Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 155 (всего у книги 249 страниц)

Глава 20

Я думала, Прасковья давно ушла, сменившись, но она поджидала меня около черного крыльца.

– Тебя покормили? – спросила я, запоздало вспомнив, что не дала Герасиму инструкций на этот счет.

– Да, благодарствую. – Она поклонилась. – Барыня, дозвольте спросить.

– Говори.

– В доме-то у вас, я смотрю, господ много, а работников один дворник. Ежели вы не против, я бы дочку младшую прислала. За змейку в день.

– Еще я детей не эксплу… не нанимала! – возмутилась я.

– Да какой же она ребенок? Четырнадцать минуло. Как барышня, ваша гостья – старшенькие мои к этим годам давно в людях работали. Вы не думайте, барыня, Стешка не белоручка какая, сызмальства при доме и при скотине. И постирает вам, и дом вымоет, и сготовит, ежели прикажете. Правда, не по-господски, но она смекалистая, глядишь, и научится, если будет кому учить.

Я заколебалась. С одной стороны, женщина права: сейчас на одного с сошкой семеро с ложкой. Марья Алексеевна, конечно, не чуралась черной работы, однако ее чересчур много в таком запущенном доме. И все же подросток…

Открывшаяся дверь сбила меня с мысли. Прасковья поклонилась Марье Алексеевне.

– А где Варенька? – спросила генеральша. – Я ее хотела за письма усадить.

– Какие письма? – не поняла я.

Она всплеснула руками.

– Память у тебя девичья! Соседям, о смерти Граппы. Когда похороны, когда поминки.

Вот и еще одна забота. Конечно, Варенька вернется с пруда и, может быть, даже в охотку возьмется за письма, всё занятие. Но кто гарантирует, что не появится других дел? Стирка стоит с вечера, посуду я с утра тоже не помыла. Да взять хотя бы комнату управляющего: надо разобрать вещи после пожара, что цело – постирать и вычистить, бесповоротно испорченное – выбросить, оценить масштабы ремонта… Не исправника же пристраивать отдирать обгорелые доски и приколачивать свежие?

– Не думаю, что стоит оповещать соседей, учитывая все обстоятельства, – негромко сказал Стрельцов. – Слухи наверняка уже разошлись, однако гостей нет.

– Именно поэтому, – с нажимом произнесла генеральша, – и нужно оповестить. Причем хорошо бы, чтобы и сама Глаша написала, и мы с графиней руку приложили. Не будь Анастасия Павловна занята малышкой, я и ее бы попросила замолвить за Глашу словечко.

Стрельцов задумчиво покосился на замершую столбом Прасковью, будто прикидывая, о чем при ней можно говорить, а о чем не стоит.

– С вашего позволения, господа, – сказала я.

Пожалуй, мои дела нужно обсуждать без свидетелей. Если я правильно поняла намек исправника, как только вести о смерти тетки разлетелись по соседям, те должны были приехать ко мне с соболезнованиями, но не приехали. Что с этим делать – и нужно ли с этим что-то делать?

Наверное, нужно. Неприкасаемой вести дела труднее. А у меня и без того хватает проблем, незачем усугублять их.

Но сперва – отпустить крестьянку.

– Так что ты там говорила про дочку?

– Вы не беспокойтесь, барыня, моя Стеша честная. Нос совать, куда не просят, не станет и болтать не будет о том, что у вас в доме да как.

Как будто без нее болтать некому!

– Говоришь, другие в ее возрасте уже давно в людях работали? – переспросила я, все еще раздумывая.

– Да, годков с восьми. Я и Стешу хотела рядчику отдать, два года назад, да отказался, дескать, рябая, никто не возьмет.

– Что?

Надеюсь, я поняла неправильно.

– Девчонок-то в модные лавки пристраивают да в магазины. Там барыням надобно, чтобы приятно посмотреть было, чтобы уродство в глаза не лезло, – заторопилась Прасковья. – Рябых не надобно. А вам ведь, барыня, все равно, кто полы моет? Она и в платок замотаться может, чтобы взор ваш не оскорблять.

