Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 198 (всего у книги 249 страниц)

– Спирт есть у кого-нибудь? – спросила я. – Водка? Обеззаразить надо, иначе загноится.

Гришин хмыкнул.

– Да я мочой, как на войне дела… – Он осекся, покосился на меня и побагровел. – Простите, барышня. Есть фляжка с водкой.

Он повернулся к телеге, чтобы достать мешок, который бросил туда перед отъездом. Полкан вскочил на борт и, прежде чем кто-то успел опомниться, размашисто лизнул рану.

– Тьфу, пошел! – Гришин отпихнул пса. – Сдурел, животина?

Полкан отступил, сел и уставился на пристава. В лунном свете его глаза блеснули золотом.

– Вот теперь точно надо обработать, – сказала я, гадая про себя, что это нашло на пса.

А что на него нашло у постели Марьи Алексеевны, когда она лежала со сломанными ребрами? Похоже, Полкан знает, что делает.

Гришин зашипел сквозь зубы, когда раны коснулся спирт.

– Можешь ругаться, я сделаю вид, будто не слышу, – хмыкнула я.

Хорошо, руки не трясутся.

– Не подобает, – в тон мне усмехнулся пристав.

– Бинты у тебя есть?

Он кивнул, вытащил из сумки скатанное льняное полотно. Запасливый. Впрочем, если он воевал – неудивительно.

Повязка получилась не слишком красивой, но выглядела надежной.

– Вот и все, – сказала я наконец.

– Барышня, – окликнул меня один из мужиков Северских. – А с этим чего делать?

Он кивнул на неподвижное тело у обочины. Я отвела взгляд.

– Гришин? Ты по таким делам специалист.

Пристав покосился на покойника, потом на небо.

– Ночь на дворе. До княгини доберемся – дам знать сотскому в ближайшей деревне, пусть караулит. А там уж я вернусь, все как положено опишу, запротоколирую, распоряжусь и пошлю исправнику.

Я кивнула. И тут до меня дошло.

Моя земля. Все, что происходит на ней – мое дело. Только этих в дом я точно не потащу – пусть в сарае лежат, пока не закопают.

– Твою мать, – пробормотала я себе под нос. – Еще двое похорон за мой счет.

Герасим, услышав, беззвучно ухмыльнулся.

18

До усадьбы Елизаветы Дмитриевны добрались без новых приключений. Старая княгиня, несмотря на ночь, встретила нас у края поля. Похоже, ей было любопытно, хотя, конечно, она старалась этого не показать.

Когда я начала извиняться, что мы не даем ей отдыхать по ночам, потому что приходится подстраиваться под пчел, княгиня лишь улыбнулась.

– Глафира Андреевна, я сейчас в том возрасте, когда не спать ночью из-за чего-то интересного куда приятней, чем из-за болей или тревог. Вам не за что оправдываться.

Ульи мы выставили по центру клеверного поля – там, где по моей просьбе сделали навес, чтобы семьи не страдали от жары. Пчелы вели себя спокойно – видимо, мое благословение еще действовало. Я убрала из ульев все лишнее, проверила, все ли в порядке, и кивнула Гришину: можно ехать.

Обратная дорога слилась в одно мутное пятно. Кажется, я задремала, привалившись к борту телеги. Кажется, Герасим накрыл меня своим армяком. Не помню.

Очнулась я, когда телега остановилась у ворот.

Светало. Небо на востоке наливалось розовым. Из конюшни донеслось негромкое ржание.

– Никак Орлик господина исправника, – заметил Гришин.

Сердце подпрыгнуло.

Дверь дома отворилась, и на крыльцо вышел Стрельцов. Без мундира, в одной рубашке, будто только встал. Или не ложился вовсе.

Он увидел меня – и замер. Его губы дрогнули. Он шагнул вперед, потом остановился, вспомнив, что мы не одни.

Я соскочила с телеги, не дожидаясь, пока мне помогут. После тряски в телеге земля показалась неустойчивой, будто палуба корабля. Я невольно пошатнулась, выставив руку чтобы сохранить равновесие. Стрельцов дернулся мне навстречу, и это его движение, его взгляд удержали меня лучше любой опоры.

Его глаза – теплые, встревоженные, родные – были совсем близко. На миг я забыла обо всем: о нападении, о трупе, о крике матери из чужой памяти. Только он. Только мы.

Потом его взгляд скользнул в сторону – к Гришину с перевязанной головой. К моим рукам.

