Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 147 (всего у книги 249 страниц)

Глава 7

– Надеюсь, этого не случится. – Она помолчала. – Я не судья и не возьмусь судить, виновны вы или нет. Хочется верить, что нет. Однако, зная, как с вами обошлись, если понадобится, я помогу вам составить прошение о помиловании и прослежу, чтобы оно попало в руки императрицы. Она славится умом и добротой.

Внутри разлилось тепло.

– Спасибо. Надеюсь, это не понадобится.

– Я тоже на это надеюсь.

Я подала ей чистое полотенце и миску. Чтобы не смущать, отвернулась, разводя теплую воду.

– Может быть, не искать ткань, а перенести графиню сюда? – спросила я.

Конечно, мне попадалась в сарае мешковина, но пыльная и пропахшая мышами. Не хватало еще вместе с ней заразу притащить.

– В кухню? Она скажет, что с ней обращаются как с нищенкой, – хихикнула Анастасия за моей спиной.

Так. Еще один пробел, и спасибо ей, что спасла меня от неловкости. Значит, придется собрать все полотенца из буфета в столовой. И там же накрыть на стол. Хорошо, что я нашла столовую еще утром, когда искала кухню. И там было довольно чисто – видимо, где-то Глаша справляться успевала, а на что-то не хватало сил. А может, старухе было не все равно, чисто ли в столовой и гостиной, а на кухню она и не заглядывала. Как теперь узнать?

– Схожу за полотенцами, – сказала я.

Когда я вернулась, княгиня уже привела себя в порядок.

– Простите, что доставила вам лишние хлопоты, – сказала она.

– Надо было взять ее с собой. Я люблю детей.

До меня вдруг дошло: в этом мире я вовсе не обязана оставаться бездетной! Вполне возможно, что у меня все получится. Жаль, что проверить это можно будет только одним способом.

– Не уверена, что малышке было бы лучше в дороге. – Анастасия улыбнулась. – Но вы, похоже, действительно любите детей, это заметно по тому, как вы о них говорите.

Я опомнилась, погасила улыбку, которая без моего ведома расплылась до самых ушей. В самом деле, не бежать же проверять прямо сейчас! Я представила, как это бы выглядело, и едва не рассмеялась сама над собой. Подхватила миску с теплой водой и кипу полотенец.

– Пойдемте. Вам понадобится еще какая-нибудь помощь?

– Мне – нет, но Вареньку ваше присутствие, пожалуй, успокаивает.

Мы вернулись наверх. Анастасия принялась за работу. И, наблюдая за ее спокойными, уверенными движениями, выдающими опытного врача, я никак не могла увязать их с внешностью совсем молодой девушки. Не могла же она окончить медицинский в десять лет? Ну в двенадцать. Или в магическом мире люди и старятся по-другому?

Что ж, спрашивать об этом было явно некого. Поживем – увидим.

– Вот и все, – сказала наконец Анастасия. – Если я больше не нужна, разрешите вас покинуть. Степан отвезет меня домой.

– Пообедайте с нами, – предложила я.

– Мне нужно вернуться к малышке. – она смущенно улыбнулась. – У Аленки режутся зубки.

– Понимаю. Тогда я заверну вам с собой, если вы не против. Вам сейчас не стоит голодать.

Извинившись перед остальными, я поспешила вниз. Да уж, с этой лестницей никакой фитнес не нужен, побегай туда-сюда и будешь стройнее тростинки, заодно и от инфаркта убежишь. Сложила в небольшой горшок блины с начинкой, заварила собранные на обратной дороге смородиновые листья в бутылке, ее тоже завернула в ткань. И грелкой послужит, не давая еде быстро остыть, и заварится как следует по дороге. Когда я вышла с узелком к лестнице, Анастасия со Стрельцовым уже стояли внизу.

– Я надеялся, что вы сможете засвидетельствовать записи осмотра комнаты и тела, – услышала я.

– Для этого у вас есть Мария Алексеевна. Она, может быть, и пристрастна, но честна, это знают все.