– Рядчики собирают детей из бедных семей и везут в столицу, – негромко пояснил Стрельцов. – Там всегда работники нужны. В лавках, на фабриках. С крестьян ничего не берут, берут с нанимателей по пять-десять отрубов. Конечно, всем хочется надеяться, что их ребенок будет пристроен как следует.

Он опять покосился на Прасковью, и я поняла, о чем он недоговаривает.

– Присылай свою дочку, – решилась я. – И, может, кто еще найдется из девушек. Работы много.

Прасковья, поклонившись, собралась уходить.

– Погоди, – окликнула ее Марья Алексеевна. – Ты сама откуда будешь, из Чернушек или Воробьева?

– Из Чернушек, барыня.

– Тогда заверни в Воробьево да пришли оттуда пяток парнишек пошустрее. На почтовую станцию с письмами сбегать да по соседским усадьбам.

Из складок платья генеральши появилась медная монетка, перекочевала в руку женщины.

– Как прикажете, барыня.

Я смотрела ей вслед и никак не могла прогнать из головы закрутившуюся там мысль.

– Всем хочется надеяться, что их ребенок будет пристроен как следует, – повторила я. – Но на самом деле все решает рядчик, верно?

– И наниматель, – кивнул Стрельцов.

– Оспины не мешают работать на фабрике. Получается, тот рядчик собирал девчонок… – Если я скажу «бордель», меня снова обвинят в развращенности?

– Не стоит об этом, – покачал головой исправник.

Марья Алексеевна вздохнула.

– Да чего уж там. Барышне, конечно, знать такие вещи незачем, да только сделанного назад не воротишь.

– Закон…

– Не смеши меня, граф. Воров каторга не останавливает, а распутников шесть дней исправительного дома остановят?

– В Больших Комарах ничего подобного нет, – твердо сказал Стрельцов.

Генеральша грустно покачала головой.

– В Больших Комарах нет, а может, просто тебе донести некому.

– Есть кому, – так же твердо сказал он. – И я сложа руки не сижу.

– Коли так, честь тебе и хвала. Однако в столице – есть, как бы государыня императрица наша Мария Васильевна ни стремилась искоренить непотребство. Да не только в столице. И ты, Глаша, все правильно поняла. Когда защитить некому, чего только не случается. Да что далеко ходить, на себя посмотри. – Она махнула рукой. – И выбрось это из головы!

– Что? – не поняла я.

– По твоему лицу вижу, хочешь всех сирых и убогих под крыло взять. Доброе сердце – это хорошо, да только в одной усадьбе всех бедных детишек со всего мира, и даже с нашего уезда, не пристроишь. Тут всем миром браться надо, а на деле десяток-другой дворян в уезде стараются своим подопечным жизнь облегчить, остальным господам хоть трава не расти.

– Но хоть что-то можно сделать! – возразила я.

– Коли надорвешься, ничего не сделаешь. Что работницу взяла – хорошо, и что других позвала – ладно, все самой спину не гнуть. Да только помни, что змейки в твоем кошеле не бесконечные.

Я кивнула. Осознавать это было горько – как в моем мире помнить, что я не могу забрать с улицы всех бездомных щенков.

– Да ты на себя посмотри, прежде чем о других думать, – вернула меня генеральша на грешную землю. – Граф прав: хоть кто-то уже должен был наведаться, даже письма не дождавшись. С соболезнованиями да со свежими сплетнями. Именно поэтому написать соседям нужно. Помнишь, что я про приличия говорила?

– Если я этого не сделаю, то подтвержу плохое мнение о себе, – согласилась я. – Но и бесполезной работой мне заниматься не хочется.

– Она не бесполезная. Ты покажешь, что, несмотря на все несчастья и прошлые ошибки, ведешь себя как полагается благородной девице твоего круга. Сделаешь все как положено – и те, кто колеблется, решат, что ты достойна уважения и поддержки.

– Я был не прав, Марья Алексеевна говорит верно, – сказал Стрельцов. – В вашем положении каждый доброжелатель на счету.

– Помяни мое слово, кто-то из этих соседей еще может встать между тобой и бедой, когда потребуется.

Я вспомнила милую княгиню Северскую и ее предложение помощи. На душе потеплело.

– Дай бог, чтобы это не понадобилось.

