Текст книги "Не будите Гаурдака"

Автор книги: Светлана Багдерина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 66 (всего у книги 107 страниц)

На знакомство к работодателю, полные надежд, оба они пришли одновременно. Но один из них вышел из кабинета Ахмета Гийядина новым придворным магом, как и ожидал, а другому посоветовали поискать счастья где-нибудь в другом месте.

И этот другой – Казим – посчитал, что отказали ему исключительно потому, что его соперник обучался в престижном вузе за границей страны, а не в обычном, и всего лишь за границей города, как он.

В какой степени он был прав, а в какой – не очень, сейчас по вполне понятной причине выяснить возможным не представлялось, но зато другой факт выяснялся очень легко и просто.

Торговка благовониями и притираниями, имеющая доступ со своим товаром в гарем калифа, Муфида-апа, приходилась ему бабушкой. А чего только не сделает среднестатистическая бабушка для любимого внука, особенно, если искренне считает, что только он и есть настоящий волшебник.

В отличие от других.

Не будем тыкать иглами, кого.

План по захвату ушедшего из-под носа поста его мечты отвергнутый Казим составил быстро: Муфиде-апе надо было всего лишь подговорить кого-нибудь из наложниц принять украденный им из музея училища горшочек с кообом и проинструктировать ее, как с ним обращаться. Когда же безобразия оного и бессилие перед ним штатного выскочки, заморского выкормыша и паркетного шаркуна Абуджалиля достигнут своего апофигея, как выразился юный маг в агитационной речи перед бабулей, ему, Казиму, самому хитрому и самому ловкому чародею страны, останется всего лишь заявиться во дворец, сделать вид, что обследует его, потихоньку забрать горшочек, помахать руками, побормотать непонятные слова, напустить для вида побольше дыму и тумана – и пешка в дамках! Должность наша, конкурент опозорен и спущен пинком калифского сапога с крыльца, и ничто не мешает более пришествию долгожданного светлого будущего для одного отдельно взятого выпускника сулейманского училища техники профессиональной магии.

Не ожидал Казим лишь одного: что горшочек, куда прикованный к нему кооб должен был возвращаться каждый раз перед восходом солнца, за ночь куда-то пропадет, что оставшийся без жилплощади повелитель элементэлов вселится в первого попавшегося человека, и что этим первым попавшимся, как назло, окажется сам калиф.

Естественно, судьба пришедшего в это же утро пустить пыль в глаза и занять причитающееся ему престижное место Казима была решена скоро и радикально. И если бы даже он мог теперь видеть, что обретший чужое тело кооб гоняется уже и за Абуджалилем, вряд ли это послужило бы ему большим утешением.

Распрощавшись тихо и вежливо с угрюмой, упорно не поднимающей от пола глаз Муфидой-апой, примолкшая троица не спеша шла по улице, переваривая услышанное, как вдруг Селим встрепенулся, закрутил головой и зашевелил усами.

– А ведь если мы сейчас свернем не направо, а налево, о пресветлая пэри Севера, то через десять минут окажемся у моего дома…

Серафима, чья сентиментальная струнка души звучала сейчас как целый струнный оркестр, слабо улыбнулась и понимающе посмотрела на беглого стражника.

– Хочешь проведать?

– Да, о великодушная пэри далеких земель! – немедленно просиял как солнышко в ненастье Охотник, заулыбался, распустив морщинки и склонив по-собачьи голову набок. – Должен же я сказать им, что со мной всё в порядке, чтобы моя Зейнаб не беспокоилась!

– Да, может, они еще и не знают, что с тобой что-то не в порядке было, – улыбнулся в ответ конунг.

– Ну, так я то же самое говорю! Кому нужен старый толстый лысый стражник! С глаз долой – из памяти прочь! Милости прошу к нашему лавашу! – расцвел Селим, и гостеприимно вытянул левую руку, приглашая свернуть в узкую кривую пыльную улочку, имеющую в его глазах единственное, стабильное и неоспоримое достоинство.

Она вела к дому.