Я опустила глаза. Кровь на манжетах. Засохшая, бурая.

Лицо Стрельцова изменилось. Окаменело.

– Что случилось?

И тут меня накрыло.

Все, что я держала внутри: страх, ярость, чужая память, крик матери, распухшее лицо мертвеца – все это хлынуло наружу. Колени подогнулись. Я услышала собственный всхлип, будто со стороны, и в следующий миг уткнулась лицом в рубашку Кирилла.

Он пах кожей и дорожной пылью. И немного – лошадью.

Его руки скользнули по моим плечам, спине, проверяя, не ранена ли я. А потом он стиснул меня так, что перехватило дыхание. Под моей щекой, прижатой к его груди, колотилось сердце, гулко и тяжело. Я продолжала рыдать – некрасиво, всхлипывая и шмыгая носом.

– Я здесь, – тихо приговаривал он. – Я здесь, Глаша. Все хорошо.

Неправда. Ничего не хорошо. Но его голос, его руки, его тепло стали тем якорем, за который я уцепилась, чтобы прийти в себя. Усилием воли скрутила слезы.

– Прости.

Он подхватил меня на руки – я даже не успела запротестовать – и понес в дом. Где-то за спиной хлопали двери, раздавались голоса. Дом просыпался.

– Боже праведный! – ахнула Марья Алексеевна, появляясь на лестнице в ночном чепце. – Что стряслось?

– Напали на дороге, – коротко ответил Гришин.

– Глафира Андреевна цела?

– Цела. – Я всхлипнула.

– Страху натерпелась, бедная. – Это снова пристав.

– Кирилл! – Варенька выскочила из своей комнаты, на ходу запахивая халат. – Глаша! Ты ранена?

– Не моя кровь, – выдавила я.

Стрельцов осторожно опустил меня на диван. Его руки задержались на моих плечах – на миг, не дольше.

А в следующее мгновение его оттеснила Варенька, сунув мне под нос нюхательные соли.

– Убери это! – Я попыталась оттолкнуть ее руку.

– И правда, убери, графинюшка. – Марья Алексеевна привычно перехватила командование. – Глашенька наша не из тех, кто в обмороки падает.

Я нервно хихикнула.

– Граф, не стой столбом и не смущай барышню. Мы о ней позаботимся. Варенька, чаю! Горячего, с медом. И прикажи воды согреть – умыться.

Варенька умчалась.

Меня повели в спальню. Я шла как во сне, позволяя себя вести. За стеной слышались голоса: Гришин докладывал, коротко и четко. Слов я не разбирала, только интонации. В ушах стоял тонкий, назойливый звон, мешая слушать. Потом – голос Стрельцова, резкий:

– Седлай Орлика.

– Отдохнули бы, ваше сиятельство. Небось всю ночь не спали.

– После.

Хлопнула дверь. Цокот копыт по двору. Тишина.

Марья Алексеевна усадила меня на кровать, начала расстегивать пуговицы на платье. Я смотрела в окно, на светлеющее небо.

И только тут до меня дошло.

Я так и не спросила, с какими новостями он приехал.

Марья Алексеевна что-то говорила. Варенька совала мне в руки чашку. Пахло мятой и медом. Я сделала глоток, другой. Тепло разлилось по телу, и веки сами собой начали слипаться.

– Ложись, Глашенька, – донесся откуда-то издалека голос генеральши. – Поспи. Все разговоры потом.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что надо… что-то надо… но подушка оказалась такой мягкой, а покрывало таким уютным…

Копыта. Скрип колес. Незнакомый голос: «Тпру!»

Я подскочила на кровати. Сердце заколотилось – Кирилл вернулся?

Я откинула одеяло, босиком подбежала к окну. Распахнула шторы. Солнце стояло уже высоко. Проспала полдня, не меньше…

Во дворе остановилась коляска. Не дрожки Стрельцова – добротный выезд. Кучер соскочил с козел, открыл дверцу.

Скрипнула подножка под тяжестью – звук вышел громким, хозяйским, уверенным. Кошкин оправил дорогой кафтан, огладил бороду, и в каждом его жесте сквозила сила и наглость человека, который пришел брать свое.

Я отпрянула от окна, будто он мог меня увидеть.

Первым порывом было велеть гнать его взашей. Поганой метлой, как положено. После всего, что случилось этой ночью…

Я стиснула зубы.

