Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 181 (всего у книги 249 страниц)

13

Коляска укатила. Открылась и закрылась входная дверь.

– Пойду спрячу, пока Кир не отобрал. – Варенька демонстративно вздохнула. – И почему взрослые порой бывают такими… твердолобыми!

Настя хмыкнула.

– Я не имела в виду присутствующих, – смутилась Варенька. – Но Кир ведет себя…

– Как старший брат, который всерьез беспокоится о тебе, – закончила за нее я.

– Глаша, и ты туда же! – Она закатила глаза. – Я разумный человек и вполне могу составить собственное мнение. И вообще: если эти бумаги могут мне навредить, зачем ты их мне даешь? А если не могут, то и беспокоиться не о чем!

– Я не помню содержания всех этих писем, – призналась я. – И все же знаю, будь там какие-нибудь непристойности, они только испугали бы меня или вызвали отвращение. Так что тебе они вряд ли навредят. Однако твой кузен видел слишком много плохого, и он боится за тебя. Боится и хочет уберечь от беды.

– Да что со мной может случиться!

– То же, что и со мной, например. Заборовский сватался. Мой отец отказал.

– Глаша, просто нечестно с твоей стороны сравнивать этого… гусара и моего Лешеньку!

Ох ты ж, а я надеялась, что она успела подзабыть о нем.

– Лешенька… – Она осеклась, глянув на княгиню, и сменила тему. – Но разве ты начала вспоминать прошлое?

– Не начала. Я прочла это в дневниках батюшки, когда разбирала документы. Он полагал, когда я выйду в свет, сыщутся женихи получше. Но я была уверена, что Заборовский такой единственный и без него я буду несчастна всю жизнь… – Я криво улыбнулась.

На самом деле и этих мыслей я не помнила. Однако вряд ли Глаша отличалась от большинства девушек ее возраста: когда речь заходит о романтике, даже у самых разумных мозги превращаются в кисель.

– Результат тебе известен. Ошибка обошлась слишком дорого, и не мне одной.

– Ох, Глашенька, мне так жаль! – Варенька обняла меня, выронив папку.

– Мне тоже. – И особенно жаль девочку, жизнь которой поломал один мерзавец. – Но я намерена смотреть в будущее, а не оплакивать прошлое до конца своих дней.

– И правильно, – кивнула Настя.

Варенька подняла письма.

– И все же – ты уверена? Это слишком личное.

– Сейчас мне кажется, будто все это происходило не со мной.

Настя едва заметно улыбнулась, и мне захотелось исподтишка погрозить ей кулаком.

– Прочти сама и убедись, какие красивые слова могут прикрывать самую настоящую подлость.

– Мой Лешенька не такой! – Варенька вздернула подбородок. – Но я прочитаю именно для того, чтобы сравнить и убедиться!

Может, и не такой. Может, неведомый Лешенька действительно хороший парень, а неподходящим его сочли из-за недостаточной знатности или бедности. Но ведь не проверить.

Графиня развернулась к двери и ойкнула, едва не столкнувшись с кузеном. Стрельцов вынул папку у нее из рук.

– Я полагаю, Глафира Андреевна права. Вряд ли непристойности могли заставить юную барышню потерять голову настолько, чтобы ослушаться родителей. Однако я считаю, читать любовные письма, адресованные не тебе, не стоит.

– Подслушивать адресованное не тебе тоже не стоит!

– Я не подслушивал, я слышал. Уж так получилось, что я не глухой.

Он развернул папку и начал перебирать листы.

– Говоришь, не стоит читать, а сам! – возмутилась его кузина.

Я хихикнула: «Делай как я говорю, а не как я делаю» в чистом виде. Стрельцов не смутился.

– Удостоверяюсь, что среди любовных писем не спрятали ничего действительно важное. – Будто подтверждая свои слова, он просветил магией и саму папку. Разумеется, ничего не обнаружил.

– Это ваше, Глафира Андреевна.

Я передала письма Вареньке.

– Перед прочтением сжечь.

Та недоуменно моргнула, рассмеялась, распознав шутку, и вприпрыжку выбежала из комнаты. То ли опасалась, что кузен все же отберет добычу, то ли наверстывала неделю вынужденного ограничения подвижности. Стрельцов покачал головой, глядя на меня.