– Дай-то бог, – согласилась генеральша. – Однако на него надейся, да и сама не плошай. Что ж, если на стирку и посуду работница найдется, пойдем мы с тобой, Глаша, письма писать.

– Я собирался передать бумаги.

– Подождут бумаги. Оба прохиндея сбежали, так что обкрадывать Глашу пока некому. Похороны же ждать не будут. Так что давай, граф, садись с нами письма писать, раз кузина твоя нам ужин добывает.

Стрельцов фыркнул, видимо, не особо надеясь на добычливость кузины, однако спорить не стал.

Мы устроились в гостиной. Стрельцов, явно поднаторевший в эпистолах, начал бодро строчить. Я попыталась подглядеть в его листах, но то ли Глаша не умела читать вверх ногами, то ли я еще недостаточно освоилась с местной письменностью. Марья Алексеевна встала у меня за плечом.

– Пиши. ' Милостивая государыня! Горестно мне лишиться моей благодетельницы, двоюродной тетушки Агриппины Тимофеевны, но я лишилась ее. Я печалюсь, может, даже более чем должно, о такой потере. Она прожила близ восьмидесяти лет. Дух ее не был в упадке, и жизнь еще не стала ей в тягость, и я надеялась на долгие годы жизни ее. Однако господь рассудил иначе, и с Его попущения земной путь моей дорогой тетушки окончен для счастья в ином мире.

Отпевание состоится завтра, в два часа пополудни, в церкви деревни Воробьево. По завершении похорон покорнейше прошу почтить память усопшей присутствием на поминальной трапезе в Липках.

Я уверена, милостивая государыня, что и вы, как и я, будете тужить о потере Агриппины Тимофеевны.

Ваша преданная слуга Глафира Андреевна Верховская.

12 дня травня месяца года от сотворения мира 7318

Липки'.

Да уж, без подсказки я бы точно опозорилась.

Марья Алексеевна склонилась над столом, чиркнув пером, и положила передо мной бумажный лист со списком.

– Вот по нему и продолжай.

Я пробежала взглядом имена.

– Отдельные письма и мужу, и жене?

– Конечно. Некоторые супруги и видятся-то только в свете.

Пожалуй, не стану углубляться в столь высокие отношения. Тем более что мне в ближайшем будущем замужество точно не грозит.

Марья Алексеевна грузно опустилась на стул и тоже заскрипела пером по бумаге. В воцарившейся тишине топот копыт с улицы заставил меня вздрогнуть.

– Кого еще там несет? – пробурчала я.

– Кого бы ни принесло, а надо встречать, – заметила Марья Алексеевна.

Я поднялась из-за стола.

– Не спеши, не спеши. – Она ухватила меня за локоть. – У тебя-то ноги молодые, резвые, а я не угонюсь.

– Да я и не хочу вас гонять.

– Не узнаешь кого из соседей, хлопот не оберешься. Глядишь, и подскажу чего.

Я не стала спорить. Когда мы спустились, у парадного входа стояла коляска. Из нее выскочил – пожалуй, слишком шустро для своих средних лет – мужчина в синем мундире с красными обшлагами и воротником. Второй мужчина, лет тридцати, с красивым, но чересчур жестким, словно вырубленным из камня лицом, тоже спустился сам.

– Князь Северский, Виктор Александрович, – шепнула Марья Алексеевна.

– Муж Анастасии Павловны? – уточнила я.

– Он самый.

И председатель дворянского совета, если я правильно помню. Вчера мне довелось услышать слишком много нового, и в голове все перемешалось. Я украдкой вытерла вспотевшие ладони о юбку. Как бы не опозориться. Добавлю еще одно пятно на репутации – полбеды, но если какая-нибудь моя ошибка напомнит князю о том, что Глаша была признана недееспособной, то шиш мне, а не пасека. Хорошо, если в психушку не упекут, присматривать-то больше некому.

Третьим в коляске был Иван Михайлович, который со словами благодарности оперся на протянутую первым руку. А его-то что принесло – ведь вчера только предупреждал, что вернется не раньше чем через пару недель!

Марья Алексеевна пихнула меня в бок, я натянула на лицо улыбку и двинулась навстречу гостям.

Князь Северский, улыбнувшись, поклонился Марье Алексеевне.