– Моя Зейнаб будет просто счастлива с вами познакомиться! Второй такой женщины на всем Белом Свете не сыскать, готов поклясться вам чем угодно! И как жаль, что сейчас вас только двое… она была бы рада принимать у нас в гостях хоть всех сразу, хоть вдвое больше – тем более, что я жалованье вчера получил за месяц, можно на всю улицу гулять, друзей угощать!.. Ну, да ведь не последний день живем, придете еще!..

 
Мечом и словом, что войскам дарует знанье,
Воинственный эмир своё прославит знамя.
Так и жена моя, что мать моих детей,
Сильна и скалкою, и мудрыми словами!
 

– А еще она – вы не представляете!.. – какой плов она готовит из молодого барашка!.. М-м-м-м!.. Если бы барашек знал, что в следующей жизни он станет таким пловом, он с утра бы и добровольно очередь к мяснику занимал!

– Плов, говоришь?.. – непроизвольно облизнулся отряг.

И желудок его тот час же звучно напомнил, что время обеда давно прошло, и потребовал немедленной компенсации ущерба.

– А что такое – плов?

– Как, Олаф-ага?! – выкатились очи Селима в притворном ужасе, и руки его метнулись вверх и прилипли ладонями к пухлым щекам. – Ты уже целых два дня гостишь в нашей благословенной Сулеймании, и еще даже не представляешь, что такое плов?!.. Ай-ай-ай!.. Какой позор! Какой позор для нас!.. Кто же так гостей принимает?! Про Маджида я молчу – ему не до плова, у него народу много, накормить надо всех и быстро, попадешь к нему на двор – научишься есть всякую гадость. Но калиф!.. Чем он-то вас потчевал, если не пловом?!..

Так, в оживленных разговорах, большую часть которых счастливый Селим вел едва ли не один за троих, тридцать минут пути действительно пролетели как десять. И спутники его даже удивились, когда тот вдруг остановился перед одним из высоких заборов-дувалов, обступивших выбранную ими улочку, которая за полчаса пути сделалась еще уже и еще кривее.

– Вот мой дом! Проходите, милые гости!

Охотник выудил из кармана кожаный кошель с полученной накануне зарплатой, другой рукой привычным жестом повернул ручку калитки, распахнул широко и первым сделал шаг вперед.

– Зейнаб! Эй, Зейнаб, душа моя, звезда моя, мать моих детей! Ты только погляди, кого я к нам привел!.. Срочно беги к Удаю-мяснику, покупай самого лучшего мяса!..

Никто не отозвался.

– Ох, не слышит, что ли… Может, и так в лавку ушла, или на заднем дворе белье стирает? Сейчас я ее приведу! Сейчас-сейчас!.. А вы проходите, проходите!

– И пройдем, – в предвкушении знаменитого плова расплылся в довольной улыбке конунг, приобнял Сеньку за плечи, и они вместе последовали за хозяином.

Неизвестно, как задний двор, на котором стирала жена Селима, но передний большими габаритами не отличался: грузная печь летней кухни, сложенная из саманных кирпичей, и целый лес шпалер, густо обвитых зеленеющими наперекор жаре виноградными и инжирными лозами, занимали его почти без остатка.

– Вы в дом пока проходите, а я сейчас ее на заднем дворе погляжу! – радостно оглянулся на скромно застывших у входа гостей старый стражник…

И замер.

Потому что изумрудные портьеры листвы внезапно зашевелились, шпалеры словно ожили, и из-за буйной разлапистой листвы будто из-за занавеса на сцену, с алебардами и саблями наготове, выступил сначала один стражник, потом другой, третий…

Дорешать до конца практическую задачу, сколько всего служителей порядка может скрываться за двумя десятками лоз и одной летней печкой, Охотнику не пришлось, потому что в этот самый момент, узрев его лица необщее выраженье, на шорох и звяк железа обернулся Олаф.

В то же мгновенье Серафима, отброшенная мощной рукой, как мячик отлетела в дальний, пустой, а потому никем под засаду не занятый угол на кучу сена, а рыжий отряг, блаженно ухмыльнувшись, крякнул, рыкнул…

И пошла потеха.

Бедный ошарашенный Селим за всю свою жизнь никогда еще не видел, как можно одной рукой перекидывать через два забора сразу здорового вояку в полном боевом снаряжении, другой при этом отправляя в нокаут второго, а плечом и локтем выбивая параллельно саблю, пару зубов и весь боевой дух у третьего.