– Позвольте вашей кузине учиться на чужих ошибках, а не набивать собственные шишки, – ответила я на его невысказанный упрек.

– Барышни в этом возрасте не способны учиться на чужих ошибках. Да и молодые люди, пожалуй, тоже. Я бы сказал, что набить собственные шишки – единственный способ по-настоящему усвоить уроки жизни. Только цена бывает слишком высока.

– Именно поэтому я надеюсь, что Варенька сделает выводы из этой истории. В худшем случае письма послужат материалом для ее романа. Тоже польза.

– Надеюсь, она не вложит цитаты из них их в уста графа де Валькура, – неожиданно серьезно сказал Стрельцов. – Прекрасная Эмилия заслуживает действительно искренних слов, а не этой… пошлости.

Я залилась краской. Стрельцов уставился в окно, будто сам пожалел о сказанном.

– Варенька пишет? – нарушила неловкое молчание Настя.

– Да, – с облегчением подхватила тему я. – Правда, еще не определилась с жанром. То ли авантюрный роман, то ли любовный.

– Сложный выбор. – Княгиня рассмеялась. – Надеюсь, когда-нибудь мне удастся его прочесть.

– А я надеюсь, что она передумает его обнародовать, – хмыкнул Стрельцов.

– Думаю, вы слишком строги к ней, а на самом деле все не так плохо.

– Стиль хорош. Что касается сюжета – я бы предпочел нечто более… душеспасительное.

– В пятнадцать-то лет? Вы сами верите в осуществимость вашего желания?

Стрельцов тяжело вздохнул и ничего не ответил.

Когда княгине пришла пора уезжать, я вспомнила, что обещала дать ей мервы – выжимок после вытопки воска.

– Позвольте, я провожу вас, – предложил Стрельцов. – На случай, если некий назойливый тип в очередной раз не понял предупреждения.

Я не стала спорить. Конечно, вряд ли Заборовский уже отправил дам восвояси и засел во дворе, но в сопровождении исправника было спокойнее. Может, он все же сумеет навсегда отвадить гусара. Хотя одного предупреждения вряд ли хватит: этот тип явно из тех, кто, будучи послан по известному адресу, возвращается обратно с сувенирами.

Мы спустились во флигель, где дожидались нянька с малышкой. Аленка радостно загулила, потянувшись к матери.

– Все-таки малыши очаровательны. – Стрельцов улыбнулся Аленке.

– Нечасто встретишь мужчину, который действительно так считает, – сказала Настя.

– В них нет фальши. Ваша дочка рада вас видеть – и смеется. Потом она поймет, что голодна, – и заплачет. Уснет, насытившись, и проснется, довольная жизнью, если животик не заболит. Никакого двойного дна, никаких скрытых смыслов.

– Мне показалось, что вам нравится искать двойное дно и скрытые смыслы, – не удержалась я. – Иначе вы бы не стали переизбираться на должность исправника.

– Отчасти вы правы, Глафира Андреевна, но только отчасти. Поединок умов развлекает, однако хочется, чтобы жизнь состояла не только из поединков.

Я не нашлась, что ответить. А может быть, он и не ждал ответа, а мне лишь почудился намек в его словах. Но раздумывать над этим времени не было. Стрельцов проводил меня в сарай, помог отсыпать в мешок мервы и тут же вынул его у меня из рук.

– Удивительно, Глафира Андреевна. У вас есть мальчишки на побегушках. У вас есть я, готовый услужить, но вы предпочитаете таскать мешки собственноручно. Неужели все мы настолько безнадежны?

Ох, и как же ему объяснить, что дело вовсе не в недоверии – а в том, что я всю жизнь обходилась без прислуги и большую часть жизни рассчитывала исключительно на себя саму?

– После всего, что случилось… в последние годы я поняла, что помощи просить не у кого.

Я вспомнила еще кое-что и чуть не умерла на месте от стыда.

– Кирилл Аркадьевич, я… – Да почему же так сложно порой сказать простое «спасибо»! – Простите, что сразу не поблагодарила вас за то, что выставили Заборовского. Я не привыкла, чтобы меня защищали. Спасибо вам за это.

Он улыбнулся краем рта.