– Рад видеть вас в добром здравии.

– И я рада, Виктор Александрович. – Она кивнула так, будто королева приветствовала подданного. – Супруга ваша давеча навещала нас. Жаль, что сегодня она не смогла приехать.

При упоминании жены лицо князя на миг смягчилось. Он повернулся ко мне, опять поклонился.

– Глафира Андреевна, позвольте выразить вам соболезнования по поводу кончины вашей тетушки.

– Благодарю вас, ваше сиятельство. – Я присела, позволив телу поступать, как оно сочтет нужным. – Ваш визит – большая честь.

– Светлость, – едва слышно шепнула Марья Алексеевна. – Князь – светлейший.

Я смутилась, но Северский улыбнулся, будто не заметив мою оплошность.

Доктор тоже поклонился сперва генеральше, потом мне.

– Рад видеть прекрасных дам в добром здравии.

– Вашими заботами, Иван Михайлович.

Я снова изобразила реверанс. Глянула на мужчину в форме, но тот топтался у повозки, не торопясь подходить. Похоже, он не одного статуса с этими двумя. В голове само собой начало выстраиваться нечто вроде иерархии. Самый знатный сейчас, получается, князь, потом граф Стрельцов с кузиной. Дальше мы с Марьей Алексеевной, но она, будучи равной мне по титулу, старше годами, а значит, тоже выше на воображаемой лестнице. Как и Иван Михайлович. А тот, что мнется у коляски, выходит, вовсе не дворянин.

– Я сегодня решил послужить курьером, – снова улыбнулся князь. – Привез вещи Кирилла Аркадьевича и его очаровательной кузины. А заодно Гришина, пристава.

Он указал на мужчину в форме. Тот поклонился. Я ответила коротким кивком.

– Кирилл Аркадьевич упоминал о вас.

– Благодарствую, ваше благородие.

Я не слишком поняла, за что меня благодарят, потому что князь продолжил говорить:

– Гришин проезжал мимо нашей усадьбы, и я подумал, что можно задержать его ненадолго, чтобы вам не принимать гостей весь день. И, раз уж я все равно выехал из дома, заехал и за доктором: его мнение нам понадобится.

Зачем это князю вдруг понадобилось мнение доктора? Ладно, не на пороге же об этом разговаривать.

– Пойдемте в дом, господа, – запоздало спохватилась я.

Марья Алексеевна легонько толкнула меня локтем в бок. Сообразив, я обратилась к Гришину.

– Ступайте на задний двор. Найдите там Герасима, дворника, он немой, но все понимает. Скажите, что я велела расположить вас и накормить с дороги.

Где расположить, я пока сама не знала. В людской, как сотского? Или приставу нужна будет отдельная комната как лицу официальному? Наверное, придется положиться на сообразительность дворника. Или потом потихоньку спросить у Стрельцова, как обращаться с его подчиненным.

– И передайте, чтобы он забрал вещи господ из коляски, – закончила я.

– Как прикажете, ваше благородие, – отчеканил пристав.

Мы зашли в дом. Светлая ступенька выделялась на фоне остальных. Князь задержал на ней взгляд.

– Вы изменились, Глафира Андреевна. Очень рад этому. Последняя наша встреча оставила тягостное впечатление.

– Пришлось измениться. Теперь я сама за себя, и не на кого переложить повседневные заботы, чтобы утопать в скорби.

Северский продолжал внимательно на меня смотреть, и я добавила:

– Как ни грустно это признавать, понадобилось еще одно сильное потрясение, чтобы отвлечь меня от тоски. Смерть тетушки заставила меня на многое посмотреть по-другому.

Правду говоря, не тетушки, а моя собственная, но князю об этом знать совершенно незачем. Да и остальным тоже.

– Жаль, что вам довелось увидеть то зрелище, – вставил Иван Михайлович.

– Я не жалею. – Я поежилась: вчерашняя картина против воли встала перед глазами.

Вчера у меня хватало и других потрясений, чтобы не думать о ней, сегодня воспоминание вызвало дрожь, хотя, казалось бы, пора успокоиться и забыть.