И не успел он подробно разглядеть, как же все-таки это все одновременно делается, как конунг растерянно остановился, сделал обиженное лицо, прошелся по дворику взад-вперед, заглядывая придирчиво то за печку, то за порядком ободранные зеленые насаждения, снисходительно попинывая по дороге оброненный улетевшими в дальние края (Если бы края были ближними, логично рассудил Селим, то переброшенные через забор хранители дворцового спокойствия уже бы вернулись) вояками арсенал, и разочарованно развел руками.

– И это всё?.. Селим, они тебя вообще ни в грош не ставят, что ли? Прислать тебя караулить всего шестерых?..

Но не успел оторопевший Охотник вспомнить хоть какие-нибудь слова, кроме «а-а-а…», «э-э-э…» и «ё-о-о…», как из-за его спины, из чернильной прохладной тени первой комнаты долетел хриплый злорадный голос:

– Семерых, чужак. Караул-баши прислал семерых.

Годы муштры, местами, но часто переходящей в дрессуру, заставили Селима при первых же звуках этого голоса вытянуться в струнку, четко развернуться, как по команде «кругом»…

И ахнуть.

Потому что из черной, почти непроницаемой тени общей комнаты выступила его жена.

А вплотную за ней, приставив к горлу именную, украшенную изумрудами саблю и ухватив свободной рукой Зейнаб за запястье вывернутой назад руки, неспешно двигался сотник Хабибулла.

– Порезвились… – с отвращением сморщился командир Селима, оглядывая следы побоища во дворе. – И хватит. Ты, рифмоплет недоделанный, и твои иноземцы сейчас пойдут вперед нас с твоей… женушкой… во дворец. И если хоть кто-нибудь попробует по дороге сбежать, то я ей…

Договорить втихаря уже торжествующий победу и предстоящее продвижение по службе сотник не успел: что-то блесткое и быстрое стальной стрекозой мелькнуло в воздухе и ударилось ему прямо в лоб.

Нет, конечно, высоконачальственному лбу от этого ничего не сделалось, потому что он был надежно укрыт кольчужной чалмой (А, во-вторых, или, точнее даже, во-первых, чтобы пробить лоб иного начальника требуется осадное орудие посильней метательного ножа). Всё, чего смогла достигнуть своим снайперским броском Серафима – это на мгновение оглушить спесивого сотника…

Но и мгновения оказалось достаточно, чтобы Селим взмахнул кулаком, в котором всё еще была зажата его месячная получка, и с чувством, росшим, копившимся и спрессовывавшимся в течение восемнадцати лет, приложил любимого командира прямо промеж наглых очей.

Хабибулла, не успев и охнуть, свел глаза к переносице, взмахнул руками будто крыльями, но не полетел никуда, а просто бухнулся, как стоял, во весь рост на глиняный пол Селимова дома.

– Селим!!!.. – вскрикнула Зейнаб и рухнула почти без чувств в объятья мужа.

– Я ж говорил, недооценили они тебя, – одобрительно хмыкнул Олаф, стаскивая за ноги по крыльцу так и не снискавшего ни славы, ни почестей сотника и складывая его у печки.

– Зейнаб-апа, вы как? Не ранил он вас? – обеспокоенно кинулась к рыдающей на плече мужа женщине царевна. – Дети, внуки где?

– Никого дома не было… на реку ушли купаться… с соседскими ребятишками… слава премудрому Сулейману…

– Оставаться им здесь больше нельзя, Селим, – серьезно и строго воззрилась Серафима на растерянного, бледного Охотника. – Им есть где укрыться? Родственники, друзья?..

– Да, есть, конечно… – потерянно кивнул старый стражник.

– Тогда забирай их – и прячьтесь, – посоветовал конунг. – Тут они след взяли – теперь не отвяжутся, как варги.

– Да, конечно… Сейчас… Заберу Зейнаб, вещи кой-какие, дочь, внуков – и провожу их… в надежное место. Никакие враги не найдут. Если ты их имел в виду?..