– Я же обещал.

Внутри что-то кольнуло. «Обещал». Если это все, что им движет… Я мысленно выругалась. Разум подсказывал, что лучше бы Стрельцов руководствовался исключительно чувством долга. Опозоренная девица – не пара одному из влиятельнейших мужчин уезда. Сердце, как водится, категорически не соглашалось с разумом.

Он смотрел на меня так, будто ждал какого-то ответа, какой-то подсказки, а я чувствовала себя первоклашкой, пытающейся разобраться в формулах квантовой физики.

– Пойдемте. – В его голосе промелькнуло что-то похожее на разочарование. – Княгиня ждет.

Я вылетела из сарая, будто за мной шел не исправник с мешком восковых выжимок, а амбарник, или овинник, или какая там нечисть должна была жить в сарае с хозяйственными принадлежностями. Потом долго и бестолково – сама от себя не ожидала – объясняла Насте, в каких условиях моли комфортней всего плодиться. Я ждала, что Стрельцов полюбопытствует, с какой целью нам понадобилось разводить вредителей, но он молчал, ограничившись лишь вежливым прощанием с княгиней.

Когда к крыльцу подошла крестьянка, я обрадовалась – впрочем, я бы сейчас и Кошкину обрадовалась. Возраст женщины было трудно определить из-за синяка, заливавшего половину лица. За ее юбку цеплялась девочка лет пяти.

Крестьянка остановилась в паре метров от нас, поклонилась, вслед за ней поклонилась и девочка. Я ждала, когда она обратится ко мне, но обе лишь глядели на меня со смесью страха и надежды.

– Вы желаете выслушать их или велеть гнать восвояси? – поинтересовался Стрельцов.

Я озадаченно посмотрела на него, на женщину. Та поклонилась еще раз.

– Вы что-то хотели? – спросила я.

И крестьянка, и исправник одинаково ошарашенно вытаращились на меня, и я опомнилась.

– Что тебе? Говори, разрешаю.

– Барышня, Степанида сказала, что вы работницу ищете. Она хотела девок позвать, но я так рассудила, раз дел в доме много, вам не девчонки нужны, а баба, крепкая да работящая, чтобы все могла на себе тянуть. Только она вас ослушаться не посмела, так я ее упросила, чтобы дозволила мне самой с вами поговорить, а ежели уж вы откажете, тогда девки придут. Я одна за змейку готова работать, все вам э-ко-но… экономика будет.

– Экономия, – поправила ее я. – Как тебя зовут?

– Матрена, барышня. – Она опять поклонилась, и мне захотелось рявкнуть, чтобы перестала разговаривать со мной как с барыней. Только я и была барыней.

– А ребенок? Куда ты ее пристроишь, если я тебя в дом возьму?

– Позвольте Катьке при мне остаться, – заторопилась женщина. – Вы не подумайте, барышня, я для нее ничего не прошу. Едой своей поделюсь, спать под моей лавкой будет. Она подсобит, если что: в огороде работать может, посуду мыть…

– Еще пятилетки на меня не работали! – возмутилась я.

Женщина бухнулась мне в ноги.

– Барышня, милостивица, не гоните! За еду работать буду, век за вас молиться стану, только позвольте остаться!

– Встань, немедленно! Что у тебя случилось?

Она подскочила, запереминалась с ноги на ногу. По щекам девочки потекли слезы, женщина отвесила ей подзатыльник.

– Не реви, а то барышня прогонит! Тихо будь.

Девчонка торопливо вытерла лицо рукавом и спряталась за юбку матери.

Мне остро захотелось отвесить подзатылок Матрене —такой же, какой достался девочке, с поправкой на размеры.

– Кирилл Аркадьевич, не могли бы вы…

– Барышня, не гоните!

– Расспросить эту женщину и объяснить мне, что происходит.

И правда. Взрослые сейчас заняты в огороде и на полях, потому я и нанимала подростков. И вид этой женщины, и ее согласие работать за кров и пищу говорили: что-то неладно.

Стрельцов кивнул.

– Встань, – жестко сказал он.

Женщина подскочила, и мне показалось, что она тоже сейчас разревется.

– Говори. Где твоя семья, почему ты за еду работать готова?