Стрельцов кивнул. Интересно, будет ли он обыскивать весь дом? В этаком дворце дело может затянуться на несколько дней. Мне-то все равно, заодно хоть узнаю, где тут что, а вот ему и понятым будет морока. Я решила не думать об этом: узнаю по ходу дела. Но вот будет смешно, если окажется, будто убийца зря подкинул мне «улику».

Мы с исправником проводили гостью до просторной коляски. На прощание она обняла меня.

– Рада знакомству, Глафира Андреевна. Помните, что я вам говорила, и не стесняйтесь.

Только когда коляска укатила, я сообразила, что у коновязи остались только лошади приехавших в самом начале, верхом.

– За Марией Алексеевной пришлют экипаж? – спросила я.

– Мария Алексеевна намерена пожить у вас, помочь с похоронами и прочим. И заодно поддержать, – ответил исправник.

Я подобрала отвисшую челюсть.

– А меня кто спросил? – не удержалась я.

– Марья Алексеевна не спрашивает, она делает что считает нужным, – хмыкнул Стрельцов. – Но на вашем месте я бы не отказывался. Люди очень плохо говорят о барышнях, которые живут одни, без родственницы или компаньонки, независимо от возраста. А в вашем случае и с вашей репутацией слишком велика вероятность, что кто-нибудь захочет… – Он замялся, подбирая слова. – Получить вашу благосклонность без вашего согласия.

Отлично, просто отлично. Я вспомнила сальный взгляд управляющего и его шипение «потаскуха!». Уж не пользовался ли он девчонкой по своему усмотрению?

Меня передернуло.

– Простите, Глафира Андреевна. Но я должен был предупредить, видя, что вы сами еще не осознали.

Я стиснула зубы, удерживая ругательство. Предупредительный нашелся! Лучше бы рассказал как дворянка умудрилась настолько загубить свою репутацию, что к ней относятся будто к публичной девке? Впрочем, канва была в целом понятна. «Согрешила», как говорила моя бабушка, с гусаром, которого поминают тут к месту и не к месту, а тот пошел языком трепать. Но все же этого мало, чтобы объявить девушку не способной отвечать за себя и свои поступки, и нервная горячка тоже явно не причина, чтобы «симпатии света» оказались «не на ее стороне».

– Спасибо за предупреждение, – процедила я. – Но как Мария Алексеевна может помешать вашему гипотетическому мерзавцу меня изнасиловать? Не может же она ходить за мной всюду, вплоть до… – Исправник смотрел на меня с таким ошалелым видом, что я поторопилась исправиться: – … комнаты размышлений?

Помогло плохо. Жаль, что я не художник, чтобы увековечить это выражение лица. Исправник изо всех сил старался выглядеть невозмутимым, но справиться с красными пятнами, разлившимися по лицу и шее, не смог.

– Господи помилуй, Глафира Андреевна, что вы несете!

– Вы сами начали этот разговор. И вы – не Варенька, а взрослый мужчина, представитель власти, в конце концов, так зачем жеманиться? Будто вы услышали какие-то новые слова.

– Но барышне…

Мое терпение лопнуло. Плохонькое, правду говоря, в этом теле у меня было терпение.

– Барышень не лупят по щекам поповны. Барышень не пытаются придушить управляющие. Барышням, если уж на то пошло, не намекают, что к ним относятся как к потаскухам и потому любой мерзавец имеет право их… – я удержала современное словечко, – валять как вздумается, и только присутствие взрослой и уважаемой женщины возможно – возможно! – убережет их от насилия! И что изменится, скажи я… – я возвела глаза к небу, состроила постную мину и пропищала: – «Спасибо за предупреждение, ваше сиятельство, но я не понимаю, как Мария Алексеевна способна уберечь меня от дурных намерений со стороны некоторых бесчестных личностей. Она же не сможет стать моей тенью?»

Я ожидала очередного чтения морали, но Стрельцов резко повернулся ко мне. Я машинально вскинула руку, закрываясь – он быстро перехватил мое запястье, а второй рукой приподнял подбородок, тем же жестом, что и доктор, вглядываясь в мою шею.

Но если в исполнении доктора это выглядело профессионально, ничуть меня не смутив, то сейчас я остро – слишком остро ощутила прикосновение мужских рук, дыхание, скользнувшее по щеке теплом, но заставившее кожу покрыться мурашками, как от холода. Я замерла, только сердце заколотилось часто-часто, будто крылья пойманной в силки птицы.