– И сам ты тоже беги с…

– А вот сам-то я, Олаф-ага, знаю, где быть должен, – неожиданно твердо проговорил Селим. – Что бы ни решили вы, без меня не уходите, и не улетайте: я часов через пять самое позднее буду.

– Селим, тебе не надо быть с нами!

– О премудрая пэри дальних земель, прости меня, но на этот раз твоя мудрость изменяет тебе. Потому что именно с вами мне и надо быть. И спорить про это я не хочу и не стану. Селим сказал – Селим сделал.

Отряг и Сенька переглянулись и медленно кивнули.

– Тогда мы вам поможем с переездом, – решительно сообщила сулейманину царевна.

– Поможем. Потому что ты – настоящий воин, старик, – в свою очередь похлопал Охотника по плечу рыжий конунг.

– Надо же когда-то начинать… – криво усмехнулся Селим и, приобняв Зейнаб и шепча ей на ушко что-то ласковое и успокаивающее, повлек ее в дом – собираться.

Серафима хотела было последовать за ними, но под ногой ее что-то звякнуло, и она остановилась.

– А сабелька у этого Хабибуллина ничего… В хозяйстве пригодится… – задумчиво пробормотала Сенька, разглядывая не столько изукрашенную самоцветами рукоятку, сколько надежный дар-эс-салямский клинок. – Ну, а раз сабельки у него больше не будет, то и ножны ему, если подумать, ни на кой пень больше не нужны…

Олафу тоже пришла в рыжую голову весьма своевременная мысль, и он, обнаружив у забора пилу, принялся перепиливать приблизительно в метре от лезвия сначала одну из алебард, потом другую и, подумав немного, третью.

На бестопорье и пол-алебарды – топор, со вздохом пришел он к грустному выводу.

Ничего лучше в этом варварском краю всё равно было не достать.

Через четыре часа все трое, надежно укрыв семью Селима у очередного дальне-близкого родственника почти на другом конце города, были уже в караван-сарае Маджида и докладывали изрядно заждавшимся и переволновавшимся друзьям о результатах своего похода.

– …и поэтому сейчас вопрос номер один снимается с повестки дня, и остается только вопрос номер два: что делать? – на такой невеселой ноте завершила царевна отчет о проделанной работе.

В ответ в штаб-квартире антигаурдаковской коалиции лишь повисла хмурая тишина.

Никто не знал про кообов больше, чем по смутным воспоминаниям детства, поведанным Масдаем. Никто не понимал правил, которым вызванные на Белый Свет повелители элементэлов подчинялись – или не подчинялись. Никто и предположить не мог, куда подевался пропавший так внезапно и так несвоевременно горшочек. Никто не был в курсе, можно ли теперь отделить отважного бедолагу Ахмета от кооба, даже если бы горшок вдруг нашелся (чего он делать не собирался), или это был союз типа «пока смерть не разлучит нас». И, что было самым угнетающим, никто не представлял, где сейчас можно было отыскать какого-нибудь другого члена семьи Амн-аль-Хассов.

Сказать, что в комнате воцарилось всеобщее, опустошающее, прижимающее к земле и вытягивающее лица уныние – значит не сказать ничего.

Первым его нарушил Иванушка.

– Яфья… – вежливо обратился он к окончательно поникшей и загрустившей девочке, – скажи, пожалуйста… как ты думаешь… куда мог подеваться твой… этот… горшок?

Дочь песков Сулеймании, бледная теперь как Эссельте, хотела было автоматически выговорить свой стандартный и любимый ответ «не знаю», за которым всегда так хорошо и уютно прятаться, как за каменной стеной, но обвела глазами понурые физиономии вокруг, собралась с духом, и сделала предположение, на всякий случай всё же неуверенно пожав плечами.

– Может быть, его взял и спрятал сам… кооб?..

– А почему он не сделал это раньше? – тут же спросила Сенька.

– Не приходило в голову? – высказал идею Кириан.

– За восемьсот лет ни разу?.. Масдай, они действительно такие тупые?

– Да кто их знает… вражье племя…

– Когда мы с ним разговаривали… когда он устроил в нашу честь праздник… – проговорила Эссельте, – он мне тупым не показался.