История оказалась короткой и грустной. Сама Матрена была родом из бедной семьи, приданого никакого, потому и пошла замуж за сироту.

– В бедности, да не в обиде. Ванюшка мой хороший был, работящий и меня жалел…

Да только и полгода после свадьбы не минуло, как его забрали в солдаты. На самом деле жребий выпал сыну старосты, да разве ж такое видано, чтобы староста позволил собственной кровиночке лоб забрить?

Осталась Матрена ни девка, ни мужняя жена, ни вдова на годы, пока не пришло известие, что погиб ее Ванюшка. А потом ее просватали за парня, едва вошедшего в брачный возраст. Отец его так же рассудил, как она сама сегодня. Работы в хозяйстве много, рук не хватает. Значит, нужна не девчонка – баба крепкая да сильная, чтобы все на себе тянула. Ее родители сказали, мол, откажешь – из дома выгоним, пробавляйся как знаешь, не до старости же тебя кормить.

Может, о хозяйстве думал будущий свекор, а может, приглянулась ему вдовушка, хоть и немолодая по деревенским меркам, потому что младшенького он быстро отправил в город на заработки, а сам…

Она замялась. Стрельцов брезгливо поморщился.

– Не договаривай! Глафира Андреевна, не надо вам дальше слушать. Я все понял и с этой мерзостью разберусь.

Я усмехнулась.

– Ничего, я послушаю. Мне не впервой встречаться с мерзостью и грязью, и они не исчезнут, если закрыть на них глаза.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы забыли тот разговор, – сказал Стрельцов. Не дожидаясь моего ответа, добавил: – Больше она ничего не расскажет. Кровосмешение карается плетьми и ссылкой.

Матрена охнула. Открыла было рот, но исправник одернул ее.

– Молчать, пока барыня не спросит. Глафира Андреевна, вы точно хотите взять эту женщину в работницы, учитывая… все обстоятельства?

– Именно учитывая все обстоятельства – хочу, – мрачно хмыкнула я. – Но вы можете отослать из моего дома кузину, если опасаетесь за ее нравственность.

– Грязь не исчезнет, если закрыть на нее глаза, в этом вы правы. Однако я бы не хотел, чтобы Варенька узнала эту историю во всех подробностях.

– Понимаю. – Пожалуй, обещать, что не буду ей рассказывать, не стоит. Я повернулась к Матрене. – Катерина родилась, когда муж еще в городе был?

Стрельцов поджал губы. Женщина понурилась. Все было ясно без слов. Как и то, почему девочка не расплакалась от подзатыльника, а спряталась как могла. В свои невеликие годы она уже успела усвоить: расплачешься, обратишь на себя внимание – будет хуже.

Как она вообще жива до сих пор?

– Только она или еще кого-то из твоих детей нужно принять? – спросила я.

– Глафира Андреевна, напоминаю, что вы не сможете спасти всех, – негромко заметил Стрельцов.

– Я это помню. Но пока – могу хоть кого-то, – так же тихо ответила я. Снова обратилась к Матрене: – Так что?

– Одна она у меня. Троих я скинула.

Стрельцов опять поморщился с видом «барышне не следует этого знать». Но вслух сказал совершенно другое:

– Твой муж, поняв что к чему, мог бы подать жалобу и просить отделиться от отца по решению суда.

Крестьянка вытаращилась на него так, будто ей предложили сбегать до Луны и обратно.

– Кто же на родного отца будет жаловаться, барин? Опять же, суд-то решит, бумагу пришлет, а отеческая воля – вот она, супротив нее не пойдешь.

– Как и против мужа, – хмыкнула я. – Он до сих пор в городе или придет требовать, чтобы жену под его волю вернули?

Отдать я ее не отдам, но нужно знать, к чему быть готовой.

– Да он только радоваться будет. Зазноба у него. Он потому меня и бил, чтобы быстрей подохла. Может, так оно и лучше было бы, да только у Катьки кроме меня никого нет.

Я заставила себя разжать челюсти.

– Кирилл Аркадьевич, что говорит устав благочиния по этому поводу?

– Что муж вправе учить жену любыми методами, – виновато ответил исправник.

– Хорошо. А что он скажет, если я собственноручно пришибу обоих мерзавцев – старого и молодого?