– Это было ужасно, но я поняла, сколь скоротечна жизнь. Пока я отворачивалась от всего мира, горюя по умершим и обвиняя себя в их смерти, рядом со мной был живой человек, которому, наверное, тоже нужны были мое тепло и забота.

Не думаю, что они сильно изменили бы Агриппину, зрелый человек со сложившимся характером – не приблудный пес. И вряд ли у Глаши были силы хоть на что-то, только кое-как тянуть опостылевшую лямку жизни. Однако мне нужно было объяснить перемены, и это объяснение было самым подходящим.

– Но я смогла осознать это, только потеряв ее. Сейчас я продолжаю скорбеть о моих почивших родственниках, но намерена помнить и о живых, что рядом со мной, пусть они не моя родня по крови. Марья Алексеевна – моя спасительница.

– Пустое, Глаша, – отмахнулась она. – Я ничего особенного не сделала.

– Позвольте мне самой об этом судить. Исправник тоже очень мне помог, а Варенька просто очаровательна. К слову, ваша светлость, передайте и вашей прелестной супруге мою благодарность. Она очень поддержала меня вчера.

– Непременно, – кивнул князь.

Когда мы вошли в гостиную, Стрельцов поднялся, раскланиваясь с остальными. Марья Алексеевна жестом вдовствующей королевы велела всем рассаживаться.

– Я сейчас принесу чай, – сказала она.

Я подскочила, осознав, что, пока она ходит за чаем, мне придется самой поддерживать разговор, развлекая всю эту толпу.

– Ничего, ничего, в моем возрасте полезно двигаться.

Я не сдержала улыбку, вспомнив, как она же буквально три минуты назад жаловалась на то, что слишком стара, чтобы за мной поспевать.

– А где Варвара Николаевна? – поинтересовался доктор.

Я поймала предостерегающий взгляд Стрельцова.

– Она гуляет. Варваре Николаевне очень понравился парк, и она с радостью выполняет ваши указания о том, чтобы больше двигаться.

– Вот уж не думал, что найду в ней такую благодарную пациентку.

– И совершенно зря. Она очень быстро освоилась с костылями и ни минуты не сидит на одном месте.

– Похоже, воздух Липок стал благотворно влиять на барышень. – Князь снова улыбнулся, но глаза его оставались серьезными.

Я развела руками, не зная, что ответить. Впрочем, Северский и не ждал ответа.

– Кирилл Аркадьевич, как продвигается ваше расследование?

– У меня есть несколько версий, но пока я не остановился ни на одной.

– В какой-то из этих версий фигурирует Глафира Андреевна?

Исправник с улыбкой покачал головой.

– При всем уважении, ваша светлость, свои измышления я придержу до тех пор, пока не придет пора арестовывать предполагаемого убийцу.

Северский потер лоб.

– Пожалуй, вы правы. В любом случае установление виновного и суд – дело небыстрое, а решать нужно сейчас. Глафира Андреевна, заключение о вашей неспособности отвечать за собственные поступки было сделано официально. Если следовать ему, после гибели вашей тетушки вам следовало назначить опекуна еще вчера. Поэтому я и попросил Ивана Михайловича приехать. Необходимо знать, нужен ли вам опекун или вы вполне в состоянии распоряжаться своей жизнью и своим имуществом.

Глава 21

Я похолодела.

– Прямо сейчас?

– К чему тянуть? – вопросом на вопрос ответил князь. – Разве вам самой не хочется стать полноправной хозяйкой своих земель, а заодно убедить всех сомневающихся в вашем здравом уме?

– Глафира Андреевна, вам нехорошо? Вы так побледнели! – вмешался Стрельцов.

Я пролепетала:

– Нет, все в порядке. Просто не ожидала…

– Если вы опасаетесь… злоупотреблений со стороны доктора, я побуду свидетелем как председатель дворянского собрания, а вторым свидетелем мы попросим быть Кирилла Аркадьевича как представителя власти. Надеюсь, вы успели убедиться в его честности.

– Да, – через силу улыбнулась я.

Что же мне делать? Соглашаться нельзя, но и отказываться тоже. Мне совершенно не нужны никакие опекуны!