– Нужно немедленно показать вашу шею Ивану Михайловичу.

Сухой официальный голос исправника развеял наваждение. Я мотнула головой, вырываясь, отступила на шаг.

– Он видел. Сказал, что синяков не останется.

– Останутся.

Я пожала плечами.

– Это неважно. Свидетелей не было. Доктор появился, когда я уже смогла справиться с Савелием. Я обожгла его, и Полкан помог.

– Полкан? – переспросил исправник. – Пес, который приблудился? Вы еще попросили Герасима не обижать его.

– У вас хорошая память.

– Должность обязывает, – улыбнулся Стрельцов.

Похоже, заговорив о делах, он пришел в себя. А я, наоборот, начинаю сходить с ума, иначе чем объяснить, что от этой улыбки на миг сбилось дыхание?

Кажется, слишком много потрясений за один день для одной меня. Жаль, что я не умею падать в обмороки.

Исправник снова стал серьезным.

– Почему управляющий напал на вас?

– У меня нет свидетелей, – повторила я. – Он хотел, чтобы я как можно скорее выпроводила вас из дома. Но наверняка уже успел придумать свою версию.

А вот я совершенно забыла поинтересоваться его состоянием. Ожоги, укусы. Как бы на мою голову еще один больной не свалился. Если Вареньке я сочувствовала, то ухаживать за управляющим мне вовсе не хотелось.

– Постараюсь разобраться, – сказал Стрельцов.

– Благодарю.

Мы двинулись к дому. Через несколько шагов Стрельцов негромко сказал:

– Я служил с вашим братом.

Я опустила голову, лихорадочно соображая, что же ответить. Врать глупо и бессмысленно, непременно на чем-нибудь попадусь. Значит, придется говорить правду. По крайней мере, правду с определенной точки зрения.

– Я его не помню, – сказала я, не поднимая глаз.

– Не помните? – Голос Стрельцова стал жестким и холодным, я даже поежилась. – Павла Андреевича, который любил вас? Которого сослали в Скалистый Край? Он вас помнил. И последние его слова были о вас.

Я заставила себя посмотреть в глаза исправнику.

– Не помню. Не «не хочу помнить», а не помню. Ни его. Ни родителей. Ни того гусара, которым меня все попрекают. Ничего до сегодняшнего утра.

– Как удобно, – процедил Стрельцов. – «Каким жестоким дураком я был, жаль, что уже поздно что-то исправить» – вот его последние слова. О вас. А вы… вы просто стираете его из памяти?

Я снова поежилась – теперь от смысла, не тона.

– Я не стираю! Я правда не помню! Первое, что я помню, – тело тетушки с топором в голове. И с тех пор все вокруг намекают на какую-то ужасную историю, но никто не может сказать прямо – что случилось? Когда? Почему? Один обзывает потаскухой, второй говорит, что дворянское собрание было против меня, третья – что со мной обошлись несправедливо…

– И вы хотите, чтобы я поверил в это внезапное беспамятство? – Он смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде читалось такое презрение, что меня передернуло. – Если это способ избежать ответственности за убийство…

– Я не убийца!

– Если вы ничего не помните, то не можете этого знать, – отрезал он. – А учитывая вашу историю…

– Какую историю? – Я почти кричала. – Расскажите мне! Хоть кто-нибудь!

Он помолчал, разглядывая меня, потом покачал головой:

– Если вы надеетесь, что вас спасет повеление императрицы не предавать суду людей, учинивших смертоубийство, повредившись в уме, то лучше не надо. Я видел эти дома для умалишенных. Солома на кирпичном полу, цепи для буйных и капельная машина для излечения. Знаете, холодная вода по капле падает на голову. Говорят, когда-то на востоке это было пыткой. Сейчас… – Он усмехнулся. – С каторги можно выйти, выпросив помилование. Оттуда – никогда.

– Вы так уверены, что я виновна? – устало спросила я. Как ни поверни – все плохо. Либо я убийца и каторга, либо сумасшедшая – и в этом случае все еще хуже. Но…– Тогда зачем это все? Вся эта видимость разбирательства? Зачем вам знать о следах на моей шее… – Показалось мне, или его скулы порозовели? – Или приколачивать ступеньку? Арестуйте убийцу, да и дело с концом. – Я протянула ему руки. – Несите кандалы. Я не побегу.