– Что это злоупотребление властью и самосуд. Как исправник…

Женщина охнула и снова бухнулась на колени. Стрельцов будто не заметил этого.

– … я буду вынужден начать разбирательство. Что решит суд – не знаю. Может, вынесет порицание, а может, припомнит вашу болезнь и велит отдать имение под опеку, чтобы избежать ваших злоупотреблений.

– Понятно. Убивать беззащитных – право мужа. Восстановить справедливость – злоупотребление властью. А если я просто велю выдать мужику тысячу плетей…

– Без доказательств злого умысла, скорее всего, суд будет трактовать это как несчастный случай. Однако я бы посоветовал вам не брать грех на душу. Кровосмешение – уголовное преступление, и это мои заботы.

– Помилосердуйте, барин! – взвыла Матрена. – Катька же сиротой останется!

Стрельцов вздохнул.

– Я не имел в виду тебя. Глафира Андреевна, решение за вами.

– Работницы мне действительно нужны, и ребенок не объест, – сказала я. – Но если у этой женщины есть другие варианты действий, расскажите ей. Я бы не хотела, чтобы у меня оставались только потому, что некуда деться.

– Если ты не хочешь оставаться у барышни, можешь попросить убежище в монастыре, – сказал Стрельцов. – Отец Василий похлопочет за тебя. Обязанности там те же, к которым ты привыкла: работа по дому и в огороде. И дочку воспитают в строгости и послушании.

Матрена задумалась – очевидно было, что мысль о монастыре ей раньше в голову не приходила. Я молчала, не собираясь ее торопить. Работницы мне нужны, но речь шла не о моей жизни и о будущем не моего ребенка.

– Степанида говорит, вы добрая и справедливая, – сказала она наконец. – Дозвольте у вас поработать. А там как Господь это дело управит.

14

Войдя в девичью вместе со мной, Матрена поклонилась, Стеша кивнула ей, как старой знакомой, а Акулька с любопытством глянула на новую работницу, вернула поклон и снова уселась за стол. Она где-то раздобыла бумагу и чернила и старательно покрывала листы каракулями. Ничего, чуть побольше практики, и начнет писать нормально.

– С вашего позволения, барышня, я запишу, сколько чего потратила и чего купила, пока не забыла, – сказала Акулька, не отрываясь от бумаги. – А вы потом это в расходную книгу внесете. Батюшка говорил, господа всегда так делают, чтобы не забыть. Это мужик каждую потраченную змейку помнит, а у господ и забот много, и расходов еще больше.

– Батюшка твой дело говорил, и ты молодец, что стараешься как лучше сделать, – кивнула я. – Как закончишь, отдай Марье Алексеевне вместе с теми деньгами, что остались, и скажи ей: барышня просила за всем этим приглядеть, пока у нее самой руки дойдут.

Не говорить же ей вслух, что барышня попросила проверить твою честность. Впрочем, Акулька, кажется, поняла намек и заскрипела пером по бумаге еще усерднее.

Пришлось заглянуть и на кухню, проверить качество продуктов, купленных в деревне, и проинструктировать Стешу насчет ужина и завтрака. Заодно и Матрене рассказала о своих требованиях к чистоте. И что они распространяются на всех в доме, включая ее дочку. В отличие от девочек, она не спорила, только кивала и повторяла «да, барыня». Но и не спрашивала, во что ей переодеться. Боялась, видимо, что погоню.

Надо порыться в сундуках да найти сменную одежду ей и ребенку. Как не вовремя слегла Марья Алексеевна! Попрошу Вареньку, когда закончу экскурсию для новой работницы.

– А вы со Стешей знакомы? – спросила я, когда мы с Матреной вышли во двор.

Тут же спохватилась – конечно, знакомы, они же односельчанки.

– То есть я хотела сказать… вы подруги? Почему она позвала именно тебя, почему захотела помочь, даже рискуя тем, что я рассержусь?

– Так родня мы. Седьмая вода на киселе, однако прабабка Ванюшки моего ее деду теткой приходилась. Дед у нее добрый был, щедрый, пока сам при господах хорошо жил, и мне помогал, и парней своих присылал в поле подсобить. Одной-то без мужика не выдюжить.