Нет. Держи друзей близко, а врагов – еще ближе.

– Стеша! – позвала я.

Она возникла в дверях мгновенно, будто караулила.

– Там гость, – сказала я. – Купец Кошкин. Пусти в дом, скажи, я его приму. Но в гостиную сразу не проводи. Пусть подождет внизу, в прихожей.

Стеша кивнула и исчезла.

Я подошла к зеркалу. Из полутьмы на меня смотрела растрепанная, бледная девчонка с тенями под глазами. Хороша!

Одевалась я неторопливо. Тщательно. Пусть ждет. Пусть радуется, что не в черных сенях держат, как попрошайку из простонародья.

Я выбрала темное платье – не траурное, но строгое. Заколола волосы. Ущипнула щеки, возвращая румянец. Посмотрела на себя еще раз.

Хозяйка. Помещица. Дворянка.

А не перепуганная соплячка, которая недавно рыдала в объятиях исправника.

Я вышла в гостиную. Марья Алексеевна уже сидела там с вязанием – конечно, она не оставит меня наедине с этим человеком. Наши глаза встретились. Генеральша едва заметно кивнула.

– Стеша, – сказала я ровно. – Проси гостя.

Кошкин вошел, улыбаясь своей масленой улыбкой. Поклонился – не слишком низко, но и не дерзко. На лице – сочувствие, смешанное с чем-то еще. Любопытством? Торжеством?

– Глафира Андреевна, – пропел он. – Как я рад видеть вас в добром здравии. Слухи-то нынче быстро расходятся. Не удержался, прилетел, уж простите старика за беспокойство.

Я указала ему на стул. Сама осталась стоять.

– С чем пожаловали, Захар Харитонович?

Кошкин уселся, огладил бороду. Глаза его – маленькие, цепкие – обежали гостиную, задержались на Марье Алексеевне, вернулись ко мне.

– Ах, Глафира Андреевна, Глафира Андреевна. – Он покачал головой с притворной печалью. – Слышу нынче утром – на дороге, мол, стрельба была. Разбойники какие-то. И главное – аккурат в ваших краях. Сердце так и захолонуло: не случилось ли чего с нашей барышней?

– Как видите – не случилось.

– Вижу, вижу. Слава богу. – Он коснулся ладонью груди, губ и лба, но глаза остались недобрыми. – Однако ж тревожно, ох как тревожно. Год почитай в уезде тихо было. А тут – происшествие за происшествием. И все, – он развел руками, – вокруг вас, голубушка, крутятся.

Я молча смотрела на него.

– Тетушка ваша, царствие небесное. Потом управляющий этот, как его… Савелий. Потом в омшанике вашем, слыхал, неприятность какая-то приключилась. Теперь вот разбойники на дороге. – Он вздохнул. – Может, проклял вас кто, а? Сглазили? Бывает ведь такое.

– Вы за этим приехали, Захар Харитонович? – холодно спросила я. – Про сглаз поговорить?

– Что вы, что вы. – Он замахал руками. – Я ж по-соседски, от чистого сердца. Беспокоюсь. Барышня молодая, одинокая… Без мужской власти хозяйство вести – ох, нелегко. А тут еще напасти всякие.

Марья Алексеевна кашлянула. Спицы в ее руках мерно постукивали.

– У меня есть управляющий, – сказала я. – И работники. И, – я чуть помедлила, – друзья, готовые помочь.

– Друзья – это хорошо, это славно. – Кошкин кивнул. – Только друзья-то приходят и уходят. А долги, – он вздохнул, – долги остаются.

Вот оно.

– О каких долгах вы говорите?

– Ах, Глафира Андреевна. – Он снова покачал головой, будто ему было больно произносить следующие слова. – Я ведь не хотел вас тревожить. Думал – обустроится барышня, встанет на ноги, тогда и поговорим. Но вижу – беда за бедой, и молчать уже как-то… нехорошо. Нечестно.

Он полез за пазуху и вытащил бумажник. Извлек оттуда несколько листов.

– Батюшка ваш покойный, Андрей Николаевич… – Кошкин бережно развернул бумаги, погладил их. На пальце блеснул перстень – чересчур крупный, чересчур дорогой. – Батюшка ваш человек был благородный. Широкой души. Только душа-то широкая, а карман не бездонный. Занимал он, Глафира Андреевна. По-соседски, без лишнего шума. Думал, верно, отдать успеет.