– Потому, что долг обязывает меня разобраться во всем досконально. И я разберусь. Даже не потому, что должен. Ваш брат был моим другом, хоть его и разжаловали в солдаты. И ради его памяти… – Он отвернулся, глядя куда-то вдаль. – Вы хотите услышать историю?

Во рту пересохло. Я кивнула, хоть исправник и не мог видеть меня.

– Три года назад пятнадцатилетняя барышня сбежала со штаб-ротмистром гусар, стоявшим в их доме, чтобы тайно обвенчаться с ним, потому что родители отвергли его предложение, не поняв их любви. Так она считала. Вероятно, надеялась, что когда она с мужем вернется к ним, родители поверят в их чувства и простят. Она вернулась домой. Через две недели, когда свежеиспеченный муж объявил, что венчание было недействительным. Священник оказался расстригой. Ее отец вызвал негодяя на дуэль и был убит. Гусар скрылся в столице, но там его вызвал брат, оба были ранены. Скандал замять не удалось, но вместо повешения, как полагалось поступить с дуэлянтами, обоих помиловали «человеколюбия ради». Разжаловали и сослали в Скалистый край, где он и погиб. Мать… – Он опустил голову, снова распрямил плечи. – Мать не пережила позора и утраты. Барышня тяжело заболела, и все думали, что и она не задержится на этом свете. Но она выжила, став бледной тенью себя самой.

У меня подкосились ноги, и я медленно опустилась на землю. Бедный ребенок! Кто в пятнадцать не делал глупостей, тот никогда не был живым. А в результате…

– Бродила по дому, глядя в пространство, засыпала где придется и ела, только когда ее заставляли. Твердила о монастыре, но двоюродная бабушка, ставшая ее опекуншей, запретила. Доктор сказал, что барышня не сознает, о чем говорит и что делает, а постриг должен быть осознанным. К тому же старушка надеялась, что ее родственница придет в себя.

Он по-прежнему не смотрел в мою сторону.

– А теперь… Двоюродная бабушка, или тетушка, как она себя называла, мертва. Убита. Барышня утверждает, будто потеряла память. А я должен найти убийцу. И я его найду.

Я закрыла лицо сцепленными руками, чтобы оно не выдало моих настоящих чувств.

– А что тот гусар? – С голосом все же не удалось справиться, и он сорвался.

– Он все еще вам небезразличен?

Я не могла слышать, как он развернулся, но буквально кожей почувствовала, что Стрельцов смотрит на меня сверху вниз.

Я вскинула голову, глядя ему в лицо.

– Я желаю ему сдохнуть! Сдохнуть и оказаться в том же аду, на который он обрек девочку, искренне его полюбившую!

– Вы. Ничего. Не помните. – В его тоне звучала странная смесь торжества и разочарования.

– Я и не помню. – Я взлетела на ноги одним движением, шагнула к исправнику, сжимая кулаки. – Но вы рассказали, и я… Я представила эту девочку. Пятнадцать лет! Она верила в любовь, сказку, а получила… – Голос дрожал от ярости, да и саму меня колотило. – Предательство, смерть родителей, позор! Из-за одного мерзавца, заигравшегося чужими жизнями, и других, которые обвинили не истинного виновника, а жертву, потому что в нее проще всего бросить камень!

– Она могла бы послушать родителей.

– Вы в пятнадцать много слушали родителей?

– Я в пятнадцать поступил в университет. Но я – мужчина. А барышня, не знающая жизни…

Я горько рассмеялась.

– А барышня, не знающая жизни, верит подлецам именно потому, что ее всю жизнь ограждали от реальности. Представьте свою кузину…

На его лице заиграли желваки.

– Вы специально бьете по больному? Вареньку прислали ко мне… – он осекся, явно не желая рассказывать посторонним слишком много.

– Представьте, – продолжала настаивать я. – Если бы ее родители вовремя не отослали ее из столицы и какой-нибудь мерзавец…

– Я убил бы его, не тратя время на вызов.