– Я пообщался с Глафирой Андреевной около суток, и мне она кажется весьма здравомыслящей барышней, – сказал исправник. – Когда я допрашивал ее по поводу убийства, Глафира Андреевна вела себя сдержанно и хладнокровно, как и подобает даме нашего круга. Однако за вчерашний день на нее свалилось достаточно испытаний, и стоит ли добавлять еще одно?

– По какому это поводу вы Глаше кости перемываете? – донеслось от лестницы. Марья Алексеевна вошла в гостиную с подносом и начала расставлять на столе чайные приборы.

– Обсуждаем, как вернуть Глафире Андреевне дееспособность, – ответил Иван Михайлович. – Необходимо обследование.

Генеральша вскинула брови.

– А чего тут обсуждать? Ты, доктор, с Глашей вчера полдня беседовал, прекрасно видишь, что она в своем уме. Я могу сказать, что она рассуждает куда более здраво, чем иная замужняя дама, вроде Ольги Николаевны.

Показалось мне или при этом имени по лицу исправника пробежала тень?

– Да вон и граф подтвердит. И ты, князь, вполне с Глашей побеседовать можешь. Какие еще обследования?

Князь покачал головой.

– Опекунство госпоже Верховской назначали на дворянском совете по результатам обследования врача. Положим, мы оставим все как есть, Глафира Андреевна начнет вести дела, а потом найдется какой-нибудь желающий оспорить сделки и вытащит на свет божий то письменное заключение и протокол заседания совета. Или еще хуже – несколько лет все будет тихо и спокойно. А потом после меня председателем дворянского совета…

– Да неужели ты собираешься нас бросить, князь? – перебила его Марья Алексеевна.

– Человек предполагает, а господь располагает, – пожал плечами Северский. – Я не переизберусь, и мое место займет кто-нибудь, затаивший недоброе против Глафиры Андреевны. Вспомнит о том, что формально она не имеет права вести дела, и аннулирует все, что она успела сделать за три года.

– А таких много? – полюбопытствовала я. – В смысле, затаивших недоброе?

– Не знаю, однако история ваша в свое время наделала немало шума, как вы понимаете. Некоторым людям необходимо кого-нибудь ненавидеть, и неважно за что.

– И девица с подмоченной репутацией – самый подходящий объект, – мрачно заключила я.

– Я бы все же советовал вам не отказываться от официального заключения, сделанного при свидетелях. Если вам неловко оставаться наедине с тремя мужчинами, давайте пригласим в свидетельницы и Марью Алексеевну. Все соседи ее очень уважают.

– Да я и сама Глашу одну с вами не брошу! – возмутилась генеральша.

– Давайте вообще весь уезд соберем, чтобы ни у кого точно сомнений не осталось, – не удержалась я. Опомнилась. – Простите.

Залпом, будто водку, замахнула кружку чая, закашлялась, обжегшись.

– Не волнуйтесь так, Глафира Андреевна, – мягко сказал Иван Михайлович. – Все это чистая формальность, никто из присутствующих здесь не сомневается в здравости вашего рассудка.

Ничего, сейчас зададут пару вопросов и засомневаются! Я нервно кивнула.

– Как вы себя чувствуете, Глафира Андреевна? – спросил доктор.

– Замечательно, – проворчала я. – Если не считать обожженного языка и бессонной ночи.

– У вас бессонница?

– Я сплю как младенец. Когда некоторые темные личности не пытаются влезть в мой дом, швыряясь нашатырем и огненными шарами.

Доктор и князь встревоженно переглянулись. До меня только сейчас дошло, что собеседование уже началось и такое заявление в самом деле выглядит… странно.

– Ночью в дом действительно пытался проникнуть неизвестный, – вмешался Стрельцов. – Я ранил его, но, к сожалению, разбойник сбежал.

Он в двух словах рассказал, что случилось ночью. Иван Михайлович нахмурился.

– Как врач я обязан проявлять осмотрительность в отношении моих пациентов. Но как житель уезда должен всячески поддерживать закон. Я сообщу вам, если ко мне обратится некто с пулевым ранением, полученным в сроки, позволяющие соотнести эту рану с вашим ночным происшествием.

– Благодарю вас, – кивнул Стрельцов.

– А я предупрежу супругу. Порой она жалостлива не в меру, – сказал князь. – Но вернемся к нашему делу.