– Значит, этот вариант отпадает. Временно, – подытожила Серафима, и тут же выдвинула еще одно предположение: – А, может, его украл кто-то из гарема?

– Кто? – нервно сверкнув глазами, сжала пальцы Яфья.

– Тебе виднее, – развела руками царевна. – Евнухи. Жены. Уборщицы.

– И что они с ним сделали, что бедный кооб не сумел его найти? – задал вопрос Кириан.

– Разбили? – предположил Олаф. – А черепки растерли в пыль?

– Он был медный… – робко внесла новую вводную в задачу наложница, и отряг разочарованно выпятил нижнюю губу и замолчал.

– Тогда, может, бросили в огонь? – оживился Агафон. – У вас по ночам огонь разводят, Яфья?

– Н-нет… д-да… на кухне, наверное…

– Значит, кто-то пошел на кухню, бросил горшок в огонь… – начал выстраивать новую гипотезу чародей.

Уничтожить медный горшок было посложнее глиняного, над способами надо было поломать голову…

Эх, шпаргалку бы вытянуть…

– Извини, Агафон-ага, но в простой печи медь не расплавишь, – виновато, с видом «Агафон-ага мне друг, но против точки плавления металлов не попрешь», проговорил Селим.

– Да и какой идиот додумается идти посреди ночи из гарема на другой конец дворца и бросать на виду у всех поваров и поварят чужой горшок в печь, коллега-ага? – более чем резонно заметил Абуджалиль, исподтишка кося в поисках одобрения на осунувшееся и не по-детски сосредоточенное личико беглой наложницы. – Может, чтобы кооб оказался бездомным, достаточно было просто закрыть крышку? Не правда ли, Яфья?

– Н-не знаю… – не удержалась на этот раз от любимого ответа девушка. – Он никогда не выходил, пока была закрыта крышка… а когда выходил, она была всегда открыта…

– Из этого следует, и практика Яфьи это подтверждает, что если крышка закрыта, а кооб находится вне сосуда, то осуществить переход в свое штатное вместилище для него не представляется возможным, – с видом матерого эксперта по кообосодержащим сосудам важно обвел всех значительным взглядом придворный волшебник.

– С точки зрения элементарной логики из этого следует только то, что при закрытой крышке он не выходит, а выходит при открытой, – искоса бросил на конкурента полный ядовитых стрел взор его премудрие. – Всё остальное – домыслы и спекуляция, не имеющие под собой научной основы. И не надо на бедную девушку валить больше, чем на нее уже свалилось… коллега. Правда, Яфа?

Абуджалиль покраснел, как перезрелый помидор, прикусил губу, и уперся мечущим молнии взглядом в свои сапоги, не решаясь посмотреть ни на Агафона, ни на Яфью.

– Да погодите вы, что мы привязались к этому горшку! – недовольно тряхнул огненно-рыжей шевелюрой Олаф. – То входит, то выходит… Какая сейчас к бабаю якорному разница, как он туда входит-выходит, через крышку, или через донышко? Нам надо придумать, как его выковырять из Ахмета, а не из горшка!

– Не повреждая оболочки, желательно, – уточнила Серафима.

– Угу… – все то ли согласились с ней хором, то ли дружно спасовали перед непосильностью поставленной задачи.

– А почему бы нам, в таком случае, не попытаться узнать из первоисточника, так сказать, как именно это можно проделать? – прошелестел вдруг со своей полки Масдай.

– Из первоисточника – это от восемьсот лет как мертвого мага? – скептически хмыкнул Кириан.

– Ну, или не из первоисточника, – не стал спорить ковер. – Может, я не совсем верно выразился…

– Ты предлагаешь полететь в училище, которое закончил Казим? – осенило теперь и Ивана. – Ведь украл-то он горшок из их музея! Может, хоть они что-нибудь знают?

– Именно это я и хотел предложить, – довольно прошуршал ковер, потирая кисти в предвкушении. – Ах, как давно я не был там, где появился на свет…

– …и еще бы тыщу лет кистей моих там не было!!!.. – исступленно прорычал Масдай, изо всех своих мохеровых сил борясь с усиливающимся даже не по минутам – по секундам – ветром.