– И что-то мне подсказывает, что не стали бы сдаваться властям.

– Уничтожить бешеное животное – не преступление.

– Так кто на самом деле виноват в трагедии этой семьи? Я бы сказала «моей» семьи, но… – Я вздохнула. – Я не помню даже имен родителей.

– Андрей Николаевич и Наталья Петровна, – негромко сказал Стрельцов. – А брата…

– Павел. – Я сглотнула вставший в горле комок. – Упокой, Господи, души рабов твоих Андрея, Натальи и Павла.

«И Глафиры», – добавила я про себя.

Я сказала это, не подумав – слишком уж впечатлила меня история, и, только договорив, испугалась: опять что-то сделала не так. Но Стрельцов приложил ладонь к груди, губам и лбу и повторил:

– Со святыми упокой, Господи. – Он помолчал. – Вы совсем не такая, как описывал вас брат… или молва.

Я невесело усмехнулась.

– Догадываюсь, что говорит молва. Репутация.

– Люди бывают жестоки в суждениях… особенно когда дело касается юных барышень.

– Особенно когда те оказываются не послушными тихонями.

– Брат именно так о вас и отзывался. Как о тихой и скромной. Все гадал…

– Как меня угораздило? Наверное, хорошо, что я не помню. Та девочка винила себя. А я просто вижу подлость во всей ее мерзости. И не позволю растоптать мою жизнь.

Ярость схлынула, холодный ветер продул сквозь шаль. Меня снова затрясло – от той усталости и опустошения, что бывает после сильных эмоций.

Стрельцов скинул форменный сюртук, накинул мне на плечи.

– Пойдемте в дом, Глафира Андреевна. Я верю вам. Верю, что вы действительно потеряли память. Но это все усложняет.

– Понимаю.

От кителя пахло кожей, немного лошадью и еще чем-то терпким и свежим, очень мужским. Я поплотнее запахнула полы – почему-то захотелось завернуться в него, в этот запах, будто он мог защитить меня.

– Первое, что закричала сегодня экономка, – «Глашка барыню убила». У меня есть мотив, и не один, а под моим тюфяком лежит окровавленная ткань.

Глава 8

– Даже так?

Я не смотрела на исправника, но будто воочию увидела, как он приподнял бровь. Пожала плечами.

– Кто-то из четверых, живущих в доме, – убийца. Возможно, я, но только полная дура вместо того, чтобы сжечь улику в печке, – а ночью ударили заморозки и печку топили – засунет ее под собственный тюфяк. Смею надеяться, что дурой я никогда не была. – Вспомнила кое-что, и пришлось добавить: – За исключением той истории с гусаром.

– Сейчас вы производите впечатление очень неглупой барышни, – сказал Стрельцов без тени улыбки.

– Спасибо. И тогда получается, что убийца не я, но кто-то очень хочет меня ею назначить. Потому лучше я сама расскажу вам, что, заправляя утром постель, обнаружила залитую кровью ткань, чем кто-нибудь наведет вас на мысль обыскать мою комнату и вы обнаружите «улику».

Он кивнул.

– Вы больше никому об этом не говорили?

Я покачала головой.

– Хорошо, вот и не говорите дальше. И давайте пока оставим эту тему. Вы обещали обед, а убийство – не самая аппетитная тема для застольной беседы.

– Конечно.

Мы уже подошли к дому, я развернулась, чтобы отдать Стрельцову его мундир.

– И все же я бы советовал вам принять предложение Марии Алексеевны. Кто-то убил вашу тетушку. И этот кто-то все еще в доме. Я послал в город за приставом, одним из лучших, но этого может быть недостаточно.

Вот как. Я заколебалась, но все же решила спросить прямо:

– Вы послали за приставом, чтобы он охранял меня как возможную следующую жертву или как подозреваемую?

Стрельцов не стал прятать глаз.

– Пока не будет названо имя убийцы, все, кто был в доме, – подозреваемые. Вам всем придется оставаться в усадьбе до тех пор, пока суд не установит наказание для убийцы.

– В усадьбе? В доме? – уточнила я.