Я вспомнила, как Стеша упоминала, будто ее дед был барским егерем. Может, не только о зверье, но и о лесе кому из сыновей рассказывал? Не присмотреться ли мне к этой семье?

– А как дед помер, им самим тяжко пришлось. Тогда уж я им подсобляла чем могла, да, по правде говоря, немногим и могла.

Я отправила Матрену вместе с дочкой на кухню, велев поесть и приниматься за стирку. Стеша окликнула меня.

– Барышня, дозвольте вас попросить. – Она опустила глаза. – Дозвольте, как и парням, грамоте учиться.

Я ответила не сразу. С одной стороны, мне хотелось ее поддержать. С другой – я помнила утренний разговор и ее недавние сомнения, мол, барская это блажь, грамота, а ей не по чину. Долго ли протянет немотивированный подросток, особенно если я, занятая множеством дел, часть обучения буду перекладывать на Вареньку? Такого же подростка, и тоже не слишком мотивированного? Пока графине было интересно, но посмеется кто-нибудь, дескать, нечего с чернью возиться – может и поверить.

– А матушка твоя что по этому поводу скажет? – спросила я.

Стеша понурилась, но все же призналась:

– Матушка не благословила.

Я молча смотрела на нее.

– Но и не запретила, – добавила девушка. – Ежели вы к ней сами спрашивать не пойдете, так, может, и не узнает.

– А когда узнает? Шило в мешке не утаишь.

– Тогда семь бед – один ответ.

Я хихикнула про себя. Во всех мирах подростки остаются подростками: лучше уж схлопотать за уже сделанное, чем еще раз услышать «нет» в ответ на просьбу.

– Матушка почему не благословила?

– Говорит, блажь та грамота. Господам подходит, а девке незачем.

– Помнится, ты сама недавно говорила, что это барская забава, тебе не по чину. Почему передумала?

– Вы только не гневайтесь, барышня, – она набрала воздуха, – но когда кладовку вашу разбирали, я сундуки двигала, а Акулька, которая грамотная, только записывала. Оно, конечно, это тоже работа, да все пупок не надрывать.

Я слушала, не перебивая.

– Опять же, Гришин этот, что у барина на побегушках… Когда по деревне проехал, там письма помогал людям писать, прошения разные, так он за полдня, поди, куда больше той змейки заработал, что у нас за день выходит. Так что господам оно, может, и забава, а нашей сестре – облегчение. – Стеша говорила все увереннее. – Опять же, грамотный в деревне у нас только староста, а к нему лишний раз не пойдешь. Мало того что три шкуры сдерет, так еще и если решит, будто против господ или управляющего жалоба, сам наябедничает, а тот долго разбираться не будет.

– Ну, управляющий-то, слава богу, новый совсем не такой, как старый, – заметила я.

– Не такой, хаять не буду, – не сдавалась она. – Однако ж вы сами парням говорили, дескать, а если жалобу кому отправлять придется? Управляющий-то барские интересы блюдет…

Она ойкнула, спохватившись.

Я улыбнулась ей:

– Ничего, говори, я не в обиде.

– Стал-быть, заработок, – зачастила она. – Кабы я пригожа была, как вон та же Акулька, я бы, может, решила, что и так проживу. Однако с моим лицом завидный жених замуж возьмет, только если приданое богатое будет. Вы, барышня, конечно, с деньгами не обижаете, и живу я на всем готовом. Но если дозволите еще и приработок иметь, авось и получится скопить так, чтобы и корову купить, как полагается.

– Корову? – переспросила я, мысленно подсчитывая.

Десять отрубов, по змейке в день, это… Почти три года не тратить на себя ничего. В самом ли деле ей нужно в приданое… почти автомобиль, если по привычным мне меркам?

– Ну, так всегда ведется, – пояснила Стеша. – Лошадь мужик покупает, а корову баба. Посуда, опять же, вся на бабе, полотенца, половики, одежа для всей семьи. На это все деньги надобны, кроме половиков и одежи разве что. Я так мыслю, ежели корову с приданым привести, то и мужик, может, поосмотрительней будет. В конце концов, не голодранку взял, а хозяйку с добром.