– Да, конечно, – Доктор снова обратился ко мне. – Вы знаете, какое сегодня число?

– Двенадцатое травня семь тысяч триста восемнадцатого года от сотворения мира, – оттарабанила я. Зря, что ли, только что написала такую кучу писем?

– Какое время года?

– Весна.

– Кто сейчас на троне?

Что-то такое я недавно слышала. Совсем недавно. Мы стояли во дворе и говорили о борделях…

– Императрица Мария Васильевна, – вспомнила я.

– Государыня императрица Мария Васильевна, – поправил меня князь.

– Да, спасибо.

Интересно, сильно ли эта неточность ухудшила мое положение?

– Понимаете ли вы, зачем необходимо это собеседование? – продолжал Иван Михайлович.

– После гибели моей семьи я перенесла нервную горячку, и доктор решил, что я не отдаю отчета в своих действиях. Возможно, так оно и было, возможно, нет, сейчас мне трудно судить. Вы, Иван Михайлович, как врач, князь Виктор Александрович Северский как председатель дворянского совета и граф Кирилл Аркадьевич Стрельцов как представитель власти… А также Марья Алексеевна Пронская, урожденная Раздорская, дама почтенная и уважаемая среди уездных дворян, хотите убедиться, что я могу отвечать за свои поступки и управлять имуществом.

– А каково ваше имущество?

Я мысленно выругалась.

– Это не самый простой вопрос, господа, – медленно произнесла я. – Признаюсь, до сей поры я не слишком интересовалась делами имения, да и тетушка не торопилась посвящать меня в них. К тому же я подозреваю, что приказчик и экономка обворовывали ее, не просто же так они сбежали, едва господин исправник проявил к ним интерес.

– Кажется, я многое пропустил, уехав вчера, – сказал Иван Михайлович.

Марья Алексеевна всплеснула руками.

– Ох, тут такие страсти творились! Поганец Савелий пожар устроил!

В отличие от сухого изложения фактов Стрельцовым ее рассказ был не слишком связным, зато полным эмоций.

– Пожалуй, я начинаю понимать, почему вам так не хотелось проходить освидетельствование сегодня, – задумчиво произнес Северский. – После такого дня я сам не был бы уверен в собственном рассудке. А вы отлично держитесь.

– Благодарю вас, – кивнула я. – Словом, если вернуться к состоянию моих дел, то пока я не могу ответить, сколько у меня десятин и деревень. И назвать точную сумму годового дохода.

– Это не все заседающие в дворянском совете могут, – усмехнулся князь.

– Как и долгов. Тетушка говорила, будто они остались от родителей, но… – Я развела руками. – Кирилл Аркадьевич собрал все хозяйственные записи для изучения, надеюсь, после того как я их получу и разберу, я смогу исчерпывающе ответить на ваш вопрос.

– Тетушка? – переспросил доктор.

– Вообще-то Агриппина Тихоновна была моей двоюродной бабушкой, но она просила называть себя тетушкой.

– Что с ней сталось?

– Вчера утром я обнаружила ее мертвой. Во лбу торчал топор. Я не врач и не возьмусь судить, погибла ли она от этого удара топором или некто попытался замаскировать другую причину смерти. Насколько я помню, вы, Иван Михайлович, сделали вывод, будто это было убийство. Кирилл Аркадьевич Стрельцов, уездный исправник, – я кивнула в его сторону, – сейчас ведет расследование, чтобы найти убийцу.

– Вы считаете, что справитесь с хозяйством сами?

– Еще один сложный вопрос. – Я покачала головой. – Пожалуй, честность в этом случае будет лучше, чем ложь в надежде произвести впечатление. Не уверена. Как я уже сказала, мне неизвестно полное состояние дел в имении, а не зная этого, как я могу что-то утверждать? За парком есть пасека – я убеждена, что смогу ее восстановить и получить доход достаточный, чтобы прокормить себя. Пока это все, что я смогу сказать точно.

– Вы знаете, как обращаться с пчелами?

– Да. – Я решила не уточнять, откуда у меня эти знания. Чтобы сменить тему, добавила: – Если вернуться к моим финансовым делам… Первый мед, если все пойдет хорошо, я смогу получить через два–два с половиной месяца. До этого тоже нужно будет как-то себя обеспечивать, но, к счастью, мне предложили продать одну ценную вещь.