Он протянул мне бумаги.

Я взяла. Почерк отца – я узнала его по подписи. Две расписки. Одна на три тысячи. И еще на две.

– А вот, извольте, расписки о переуступке долга.

Пять тысяч отрубов. Которые обошлись Кошкину в полторы. Похоже, кредиторы уже не чаяли возвращения денег.

Пять тысяч. За такие деньги можно купить небольшое имение с деревней. Но куда страшнее были даты. Кошкин купил эти расписки не вчера и даже не месяц назад. Еще когда живы были родители Глаши.

Но этого не могло быть. Если бы эти бумаги лежали у него в сундуке во время нашего прошлого разговора, он бы не стал позориться с фальшивыми счетами за шубы. Он бы сразу ударил наверняка. Значит, он нашел кредиторов только сейчас. После того как я выставила его за дверь. Нашел, выкупил долги и заставил прежних владельцев поставить старую дату. Оформил сделку задним числом, чтобы выглядеть не стервятником, кружащим над падалью, а «добрым другом семьи», который годами терпеливо ждал возврата денег.

– Я, конечно, человек не бедный, – продолжал Кошкин елейным голосом. – Могу и подождать. Но сами понимаете – дело есть дело. Время идет. Проценты капают. Мало ли что случится – вон, сами видите, какие у нас нынче дороги опасные…

– Это угроза? – тихо спросила я.

– Помилуйте! – Он прижал руку к груди. – Какие угрозы? Я ж от чистого сердца. Хочу помочь. Можем договориться полюбовно. Я ведь не чужой человек. Мне не деньги ваши нужны, а чтобы душа у меня за вас не болела. Вот станете моей женой – и забудем эти бумажки, как дурной сон. Сожжем в камине, а?

Он улыбнулся. Широко, добродушно.

И в этот момент дверь отворилась.

– Глафира Андреевна, к вам господин исправ… – начала Стеша, но ее уже оттеснили в сторону.

На пороге стоял Стрельцов. Взгляд его скользнул по мне – быстро, цепко, проверяя, все ли в порядке. Потом переместился на Кошкина.

– Захар Харитонович, – произнес он ровно. – Какая неожиданная встреча.

Я молча повернулась и вышла.

За спиной затихли. Я не стала ничего объяснять. Пусть гадают, куда я направилась.

В спальне я выдвинула ящик комода. Руки не дрожали. Странно – после всего, что случилось за эти сутки, я ожидала, что буду трястись как осиновый лист. Но нет. Внутри была только холодная, звенящая ярость.

Три тысячи. Кровавые деньги из тайника Савелия. Деньги, которые я собиралась пустить на доброе дело.

Что ж. Вышвырнуть Кошкина из своей жизни – тоже доброе дело.

Я вернулась в гостиную. Стрельцов стоял у окна, скрестив руки на груди. Кошкин не двинулся с места, только улыбка его стала чуть натянутой.

Я подошла к столу и швырнула перед ним пачку ассигнаций. Следом тяжело лег кошель.

– Вот. Три тысячи. Извольте пересчитать. Потом вернуть мне расписку и написать другую – что долг на эту сумму погашен. Сейчас. В присутствии господина исправника.

Стрельцов изумленно обернулся. Кошкин уставился на деньги. На меня. Снова на деньги.

На его лице жадность боролась с расчетом. Он не ожидал, что у меня найдутся такие деньжищи. Он хотел их взять. Но потом в его взгляде промелькнуло что-то… Что-то темное, жадное, голодное.

Он медленно поднял глаза.

– Ах, Глафира Андреевна, – протянул он, и голос его стал вдруг мягким, почти нежным. – Глафира Андреевна, голубушка. Вы же прекрасно знаете – не деньги мне нужны.

Меня передернуло.

– Без вас ни жить, ни дышать не могу. – Он опять прижал ладонь к груди. – Одного только хочу – чтобы вы стали моей женой. Тогда и долги эти… – он махнул рукой, – пустое. Все ваше будет. И мое – ваше. Подумайте, Глафира Андреевна. Я ведь небедный человек. Озолочу. На руках носить буду.

Меня затошнило.

– Я…

– Довольно бестактно с вашей стороны, Захар Харитонович, – холодно произнес Стрельцов, – просить руки замужней женщины.

Тишина.

Я повернулась к нему.

Замужней?

Кошкин открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

– То есть как – замужней?