Безмятежно дремлющая под ними еще полчаса назад пустыня словно заворочалась во сне, вздохнула тяжко песком и пылью, спохватилась, что гости на пороге, а покрывала до сих пор не выбиты, одеяла не трясеные…

И началось.

Первый порыв сухого и горячего, как из домны, ветерка, был встречен изнывающими от жары пассажирами с радостным энтузиазмом.

Второй – с добавлением мелкого песочка – такими же энтузиастическими отфыркиваниями, отплевываниями и попытками выковырять моментально наполнившиеся сим стройматериалом глаза.

После третьего Селим заподозрил, что пустыня взялась за них всерьез и порекомендовал закрыть лица чем-нибудь поплотнее, лечь на ковер ничком, взяться за края и друг за друга, и ждать развития событий, а лучше – скорого прибытия в училище, которое, хвала премудрому Сулейману, было построено не так далеко от города (Если быть точным, училище строилось, разрушалось и строилось заново несколько раз, и каждый раз переносилось от Шатт-аль-Шейха всё дальше и дальше – на двойной радиус устроенного последним непутевым студентом взрыва или подземного толчка).

– …По сравнению с ВыШиМыШи, похоже… – кисло пробормотала Серафима в ответ на это оптимистичное заявление отставного стражника, выудила из багажа купленную по его же уговорам черную паранджу и торопливо натянула.

Плотное покрывало спасло открытые участки кожи от беспрестанной атаки всепроникающих и больно жалящих песчинок, черная густая сетка из конского волоса – чачван – надежно защитила лицо, и теперь от пылевой атаки закрывать оставалось только глаза.

Ее примеру незамедлительно последовала Эссельте.

Яфья, как самая опытная и самая местная, таким манером была одета с самого начала путешествия, и теперь лишь прикрывала газовым платком выразительные карие очи, поблескивающие в сторону иностранок покровительственными веселыми огоньками.

– Может, остановимся и защитный купол поставим? – почти неузнаваемый из-под намотанного на физиономию края чалмы, таким же чужим голосом прокричал, перекрывая свист ветра, Агафон.

– Да тут недалеко осталось! – так же громко проорал в ответ Масдай.

– Да и ветер-то так себе! Скоро спадет! – вклинился в обсуждение в полный голос Абуджалиль, горожанин до мозга костей, да к тому же с высшим заграничным образованием, и поэтому знающий все на Белом Свете.

– Абуджалиль-ага, но эта буря может быть опасной!.. – еле слышно из-под паранджи проговорила отставная наложница.

– Это так называемая ложная буря, Яфья! Нашим северным гостям абсолютно нечего бояться!

– За вас же боюсь-то! – тут же вскинулся уязвленный специалист по волшебным наукам.

– Ты за себя бойся, коллега-ага, – насмешливо провопил придворный чародей, важно поглядывая на зардевшуюся под его орлиным взором Яфью. – А за себя мы уж как-нибудь сами справимся!..

Вскипевший, как чайник на вулкане, Агафон уже набрал полную грудь обжигающе-шершавого воздуха, чтобы выдать заносчивому сопернику что-нибудь такое-эдакое, но почувствовал, как на плечо ему, успокаивая и сдерживая от необдуманных поступков легла рука Ивана.

– Агафон, он же местный, он здесь живет, он ведь, наверное, лучше знает! Не заводись, пожалуйста…

В ответ маг рыкнул себе под нос что-то неразборчивое в адрес слишком много, но не то знающих местных (Да оно и к лучшему – а то быть бы на высоте двадцати метров драке двух магов), дернул плечом и сердито уткнулся носом в Масдая.

– Агафон, подержи, пожалуйста, мой инструмент, я себе на физию чего-нибудь всё-таки намотаю… – обеспокоенно сплюнул за борт песчано-пылевым раствором и жалобно попросил друга Кириан.

Не поднимая головы и не глядя на менестреля, волшебник безмолвно протянул руку и принял ценный груз.

– Спасибо!

Его премудрие только молча кивнул.

Абуджалиль с удовольствием заметил отступление и потерю боевого духа противником, выкатил грудь колесом, гордо вскинул голову, победно улыбнулся скромно потупившей взгляд наложнице, и уже хотел было прокомментировать свершившееся, как вдруг почти одновременно произошло несколько событий.