– Ну что вы, я прекрасно понимаю, что это невозможно в данных обстоятельствах. Конечно же, вам нужно будет отлучиться на похороны, да и дела: вам теперь придется самой заниматься всем. Будем считать «домом» пределы ваших земель, но я бы попросил вас, отправляясь за пределы усадьбы, брать в сопровождение Гришина.

Я невесело хмыкнула.

– Которого тут же запишут в мои любовники, учитывая мою репутацию.

Исправник не ответил и взгляда не отвел. Очевидно, что он уже все решил и спорить бесполезно.

– Как долго это будет продолжаться?

– Я же сказал…

– Месяц? Год?

– Суды – дело медленное. От полугода.

Отлично, просто отлично! Мне очень хотелось сказать, что я об этом думаю, но, пожалуй, и без того уже наговорила столько, что лучше бы придержать язык. Впрочем, была в его логике дыра, в которую…

– Вы сказали – один из лучших приставов. Вы готовы посадить в глуши на полгода одного из лучших своих людей? Только для того, чтобы присматривать за мной?

– И Савелием Никитичем. И вашей экономкой.

Я застонала, поняв, что эти двое окажутся надолго ко мне привязаны.

– Я собиралась уволить обоих.

– Ваше право. В таком случае им обоим будет предписано сообщить властям о своем новом месте жительства и регулярно являться для надзора.

– И тогда вы отошлете пристава?

Он покачал головой. Сказал неожиданно мягко:

– Глафира Андреевна, Гришин останется так долго, как я сочту нужным, хотите вы того или нет. Рассматривайте его не как тюремщика, а как охранника. Однако он все же мужчина и, как вы сами заметили, не может сопровождать вас везде. Поэтому хорошо бы, чтобы Марья Алексеевна тоже осталась.

Я обдумала его слова.

– Если мне ничего не угрожает, тогда охрана мне не нужна. Если угрожает – не стоит подвергать опасности других. Пристав – ладно, это его работа, хотя мне от этого только лишние хлопоты. Но Марья Алексеевна…

– Не безумец же преступник! Зачем убивать посторонних?

– Да и меня, получается, незачем. Нужно же на кого-то свалить убийство.

Исправник снова ничего не ответил. Я решила попытаться в последний раз.

– К тому же у меня есть Полкан. И Герасим.

– Почти бездомный невоспитанный пес и немой дворник, – усмехнулся исправник. – Прекрасная защита для барышни, которую сегодня едва не задушили.

– Темните вы, ваше сиятельство, – вздохнула я. – Дыр в вашей логике столько, что стадо медведей пролезет.

– Медведи не ходят стадами, – улыбнулся он.

Я фыркнула:

– От такой жизни и медведи в стадо собьются, и начнут травку жевать.

Ясно, что больше я ничего от него не добьюсь. И, может быть, он и прав. Если уж мне все равно навяжут охранника, лучше пусть в доме будет уважаемая женщина. По крайней мере пока я не найду компаньонку. Правда, как ее искать, я совершенно не имею представления. Как и о многом, многом другом.

– Мне нравится Марья Алексеевна, – призналась я. – Но вы видите, в каком состоянии дом. И у меня совсем нет прислуги, кроме тех двоих. Вы были свидетелем, как они себя ведут…

– И полностью согласен с вашим намерением рассчитать их. Разберетесь с делами и наймете нормальную прислугу.

Легко сказать «рассчитать» – но я так и не знаю, грамотна ли. Тот проблеск понимания, что случился в гостиной, случайность или закономерность? И как в таком случае прикажете проверять счета? А потом – как выставить эту парочку? Управляющий совсем страх потерял.

Снова поколебавшись, я все же решилась.

– Могу я попросить вашей помощи как представителя власти? Я хотела бы, чтобы эти двое передали мне дела под вашим контролем. Если вы не возражаете, конечно.

– Почему нет? – пожал он плечами. – В конце концов, в мои обязанности входит надзор за порядком в уезде и исполнением законов. К тому же как уездный исправник я обязан проявлять «доброхотство и человеколюбие к народу». – В его голосе промелькнула легкая ирония. – Так что я помогу вам с приемом дел и расчетом прислуги. Тем более что это часть расследования. Может, старушку убили, когда она обнаружила, что ее обкрадывали. Точнее, вас.