Стрельцов смотрел на меня. В его глазах было что-то странное – боль? горечь? решимость?

– То есть как – замужней? – повторил Кошкин. Кхекнул, оглядываясь на Стрельцова. – Шуточки у вас, господин исправник. Нехорошо так шутить. Ой, нехорошо.

Стрельцов молча полез за пазуху. Вытащил сложенный лист. Развернул и положил на стол перед Кошкиным – рядом с моими деньгами.

– Выписка из консисторского экземпляра метрической книги, – бесстрастно произнес он. – Приходы обязаны ежегодно отправлять копии в духовную консисторию. Убедитесь сами.

Кошкин притянул к себе бумагу. Я заглянула через его плечо.

Почерк чужой, незнакомый – да и с чего бы ему быть знакомым. Но имена… Имена я разобрала.

«…венчаны первым браком отставной штабс-ротмистр Эраст Николаевич Заборовский и девица Глафира Андреевна Верховская…»

Комната качнулась.

Кошкин смотрел на выписку долго. Наконец поднял глаза. За маской добродушия мелькнуло что-то холодное, расчетливое.

– Что ж, – протянул он, разглаживая бороду. – Замужняя, стало быть. Надо же, какие сюрпризы судьба подбрасывает.

Он посмотрел на ассигнации, лежащие на столе. Холодно, изучающе оглядел меня. И вдруг улыбнулся.

– Ах, оставьте, Глафира Андреевна. – Он махнул рукой. – Какие между соседями счеты. Успеется. Вам сейчас, поди, не до того – столько хлопот навалится. Муж объявится, хозяйство делить… – Он вздохнул с притворным сочувствием. – Жизнь, она ведь длинная. Всякое случается. Может, еще свидимся. При других обстоятельствах.

Он поднялся. Одернул сюртук. Поклонился – неглубоко, небрежно.

– Не смею более отнимать ваше время.

Дверь за ним закрылась.

Тишина.

Я смотрела на деньги, оставшиеся лежать на столе. На расписки, которые он даже не тронул. Пять тысяч долга – по-прежнему над моей головой. Только ли пять? Его улыбка. И это «при других обстоятельствах».

Но не это было страшнее всего.

– Вы понимаете, – прошептала я, не поднимая головы, – что вы сейчас сделали?

Стрельцов молчал. Я заставила себя посмотреть на него.

Впервые за все время знакомства я увидела в его взгляде страх.

– Я знаю, что сделал, – сказал он тихо. – И не стану увиливать, говоря, будто просто донес информацию, а как ей распорядятся – не мое дело.

Он криво усмехнулся.

– Я воевал, Глафира Андреевна. Те горцы, что погибли от моей руки… – Он качнул головой. – Наверное, среди них тоже были чьи-то мужья. И если вы не в силах…

Я шагнула к нему. Взяла за руку. Пальцы у него были ледяные.

– Тогда этот грех – на нас обоих, – сказала я.

Он сжал мою ладонь. Крепко, почти до боли. Длинно, неровно выдохнул.

– Ну, поворковали – и будет.

Голос Марьи Алексеевны отрезвил будто ведро холодной воды. Мы отпрянули друг от друга.

Генеральша уже поднималась с кресла, откладывая вязание.

– Варенька! – крикнула она в сторону двери. – Бумагу! Чернила! Живо!

– Марья Алексеевна… – начала я.

– Молчи, Глашенька. Думать потом будешь. Сейчас – действовать. – Она повернулась к Стрельцову. – Копия этой выписки у вас одна?

– Две, – ответил он. – Вторая в канцелярии, заверенная.

– Отлично. – Генеральша потерла руки. – Значит, так. Князю Северскому – немедленно. И копию приложить. Он должен знать первым. Отцу Василию – тоже пишем прямо сейчас. Софье Александровне… нет, ей князь сам скажет. Дарье Михайловне – вот уж кто разнесет по всему уезду за сутки.

Я моргнула.

– Зачем?

Марья Алексеевна посмотрела на меня как на несмышленого ребенка.

– Затем, дурочка, что к вечеру весь уезд должен знать: Глафира Андреевна Верховская – не беспутная девица, а несчастная женщина, брошенная мужем-извергом. Который, между прочим, убил ее отца, сгубил брата и довел до могилы мать. А теперь явился обратно – за ее землями и деньгами.

Она подбоченилась.

