Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 179 (всего у книги 249 страниц)

Купец скрипнул зубами.

– Глафира Андреевна – наследница. Она единственная родственница покойной. Значит, ей и расплачиваться.

– Ваша правда, – подал голос Нелидов. – Однако на могиле бедной Агриппины Тихоновны еще земля осесть не успела. Да что там, поминальный кисель еще не весь допили.

Допили, конечно, но вряд ли Кошкин будет это проверять.

– И, что куда важнее, в права наследования Глафира Андреевна еще не вступила, а потому за долги тетушкины отвечать не может, – закончил управляющий.

Я снова собрала расписки.

– Сергей Семенович, окажите любезность. Снимите копии с этих документов, а Захар Харитонович и Кирилл Аркадьевич их заверят. Вы ведь не возражаете, Захар Харитонович? – Я мило улыбнулась.

– Не возражаю, – кивнул Кошкин.

А что ему оставалось?

– Тогда будьте добры, спуститесь с Сергеем Семеновичем…

Управляющий и купец удалились.

– Глаша, что ты делаешь? – зашипела Варенька. – Это безумные деньги, зачем тебе заверять этот долг?

– Чтобы назначения займов внезапно не изменились, – сказала я.

– Вы не перестаете меня восхищать, Глафира Андреевна. – Стрельцов склонился к моей руке, и в голосе его в самом деле звучало что-то вроде искреннего восхищения. – Известно ли вам, что именно входит в наследство покойной?

Я покачала головой.

– Хотите, чтобы я выяснил это?

– Лучше скажите, если я приму наследство, мои обязательства по долгам ограничатся стоимостью унаследованного имущества?

– Вы будете обязаны выплатить все долги. В случае необходимости – из собственных средств. Даже если долги в разы больше наследства.

– Тогда мне все равно, что там. Я хочу отказаться от наследства.

Стрельцов положил передо мной чистый лист, пододвинул чернильницу.

– Пишите. «Лета от сотворения мира…»

Я послушно выводила закорючку за закорючкой.

– «Я, Верховская Глафира Андреевна, действуя по собственной доброй воле и находясь в здравом уме…»

Вот насчет этого я уже совершенно не уверена.

– «Сим заявляю о своем отказе от принятия наследства…»

Он прервался.

– Глафира Андреевна, я должен спросить, уверены ли вы.

– Совершенно уверена. Даже если там еще тысяча десятин земли с золотой жилой на ней. С тем, что у меня есть, бы управиться.

– Хорошо. «А буде не найдутся другие наследники, объявить имущество выморочным в пользу короны». Подписывайте.

Я протянула ему исписанный лист.

– Я заверю его, и придется снова побеспокоить отца Василия. И я сам лично отвезу этот документ в уездный суд, – сказал Стрельцов.

Варенька захлопала в ладоши.

– И пусть этот противный купчина судится за свои долги с короной!

Я вздохнула.

– Он не успокоится. Он затеял все это не для того, чтобы сдаться.

– Не успокоится, – кивнул Стрельцов. – Но я помню, что обещал защищать вас от охотников за приданым.

Мне показалось или его скулы порозовели? Но разглядеть это я не успела. Он снова склонился к моей руке и стремительно вышел из кабинета.

10

Попросив Вареньку распорядиться накрывать на стол, я спустилась к Нелидову. Помедлила у двери, готовясь к очередной словесной дуэли.

Оба, как полагается, встали при моем появлении. Нелидов – мгновенно, и было заметно, что для него этот жест уважения к даме – нечто автоматическое, как дыхание. Кошкин же поднялся медленно, будто каждый его сустав протестовал против движения. Возможно, так оно и было: он до сих пор заметно хромал, и голенище сапога на лодыжке сидело чересчур плотно. А может быть, ему было просто невыносимо демонстрировать почтение девчонке.