На душе потеплело. Я даже сама удивилась своей реакции: оказывается, мне действительно было очень важно, согласится ли исправник.

Или я ищу повод задержать его в доме подольше?

Эта мысль напугала меня не на шутку. Нет. Просто он – один из немногих знакомых, да и жалко было бы разочароваться.

– Глафира Андреевна?

– Простите, – очнулась я. Щеки налились горячей тяжестью. – Я задумалась.

Не к месту добавила:

– Спасибо.

Да что такое со мной творится, веду себя не умнее Вареньки!

У Стрельцова хватило такта не заметить моего смущения.

– Что до Марии Алексеевны – позвольте ей самой решать, готова ли она обходиться без прислуги и жить в таких условиях. Почему-то я думаю, что они ее не смутят. И спасибо за приглашение к обеду. Я уверен, он скрасит те неприятные обязанности, которые нам предстоят. – Он открыл передо мной дверь, пропуская в дом. Спросил: – Глафира Андреевна, вас не затруднит позаботиться о сотском? Я бы не хотел отпускать его, пока не приедет пристав, но нельзя же заставлять человека поститься.

– Я уже покормила его.

– Благодарю.

Я думала, что доктор будет наверху, с Варенькой, но он обнаружился у подножия лестницы.

– Проведал нашего пострадавшего, – пояснил он, прежде чем я открыла рот.

– Как он? – спросила я.

– Что случилось? – одновременно со мной встревожился исправник.

– Савелий Никитич поссорился с Глафирой Андреевной, – сказал доктор. – Свидетелем начала ссоры я не был и ее причины не знаю. Итог – те следы, что вы, несомненно, уже заметили на шее нашей хозяйки.

Я механически потерла горло под взглядами обоих мужчин. Доктор продолжал рассказывать:

– У приказчика – несколько укусов мягких тканей спины и предплечья, без повреждения мышц, и два ожога… Отпечатки рук Глафиры Андреевны, насколько я могу судить. Анастасия Павловна квалифицировала бы их как ожоги второй-третьей степени.

– Мне это ни о чем не говорит.

– Понимаю. Описание повреждений я уже изложил письменно – и тех, что обнаружил на шее барышни, тоже. Ознакомитесь, как будет время, и сделаете выводы.

Стрельцов потер лоб.

– Час от часу не легче. Теперь еще и разбирайся, кто на кого напал.

Я не удержалась от ехидства:

– Ну конечно же, я. Сперва ночью тюкнула тетушку топором, потом выманила достопочтенного управляющего из комнаты, где вы велели ему сидеть, и обожгла, одновременно натравив пса…

– На вашем месте я бы так не шутил, – перебил меня исправник таким тоном, что шутить мне и в самом деле сразу же расхотелось.

– Думаю, вы сможете расспросить пострадавших и разобраться, – примиряюще заметил доктор. – Тем более что повреждения у обоих не угрожают ни здоровью, ни жизни.

– Если пес не бешеный, – покачал Стрельцов.

– Не бешеный. Он пил, – сказала я.

– Значит, Савелий Никитич выздоровеет, если не станет пренебрегать моими рекомендациями, – заключил доктор.

– Давайте обсудим это после обеда. – Честно говоря, я уже устала от разговоров и снова захотела есть. – Как уже заметил Кирилл Аркадьевич, болезни, смерти и прочие пакости – не лучшая тема для застольной беседы. Предлагаю немного от них отдохнуть.

Я начала подниматься по лестнице, мужчины за мной.

– И вы представляете, милостивая государыня, они решили, будто могут просто взять и сломать мне жизнь! – донесся сверху звонкий голос Вареньки. – Родительская воля, конечно, священна, но помилуйте, разве они помнят, каково это – любить? Ведь в старости чувства – это что-то давнее, смешное, напрочь забытое. Осталась лишь привычка и скука…

Я закрыла рот ладонью, пряча улыбку. Сколько лет родителям этой девицы? Сорок, а то и меньше? Действительно, какие любови в таком древнем возрасте!

– Они говорят, я ребенок, – продолжала разоряться Варенька. – Но я уже совсем взрослая! Неужели человек в пятнадцать лет не способен понять свое сердце?