Масдай радостно вскрикнул «Училище на горизонте!»

Те, кто расслышал, привстали, прикладывая руки к глазам, чтобы разглядеть получше долгожданную цель.

И новый порыв бури, обиженной, наверное, несерьезностью человеческого восприятия и оскорбленной унизительным эпитетом «ложная», вне шантоньских учебников страноведения, написанных в Вамаяси, отродясь к ней не применявшимся, ударил ковер в жесткое подбрюшье.

Масдая подбросило и понесло, как оторванную штормом лодку по бушующим волнам. Люди, не успев ахнуть, посыпались с него как горох в хороводящий вихрями песок внизу…

Продолжать полет на нем остались только трое, то ли не расслышавших провокационный возглас ковра, то ли самых нелюбопытных, и поэтому послушно вцепившихся в его края и уткнувшихся носами в его пахнущую шерстью и пустыней спину. Трое, которые так ничего не услышали и не поняли, пока очередной удар ветра не швырнул их всех на что-то чрезвычайно жесткое, подозрительно вертикальное и загадочно-ровное, и они не обрушились вниз, в одну большую человеческую груду, тут же прикрытую сверху оставшимся без пассажиров Масдаем.

– П-поздравляю… вот мы… и на месте… – только и смог пробормотать измученный ковер.

Не менее страдальческий стон в три сдавленных голоса у подножия высокой башни был ему ответом.

– А кто это к нам пожаловал… Ну-ка, ну-ка, ну-ка, ну-ка?..

К хору мучеников сулейманской пустыни неожиданно присоединился еще один голос, Масдай был взят за край и откинут, и перед помутившимися от немягкой посадки и туч вьющегося в воздухе песка взорами троицы предстало с десяток закутанных во всё черное людей.

И лица их было трудно назвать гостеприимными и добродушными даже после очень продолжительной тренировки.

Но если даже неизвестный слабоумный оптимист и преуспел бы в таком нелепом начинании, разнообразный арсенал, направленный группой приветствия на свалившихся им на голову гостей, автоматически сводил к нулю все усилия.

Ибо и оружие, и позы, и физиономии окруживших их людей говорили, что лозунгом сего жилища является незатейливая мудрость «Хороший гость – мертвый гость».

– Э-э-то… кто?.. – усиленно моргая, слабо попыталась приподняться слегка контуженная ударом о гранитные плиты двора Серафима.

– Эт-то… они?.. – неуверенно прокряхтел Агафон, лихорадочно пытаясь нащупать среди мешанины частей тел кучи-малы порученную ему новую лютню, протирание глаз и выплевывание песка оставив на потом.

Клинки ножей, занесенные для приветственного (Он же прощальный) удара, тускло сверкнули в затянутом бурей полуденном солнце…

– Это они!!! – запорошенные пылью очи Селима расширились до предела, и рука его метнулась к поясу, вырывая из ножен трофейный кинжал.

Стражник перекатился на колени, готовый купить лишнее мгновение жизни своих друзей ценой жизни собственной…

И с изумлением увидел, как лица встречающей делегации расплылись в улыбках, а смертоносная сталь – красно-черная, как и у него – безвредно и тихо вернулась на свое место.

– Так это ты, Абдурахман Серебряный Кулак? – выступил чуть вперед человек с густой короткой черной бородой, покрывающей его лицо вплоть до глаз, словно маска из гуталина.

– Э-э-э… я… – сглотнув сухим горлом остатки песка во рту, нервно кивнул Селим, хотя испуганная душа его из пяток вопила дурным голосом: нет, это не я, прирежьте меня так, чтобы я не мучился!..

– А мы уж думали, что ты к нам не прибудешь! – покачал головой его товарищ справа.

– Я… тоже так думал… – вполне искренне отозвался Охотник.

Первый достал из-под складок плаща какую-то бумажку с привязанным карандашом, и деловито что-то то ли подчеркнул, то ли вычеркнул.

– Ты не признал своих, что ли – за оружие хватаешься? – тонко усмехнулся между тем третий.

– Вы-то своих больно признали, – недовольно пробурчала Сенька, больше всего которую подмывало спросить: «А ваши свои – это кто?»