– Посмотрим, как этот гусар будет требовать возвращения супруги, когда каждая собака в губернии узнает, что он за человек.

– А что потом? – тихо спросила я.

Марья Алексеевна фыркнула.

– Потом видно будет. Не век веревочке виться, когда-нибудь конец придет. Сначала – твоя репутация. Потом разберемся с остальным.

19

Марья Алексеевна обернулась к Стрельцову.

– Но как так вышло?

– В самом деле, – опомнилась я. – Отец Василий говорил мне, что писал во все приходы, до которых можно доехать за ночь, и…

– И получил ответ: венчания не было, – договорил за меня Стрельцов.

Я кивнула.

– Венчание было. – Он помолчал. – К сожалению, тот священник был слишком… – Он покосился на кузину, которая застыла в дверях, глядя на нас широко распахнутыми глазами. – Увлечен зеленым змием. Настолько, что, по словам знавших его, порой упускал из памяти даже не часы – дни.

Генеральша осуждающе поджала губы.

– Я поступил так же, как отец Василий. Только решил не писать, а поговорить сам. – Стрельцов криво усмехнулся. – Воспользоваться возможностями, которые дает моя должность. Это приход за рекой. В соседнем уезде. Священник, который венчал Глафиру Андреевну, умер год назад. Однако его преемник достал старые метрические книги. Мы нашли нужное место и обнаружили вырванную страницу.

Генеральша набрала воздуха, чтобы высказаться, но взгляд ее упал на Вареньку. Она с трудом сглотнула слово, которое явно просилось на язык.

– Каков мерзавец! – буркнула она. – Тьфу, и сказать нечего при графинюшке. Но помяни мое слово, Глаша, такой человек на земле долго не заживется. Не своей смертью помрет. Однако разве порча метрической книги не трактуется как попытка подделки документов?

– А как доказать, что именно Заборовский, получив через неделю после венчания письмо от Андрея Николаевича о том, что приданое его жены заложено, просто вернул ее домой и помчался уничтожать следы брака? Напоил батюшку – особого труда это не составило – да и вырвал ненужную страницу из метрической книги.

Варенька отмерла. Аккуратно поставила на стол чернильницу.

– Глаша, это ужасно. Не могу поверить, что в мире существует такая подлость.

Она обняла меня, в глазах блестели слезы.

– Не могу поверить… – прошептала она. – Значит, бывают люди, которые хуже, чем те, кто просто ищет приданого? Алексей был глуп, но этот… этот – он чудовище, Глаша.

Она вдруг прижалась ко мне так крепко, что стало больно.

– Если бы меня так обманули… я бы не выдержала. Ты такая сильная!

Та Глаша и не выдержала. Но Вареньке уж точно незачем об этом знать.

Я обняла ее в ответ.

– Прорвемся.

– Непременно! – Она вздохнула. – Кир, извини. Я не хотела тебя перебивать. Но почему сразу никто не заметил?

– Потому что было лето. Младенцев несут на наречение каждый день. Записей десятки. Вырванная страница затерялась. Заборовский думал – концы в воду. Но дьякон в той церкви оказался человеком добросовестным. Раз в год ему отправлять копию метрической книги в консисторию. И, чтобы не сидеть потом сутками переписывая, он снимал копии каждую неделю. Успел – до того, как Заборовский добрался до книги.

– А священник не знал? – спросила Варенька.

– Не знал. Или забыл. А потом… – Стрельцов пожал плечами.

– Три года, – сказала я. – Три года он молчал. Возможно, морочил головы другим юным дурочкам.

– Я написал запрос в консисторию губернии в Скалистом краю, где он служил. Если удастся подловить его на двоеженстве, вы будете свободны.

«Если». Но все же это надежда. Хоть какая-то надежда.

– Но это было бы слишком… – Исправник снова криво улыбнулся. – «Хорошо» – не самое подходящее слово, как и «удачно».

– Не стал бы он возвращаться, если бы там у него все сладилось, – сказала Марья Алексеевна.

– Согласен, – кивнул Стрельцов. – Он вернулся и обнаружил, что в приличные дома ему вход закрыт и родители не подпускают к нему дочерей. Даже перестарков.

– А еще он обнаружил, что его жена внезапно стала единоличной владелицей приличного куска земли, – не удержалась я. – Как было не попытаться? Вдруг бросилась бы ему в объятья и разрыдалась от счастья.

– Неужели можно хотя бы подумать о том, чтобы простить такое! – ахнула Варенька.