– Одна уже поняла, – буркнула я себе под нос. Губы Стрельцова сжались в тонкую линию.

– Все мы были молоды, душа моя, и все мы не соглашались с родителями, – мягко произнесла Мария Алексеевна.

– Ах, если бы только родители! Но Кирилл! Кирилл, который всегда понимал меня с полуслова и покрывал мои шалости! Согласился с ними, даже не поговорив со мной! Видимо, служба так меняет человека, он стал тюремщиком не только по обязанностям, но и в душе!

Я приподняла бровь, вопросительно глядя на исправника. Потянулась к двери. Он опередил меня, распахнув ее.

– Прошу вас, Глафира Андреевна.

Я думала, Варенька смутится, поняв, что ее слышали. Но она обернулась навстречу нам и заявила, в упор глядя на брата:

– А теперь завез меня в несусветную глушь, куда даже почта не ходит!

Стрельцов открыл рот, но его перебили.

– Вот что, голубушка. А не погостить ли вам у Глафиры Андреевны? – Голос Марьи Алексеевны прозвучал одновременно добродушно и властно. – С вашей ногой пускаться в дорогу – сущее безумие.

– Здесь? В этом ужасном доме, где произошло убийство? – Варенька округлила глаза. – Я поняла, вы с ними заодно! – Она попыталась вскочить, но тут же со стоном упала на диван. – Вы ничего не добьетесь. Пусть в этой глуши пройдут мои лучшие годы, я все равно не откажусь от своей любви!

– Полноте, голубушка. Речь идет о вашем здоровье, а не о ваших сердечных делах. – Женщина обернулась ко мне. – Вы ведь не откажете нам в гостеприимстве, Глафира Андреевна?

От такой бесцеремонности я лишилась дара речи. А Стрельцов, видимо, чтобы добить меня окончательно, сказал:

– Это было бы очень любезно с вашей стороны. Верхом кузина ехать не сможет, с ее ногой, а дороги… – Он развел руками, выразительно глядя на доктора.

– Свежий воздух и новые впечатления, несомненно, пойдут на пользу Варваре Николаевне и ускорят заживление, – поддакнул тот.

– Да вы сговорились! – вскинулась девушка.

Я бы сказала то же самое, если бы могла произнести хоть пару слов – как назло, в голову не лезло ничего кроме ругательств. Возмущенно посмотрела на старую нахалку – и встретила очень внимательный взгляд выцветших от возраста глаз. Под этим взглядом я опомнилась. Даже если наплевать на гипотетических «желающих» на меня покуситься, мне нужна помощь. Я ничего не знаю об этом мире и его правилах. Да я даже не знаю, как и где похоронить старуху! Конечно, могилу-то я выкопаю, если придется, но как бы это не сочли попыткой скрыть преступление. Мне нужна информация. Мне нужно принять дела у экономки и управляющего, а для этого – не поссориться с исправником раньше времени. Он, очевидно, хочет развязать себе руки, повесив капризную родственницу на меня. На миг мне стало жаль эту дуреху, хоть и ясно было, что возни с ней не оберешься.

А Марья Алексеевна? Будет ли от нее польза или только новые хлопоты? Что ж, не проверишь – не узнаешь.

– Я всегда рада гостям, – нашлась я наконец. – Однако едва ли я могу создать графине и вам, Марья Алексеевна, те условия, к которым вы привыкли.

Может, она сама сбежит, поняв, что заботиться о себе придется самостоятельно. Я со всем не справлюсь, даже если очень захочу. А я не захочу.

– Экие пустяки, – махнула рукой она. – Гостю важна хозяйская честь, а не достаток. Не бери в голову, Глашенька, я ко всему привычная. Помню, когда мы с покойным моим Павлом Дмитриевичем в Дулесовской крепости оказались… Там бунтовщики всех перебили, а меня спасли соленые огурцы: в погребе пряталась, в бочке. Две недели там сидела, пока Павел Дмитриевич, тогда еще поручик, с отрядом не появился. А после нам пришлось через леса пробираться, по весенней распутице. Пришлось самой о себе заботиться. Барышню-то, конечно, все берегли как могли, да не будешь же денщику свои панталоны совать?