Я вздохнула. Как хочется верить, что существует универсальная защита от плохого обращения. Только вряд ли она существует. Я хоть развестись смогла, а здесь крестьянке даже к родителям не вернуться, если что.

– Думаешь, уважать будет больше? – спросила я. Разрушать иллюзии не хотелось, но и поддерживать их – тоже не дело.

– Да когда ж мужик бабу свою уважал? – как-то очень по-взрослому и очень горько усмехнулась она. – Который если жалеет, так уже золотой. Тут другое. Посмотришь на Матрену, да на других баб иной раз, и думаешь – может, оно и вовсе незачем замуж-то идти. А с другой стороны, хозяйство да детки. Но когда приданое хорошее, тогда и женихами поперебирать можно.

Или стать приманкой для типов вроде гусара.

– А разве не матушке с батюшкой решать, за кого замуж выдать? – поинтересовалась я.

– Решать им, конечно. Но когда есть из кого выбирать, можно и у дочки спросить. К тому же они будут думать и как себя не обидеть. Ежели у мужа семья совсем суровая, что и к матери в гости не всякий раз отпустят, значит, я им помогать не смогу, а им младших поднимать. Вот и выходит, что они будут искать тех, кто посговорчивей, – а значит, опять же нужно, чтобы выбирать было из кого.

– И мы возвращаемся к приданому, – кивнула я. – Думаешь, грамота поможет тебе быстрее заработать?

– Думаю, тут как с любым ремеслом: поспешай медленно. Сперва у вас поучусь, барышня, ежели дозволите, не только буквы разбирать, но и в каких работах это поможет. Потом с рядчиком в город поеду…

– С рядчиком не отпущу, – перебила я. – Хоть обижайся, хоть нет. И матери твоей посоветую запретить.

– Почему? – изумилась она.

– Он тебя куда вздумает, туда и завезет, – отрезала я. – Хорошо, если к добрым людям, а если к злым? А у тебя ни змейки с собой, ни паспорта, ни подорожной, потому что все это у рядчика. И захочешь сбежать – не сможешь.

Стеша нахмурилась.

– Хоть один из тех, кто в город за лучшей жизнью уехал, родителям о себе дал знать? – продолжала я.

– Так как же они могут дать знать, ежели неграмотные?

– Так-то оно так, но если в дурное место попадешь, и грамота не спасет. Парня, может, и выручит, а девку…

Я не стала договаривать. Крестьянские девки видят и знают куда больше, чем барышни, а Стеша не дура – поймет.

Она поняла. Затихла надолго, а потом сказала:

– Барышня, вы правда думаете, что меня Господь от беды уберег?

Я кивнула.

– Поэтому с рядчиком не отпущу. Помешать, конечно, не смогу, если ты уволишься. Однако я бы советовала тебе хорошо подумать. Хочешь грамоте учиться – пожалуйста. Хочешь заработок больше – покажи себя. Да не просто что работать умеешь… – Я осеклась, вспомнив поговорку про лошадь и председателя. – А думать.

– Не сразу, поди, получится.

– Не сразу, – кивнула я. – И все же умная работница полезнее дурной, каким бы делом ни занималась. И необязательно ей грамотной быть – это я к тому, что ты вдруг матушку решишь послушать.

– Матушка и пожить успела дольше, и знает больше. Однако Господь нам разум дал, чтобы мы им пользовались.

Я мысленно хихикнула, узнав слова, которые сама говорила Антошке. Но виду не подала.

– Попробую своей головой пожить, пока и приглядеть есть кому.

– Хорошо. Если будешь с той работой, что в доме есть, справляться, то насчет приработка я возражать не буду. Письмо там или прошение составить. Потом, может, кто из соседей грамотную горничную будет искать или сиделку при пожилой родственнице, чтобы и чтением развлечь могла. А когда освоишься и захочешь в город – попроси, я поспрашиваю у соседей, чтобы с надежным человеком и к надежным хозяевам тебя пристроить.

– Благодарствую, барышня, – поклонилась мне она.

Я отправила ее на кухню, а сама решила проверить, как там работают мальчишки в омшанике. Во дворе солнце уже высушило следы ночного дождя, но в парке воздух все еще пах свежестью и мокрой травой, а на тропинке тут и там оставались лужи, и я обходила их, осторожно придерживая подол. Полкан трусил рядом, не забывая старательно расписываться на каждом подходящем дереве.