Генеральша вздохнула.

– Прощают и не такое. К сожалению.

– Он понял, что добровольно вы его не примете. – Голос Стрельцова стал жестче. – Тогда он направил запрос в консисторию. О восстановлении брака. Мол, выписку потерял, раскаялся, хочет вернуться к законной жене. Просит подтвердить.

– И они подтвердили? – ахнула Варенька.

– Подняли архивы и нашли копию. К сожалению, законных причин этому помешать у меня нет.

– Какой негодяй! – Варенька сжала кулаки. – Какой подлый, мерзкий… – Она осеклась, посмотрела на кузена. – Кир, ты же в законах как рыба в воде. Ты должен что-то придумать. Чтобы избавить Глашу от этого… этого…

Она не договорила.

– Придумаю, – тихо сказал Стрельцов. – Обещаю.

Марья Алексеевна решительно придвинула к себе бумагу.

– Варенька, садись рядом. Будем писать в четыре руки – быстрее выйдет. – Она обернулась ко мне. – Глашенька, ты Северским сама напиши. Своими словами. Они тебе не чужие.

Я кивнула. Сгребла со стола деньги, которые Кошкин так и не взял, – и посмотрела на Стрельцова.

– Кирилл Аркадьевич, можно вас на минуту? В кабинет.

Он молча пошел за мной.

Я закрыла дверь. Положила деньги на стол рядом с чернильницей. Подошла к комоду, выдвинула ящик. Достала тетрадь.

– Пока тебя не было… Полкан нашел тайник Савелия. В комнате Марьи Алексеевны, под половицей. Там было вот это.

Он взял тетрадь, раскрыл. Брови сошлись на переносице.

– Сено. Ящики. Доля… – Он перелистнул несколько страниц. – Ни одного имени.

– Савелий был не дурак. Трус. Подлец. Но не дурак.

– Вижу. Это все? Только записи? – Стрельцов выразительно посмотрел на стол, где все еще лежали деньги.

– Не все. – Я кивнула на ассигнации. – Вот эти деньги. Лежали там же. Думаю, в ту ночь, когда ты его ранил, он вернулся именно за ними. Не зная, что комната, где он устроил тайник, теперь жилая.

Кирилл задумчиво взял со стола пачку ассигнаций. Вернул обратно.

– Если бы я сам извлек все это из тайника, – медленно произнес он, – это было бы уликой.

Тонкая улыбка тронула его губы.

– А так… ты, как неопытная в сыске барышня, все испортила, нарушив процедуру выемки. Он развел руками. – Я не могу приобщить это к делу официально. Никто не поверит, что эти деньги – те самые. Бог знает, где ты их взяла, чтобы отомстить Савелию.

– Конечно. А еще все время, пока тебя не было, я старательно подделывала приходно-расходную книгу почерком Савелия, – фыркнула я.

Он улыбнулся шире. До меня дошло.

– Кирилл, я просто… – Горло перехватило. – Просто не знаю, что сказать. Спасибо.

Он склонился к моей руке.

– Тебе спасибо. За правду. – Он чуть сжал мои пальцы и добавил все с той же тонкой улыбкой: – Надо же, какую заначку устроил Андрей Николаевич. И ведь никому не сказал.

– Э-э-э. – я помотала головой. – Извини. Я сегодня отличаюсь удивительным красноречием.

И настолько же удивительной сообразительностью.

– Спасибо. – повторила я. – Тетрадь, значит, тоже теперь бесполезна?

– Почему же? Изучу. Попытаюсь сопоставить. Но – Савелий мертв. А имен в ней нет. Но, может быть, она укажет направление, куда смотреть.

Кирилл все еще держал мою руку. Большой палец погладил запястье там, где бьется пульс. Я неровно вздохнула. Качнулась навстречу.

– Глаша, – шепнул он, и у меня внизу живота что-то сжалось.

Он замер. Медленно поднял свободную руку, невесомо провел костяшками по моей скуле. Я закрыла глаза, потянулась за его пальцами, не желая разрывать это прикосновение.

– Не время, – прошептал он.

По-прежнему не отпуская меня.

– Не место, – согласилась я, не торопясь отстраняться.

И Варенька, и Марья Алексеевна знали, куда мы ушли. В любой момент в кабинет мог подняться Нелидов за каким-нибудь делом.

Кирилл отступил на шаг. Стало холодно. Я открыла глаза.