– Какую? – полюбопытствовал доктор.

– Я выпросила у Глаши эту прелесть. – Марья Алексеевна развернула полы шали. – Чудная, правда? Я обещала шестьсот отрубов.

– Позвольте… – Князь взял в руки край шали, покрутил его, пощупал. – Да, это честная цена, учитывая, что шаль не новая и что шали из Мерлинского имения сбили цены на шали из Агры.

– Благодарю вас, ваша светлость. И вас, Марья Алексеевна.

– Не стоит, милая. Я влюбилась в эту вещицу.

– И она изумительно вам идет, – улыбнулся князь.

– Подлецу все к лицу, – хихикнула генеральша. – На шестьсот отрубов Глаша сможет безбедно прожить год, не то что месяц. Точнее, смогла бы, если бы дом не был в таком состоянии и если бы не долги, масштаб которых неизвестен.

– Вы собираетесь нанять управляющего? – снова повернулся ко мне доктор.

– Я думаю об этом.

– На что вы будете обращать внимание?

– Учитывая печальный опыт Савелия, прежде всего – честность, —начала вслух размышлять я. – Так что я изучу его рекомендации. Хотя у Савелия они тоже наверняка были отличными. Значит, придется требовать, чтобы управляющий вел письменный учет, и досконально все проверять. Второе – знания. Надо, чтобы он разбирался в земледелии, и не просто разбирался, но и не ленился постоянно учиться. При этом чтобы он мог объяснить мне ясно и просто все, что я захочу узнать. Обычно за мудрствованиями прячется тот, кто либо сам плохо понимает, либо сознательно запутывает. Хороший специалист способен понятно рассказать даже ребенку. Или барышне, как в моем случае. Разумеется, чтобы он умел вести счета. И умел общаться с работниками. Не притесняя их, но и не попустительствуя. – Я пожала плечами. – Не уверена, что такой самородок существует в природе и просит за свою работу не целое состояние.

– Мой управляющий таков, как и его отец, и управляющий княгини, – обнадежил меня князь. – Правда, им хорошо платят.

– То, что они существуют, – уже замечательно. Попытаюсь найти кого-то похожего и подумаю, чем я готова поступиться, если идеал окажется мне не по средствам. Впрочем, как я уже говорила, сперва мне нужно выяснить, сколько денег вообще в моем распоряжении. Возможно, максимум моих возможностей – одна уборщица, она же кухарка, и дворник, как было при тетушке.

– Что вы будете делать в таком случае? – спросил Северский.

– Проанализирую основные статьи расходов. Подумаю, какие из них можно сократить. Заколочу большую часть дома, оставив только то, с чем смогу справиться сама. Попытаюсь продать еще одну подобную шаль. Еще попробую сдать свои земли в аренду, если у меня остались свободные после посевной. Сейчас, конечно, уже поздно, зерновые уже высеяли. – Я задумалась, пытаясь припомнить, когда и что садят. – Но, возможно, кому-то не хватит своих земель под лен и гречиху. Еще где-то нужно пасти скот – заодно он удобрит мои будущие поля.

Марья Алексеевна смотрела на меня так, будто я была ее любимой ученицей, с блеском сдавшей экзамен.

– Пожалуй, у меня больше нет вопросов, – сказал Иван Михайлович. – Думаю, все присутствующие сами убедились, что девица Глафира Андреевна Верховская не нуждается в опекуне. Возможно, у моего коллеги были причины объявить ее недееспособной, но сейчас я совершенно их не вижу.

Я медленно выдохнула: оказывается, все это время я дышала не в полную силу.

– Благодарю вас, господа.

– А я и не сомневалась! – воскликнула Марья Алексеевна.

Поставила перед доктором чернильницу – так резко, что я испугалась, как бы всех не забрызгало чернилами, но обошлось.

– Пиши, доктор, бумагу, чтобы на дворянском совете ни один рот не открылся!

Иван Михайлович взялся за перо. Стрельцов, извинившись, отправился встречать своего пристава. Марья Алексеевна поправила шаль, глянула в окно.