– Мы думали… что к волшебникам… попали… – тоже ничуть не лукавя, хмуро сообщил Агафон.

– Д-да… – покачал головой первый. – В такую погодку в Лукоморье занесет – и не поймешь, пока зад ко льдине не примерзнет…

– А это кто с тобой, Абдурахман? – спохватился четвертый.

– А-а-а… это… жена моя… Салима… И наемный музыкант. Заграничный. Звать Кириан Златоуст.

– Так ты свои вирши будешь под музыку читать?! – вытаращила глаза доселе невозмутимая, как сто улиток, команда.

– Свои вирши?.. – шире их глаз открылся рот Селима, невзирая на непрекращающуюся опасность словить за секунду не меньше стакана песка.

– Ну да!

– Или ты правила состязания поэтов забыл?

– Представленные на суд жюри стихи должны принадлежать только твоему перу!

– С плагиаторами у нас разговор короткий! – сообщил первый, и все трое гостей, моментально и без дополнительных убеждений, слову его поверили.

– Д-да нет… свои… Конечно свои! – возмущенно надул щеки стражник. – Чужих стихов на дух не надо, но и своих не отдадим!.. Когда начало? Я готов!

Второй сощурился на небо, туда, где, по его мнению, должно было сейчас находиться солнце, встретил глазами лишь песочную круговерть, пожал плечами и задумчиво проговорил:

– Полагаю, часа через два. Ты успел как раз вовремя. У вас есть время, чтобы совершить омовение, перекусить, настроить ваш… э-э-э?..

– Лютню, – поспешно подсказал его премудрие.

– Да, ее… И старейшина Муталиб, – голос говорящего почтительно понизился, словно на Белом Свете уже лет сто как не оставалось человека, не ведающего, кто есть такой сам старейшина Муталиб, – даст сигнал начинать.

– Как? Сам старейшина Муталиб? Не могу поверить! – не удержавшись от ехидства, сделала большие глаза Сенька, и тут же прикусила язык.

Но люди в черном, казалось, ее неосмотрительной язвительности не заметили.

И даже напротив – приняли за чистую монету.

– Состязание восхваления кинжала – любимое детище старейшины Муталиба, – торжественно проговорил первый.

– Ибрагим, время идет, пусть Абдурахман подготовится – он и так прибыл на день позднее остальных приглашенных, – вполголоса проговорил на ухо командиру второй, и тот, кого назвали Ибрагимом, согласно кивнул.

– Пусть подготовится. Ведь меньше двух часов осталось… Вахид, проводи Абдурахмана и его свиту в отведенную им келью. А за десять минут до начала зайди за ними – сами они тут заблудятся.

– Вас понял, преподобный Икрам, – почтительно склонил голову второй. – Пойдем, гости. Надо поторопиться. Если, конечно, Абдурахман не хочет выступать со ртом и глазами, забитыми песком.

Не успела дверь крошечной комнатушки, похожей больше не на келью, а на тюремную камеру, захлопнуться за Вахидом – человеком без возраста, с любезно улыбающимся ртом и холодными мертвыми глазами – как ноги Селима подкосились, он привалился к ней, придавливая спиной, и с душераздирающим стоном съехал по гладко отполированному черному дереву на пол.

– Премудрый Сулейман… Премудрый Сулейман… Пожалей нас, грешных… За какие провинности… Премудрый Сулейман…

– Селим, колись: во что мы вляпались? – содрала с себя пропыленный насквозь балахон Сенька и тревожно уставилась на старого стражника.

– Кто это был? – спросил Агафон, нервно оглядывая окружающие их голые стены, такие же голые кушетки, наводящие на мысль о медицинском кабинете, жестяной рукомойник и маленькое, затянутое бычьим пузырем вместо стекла окошечко.

– Ассасины… – тоскливым шепотом, жалобно взирая в потолок, словно рассчитывая, что премудрый Сулейман услышит его сетования, спустится оттуда и заберет их, проговорил Охотник. – Самое их логово… Осиное гнездо… Штаб-квартира, как они это называют… на своем жаргоне… Всего по Сулейманскому полуострову их около двух десятков… говорят…