– Я приду сегодня, – прошептал он.

– Да, – выдохнула я.

Он шагнул к двери.

Я смотрела ему в спину.

– Кирилл!

Он замер у двери. Не оборачиваясь.

Под диафрагмой скрутился ледяной узел. Но…

– Если уж сегодня день открытий… я должна рассказать тебе еще кое-что.

Он обернулся. Я тут же пожалела о своих словах. Синие тени под глазами, усталые складки у губ. Он не стал ночевать на станции, примчался сюда – ко мне – уже в темноте. Ждал, когда я вернусь, – и снова помчался по делам, к тем двум трупам. Его бы спать отправить, а не признаниями изводить.

Но идти на попятную поздно.

– Что-то случилось? – напрягся он.

– Да. Нет. Сядь, пожалуйста. – Я указала на кресло.

Стиснула руки, унимая дрожь.

– На исповеди, – голос дрогнул, – отец Василий спросил меня о грехах. И я сказала ему… сказала, что боюсь открыться… человеку, который мне дорог. Боюсь, что он сочтет меня безумной. Что ты сочтешь меня безумной.

– Глаша…

– Дай мне договорить. Пожалуйста. Если я остановлюсь – не смогу продолжить.

Он замолчал.

– Отец Василий ответил: возможно, тот человек крепче, чем кажется.

Я подошла к окну. Уставилась на листья яблони, словно хотела запомнить их так, чтобы нарисовать по памяти. Так было легче. Не видеть лица.

– Когда мы познакомились, я сказала тебе, что ничего не помню. Что первое мое воспоминание – топор во лбу тетушки.

– Так бывает от сильных потрясений.

– Так бывает. – Я обернулась. Заставила себя посмотреть ему в глаза. – Кирилл, я не потеряла память. Я… У меня ее никогда не было. Глафира Верховская, та девочка, которую обманул Заборовский, которая потеряла семью и три года жила тенью в этом доме… Она умерла. Я – не она.

Тишина. Он явно пытался осмыслить мои слова. Поверить… или не поверить.

– Умерла? – почти по слогам повторил он, будто пробуя это слово на вкус. – Хочешь сказать, ты… самозванка?

– Я не знаю, как это назвать. Глаша Верховская заснула и… судя по всему, угорела – ночь тогда была холодная. На ее месте проснулась я.

Он молчал.

– Я не знаю, как это назвать, – повторила я. Отошла к столу, словно эта преграда между мной и Кириллом могла меня защитить. – Точнее, в моем мире это называется «попаданство», но… это выдумка.

Я ожидала, что он переспросит про «мой мир», но он по-прежнему смотрел на меня и молчал. Казалось, даже не дышал.

– Не знаю, как это объяснить. Сама не понимаю, как такое возможно. Я… Был пожар. Я потеряла сознание. Открыла глаза здесь и узнала, что теперь меня зовут Глафира Андреевна Верховская. Что я не учительница биологии, с худо-бедно устроенной жизнью, а помещица с кучей долгов. Не взрослая женщина, уважаемый педагог, а юная барышня с испорченной репутацией.

Я замолчала. Сердце колотилось так громко, что он наверняка слышал.

Кирилл медленно поднялся. Отошел к окну – туда, где только что стояла я. Уперся ладонями в подоконник, глядя во двор.

Спина. Напряженные плечи. Молчание.

Я ждала. Что угодно – крик, смех, обвинение в безумии. Что угодно лучше этой тишины.

Он повернулся. Лицо – каменное, нечитаемое. Глаза – темные, незнакомые.

– Этого не может быть.

– Я знаю.

– Так не бывает.

– Я знаю, – повторила я. – И тем не менее.

Он провел ладонью по лицу. Жест усталого человека, который пытается проснуться от дурного сна.

– Душа не может… переселиться. Это противоречит всему…

– Я знаю, – в который раз произнесла я. – Но вот она – я. Ты видел, как отец Василий благословлял меня. Как окропил святой водой. Иван Михайлович и князь Северский признали меня…

– Князь Северский! – Воскликнул он. Просветлел, словно наконец добрался до разгадки головоломки. – Нервная горячка его жены. После которой самовлюбленная красавица, которой ее считал свет, вдруг оказалась образованной женщиной, образцовой женой и любящей матерью.

Я молчала. Это была не моя тайна.

– Она… тоже?

– Мы говорим обо мне.