «Я вам не архитектор, а боевой маг, если это вообще кому-нибудь интересно…» Адалет реставрировал руками.


[Закрыть]было готово, Адалет быстро их обошел, бросая на каждую по щепотке зеленого порошка. При соприкосновении с ним гранит сердито вспенивался, шипел и выстреливал к небу язычками бездымного изумрудного пламени.

Так, хорошо…

Что еще?

Маг-хранитель нервно глянул вверх, почесал в затылке, отступил шагов на несколько, придирчиво озирая получившуюся композицию, всплеснул руками, как художник, озаренный гениальной идеей, и снова принялся водить посохом, неразборчиво бормоча под нос то ли мысли вслух, то ли заклинания.

Взмах – и тончайшие золотистые нити соединили пирамиды в октагон. Еще взмах – и серебряные искры крошечными вихрями заходили по кругу. Новая фигура, выписанная кончиком посоха в воздухе – на этот раз позамысловатей предыдущих – и земля в центре круга потемнела, словно обуглилась. Повинуясь очередному движению посоха и заклятью, черное пятно медленно поползло к краям, уперлось в красную полосу и только тогда остановилось. Добавочные пассы и слова – и земля просела, словно под невообразимой тяжестью. Еще один задумчивый взгляд, длинное заклинание и пригоршня порошка – черного на этот раз – и светящиеся багровые трещины раскололи черноту, и из них ударил в небо смоляной столб зловонного дыма.