– Барышня! – раздалось впереди.

Я подняла голову. Ко мне со всех ног бежал Кузька.

– Барышня! – повторил он, едва не налетев на меня. – Митька… велел… срочно… к омшанику!

– Что стряслось? – Я схватила мальчишку за плечо. – Говори толком!

Неужели кто-то свалился с этой головоломной в прямом смысле лестницы?

– Митька… – Кузька все еще хватал воздух ртом, – велел… позвать…

Я не стала дожидаться, пока он отдышится. Подобрала юбки и побежала. Кузька побежал следом, но отстал, запыхавшись.

На лугу с пасекой царил мир и покой. И у омшаника тоже. Митька стоял у входа, вытирая лоб рукавом. Заметив меня, поклонился. Из темноты показался Федька, сбросил на землю мешок.

– Уф… кажись, последний.

Из травы поднялся Данилка, тоже поклонился мне. Подхватив мешок, потащил, но не по той тропинке, где прошла я, а по новой, явно протоптанной только что напрямик к огороду прямо сквозь боярышник.

– Все целы? – спросила я.

– Да, барышня, – удивленно ответил Митька. – А что случилось?

Я обернулась к Кузьке. Видимо, взгляд у меня стал тяжелый, потому что мальчишка попятился и залепетал:

– Так Митька правду велел «одна нога здесь – другая там». Вот я и побёг.

Полкан громко чихнул и разулыбался.

– Я велел не пугать барышню, а сбегать за ней побыстрее, чтобы работу приняла! – возмутился Митька. – А то знаю я тебя: как засмотришься на что-нибудь, так и про все забудешь!

– Неправда! – воскликнул Кузька. – Я свое дело знаю. Ежели куда послали, значит, послали. Велели быстро – я быстро! И барышне так и сказал.

– Хватит. – Я подняла руку, прерывая их перебранку.

Все живы, все здоровы, ничего не случилось. А легкая пробежка полезна для сердца, сосудов и фигуры.

– Закончили работу? – спросила я.

– Так точно, барышня, – кивнул Митька. – Принимайте.

Мы спустились в омшаник. Я зажгла магический огонек. Омшаник оказался совершенно пустым.

– А где все барахло, что тут было?

– Так мы это… прощения просим, что сразу не спросили, как надо, – замялся Митька. – Вы велели пол весь снять, а куда вещи-то? Начали мы затемно, вы почивать еще изволили. Вот мы и рассудили: все, что тут было, вытащить и в сарай унести. А вы уж там разберетесь, что обратно вернуть и в дело пустить, а что и выкинуть.

В самом деле, я вчера была слишком уставшей, чтобы отследить, насколько конкретные распоряжения отдаю. А как известно, без четкого ТЗ – результат… Такой себе результат. Заодно и повод появился перебрать вещи и избавиться от старого хлама.

А может, вообще не перебирать, а сразу избавиться? Если за три года никому в доме не понадобилось ничего из омшаника?

Впрочем, это прежним хозяевам не понадобилось. А я совершенно точно помню сундук с инструментами. И вообще, это в моем прошлом мире легко было рассуждать, мол, если вещь год не трогали, значит, нужно выбросить и не захламлять пространство. Квартиры действительно не резиновые, и можно в любой момент пойти в магазин и купить все что угодно. На худой конец, забить гвоздь сковородкой. Здесь обратная проблема: площадь для хранения у меня не ограничена, зато ни магазинов, ни доставки. Десять раз подумаешь, прежде чем что-то выбрасывать.

Даже старые колоды, в которые я уже не собираюсь поселять пчел… Продать их Лисицыну, что ли? Я мысленно хихикнула. И пусть он считает, что приобрел хорошие ульи за гроши. Мне и гроши не помешают.

Пока я оглядывалась на нижней ступеньке лестницы, по ступенькам сбежал Полкан. Протиснувшись между моей юбкой и стеной, спрыгнул на пол. Лапы увязли в мокрой глине, и пес возмущенно залаял.

Я снова огляделась.

– Поработали на славу, – признала я. – Всю землю сняли, как я велела, молодцы.