Я прислонилась к стене: сесть в этой комнатке было негде. Нелидов попытался уступить мне стул, но я жестом остановила его, и он не стал спорить. Повисла тишина, прерываемая лишь шелестом бумаги и скрипом перьев. Кошкин внимательно проглядывал очередной лист, резко, размашисто подписывал, махал им в воздухе, прежде чем отложить в сторону. Ни светского обмена колкостями, ни притворной елейности. Вот и хорошо.

Подписав последнюю копию, он по-прежнему молча направился к выходу. Лишь закрывая за собой дверь, обернулся.

– Я не бросаю денег на ветер, барышня, – негромко сказал он. – Что мое, то мое, и своего я не упущу.

– Не «что», а «кто», Захар Харитонович, – так же тихо ответила я. – И я – своя собственная.

Он не ответил. Дверь закрылась без стука, и только тяжелый запах одеколона, так и не сумевший заглушить подгнившие яблоки, остался во флигеле.

Теперь нужно отдать копии расписок Стрельцову, чтобы и он подписал. Как представитель власти.

– Могу я спросить, зачем вы решили заверить этот долг? – осторожно произнес Нелидов.

– Зафиксировать. Чтобы Кошкин внезапно не «вспомнил», что он был больше. Или чтобы вдруг не изменились нужды, на которые тетушка занимала деньги, раз уж Кирилл Аркадьевич любезно объяснил, как следовало бы оформить заем.

В самом деле, не поленились бы вместо нескольких крупных сумм расписать на десятка полтора мелких – оспорить их было бы куда труднее.

Я отогнала шальную мысль: а что, если существовали и шуба, покрытая бархатом, и драгоценности, только парочка мошенников успела их припрятать? Но тогда Кошкин бы отреагировал не так.

– Исправник будет свидетельствовать в вашу пользу. И я, – сказал Нелидов. – Полагаете, у купца хватит наглости оспорить свидетельство трех дворян?

– Наглости? Опозоренная девка не оценила одолжения, которое ей оказали. Мало того, мешает вывести дела на совсем другой уровень. Кстати, есть ли у него сыновья?

– Как не быть, – кивнул управляющий.

Я усмехнулась.

– Тем более. Не только ему планы порчу, но и наследникам перекрываю путь наверх. Как думаете, хватит ли у него наглости бороться за то, что он считает своим?

Нелидов ответил не сразу.

– Я бы не советовал вам выезжать одной, Глафира Андреевна.

– Совет дельный. Но, простите, Сергей Семенович, бессмысленный. Что помешает ему поджечь ночью дом? Нанять «разбойников», которые обстреляют мой экипаж из-за деревьев, сколько бы сопровождающих со мной ни ехало?

– Хотя бы то, что жениться на покойнице невозможно. Но неужели вы совсем не боитесь?

– Конечно, боюсь. Но я не позволю моему страху играть на стороне Кошкина. К слову, вы можете взять расчет, если хотите.

– Не оскорбляйте меня, Глафира Андреевна.

– Прошу прощения. Так вот, я намерена жить, а не бояться. Ездить по делам и в гости, куда меня приглашают. Искать новые доходы. И новые… – Кажется, у меня появилась идея. – Вы ведь жили в столице?

– «Нищенствовал», как изволил выразиться господин Кошкин, – невесело усмехнулся Нелидов.

– Не могли бы вы аккуратно разузнать, кто именно положил на стол императрицы указ об удочерении титула?

У управляющего отвисла челюсть.

– Я не вхож в настолько высокие круги. Могу попробовать выведать сплетни, возможно, они помогут узнать. Но лучше бы вам обратиться с этой просьбой к исправнику.

– С какой именно просьбой, Глафира Андреевна? – поинтересовался Стрельцов. Вот уж точно, вспомни… впрочем, называть его дураком у меня язык не повернется. – Прошу прощения, – добавил он. – Я не собирался подслушивать, но не мог не услышать последних слов еще с лестницы.

Потому что я специально оставила дверь на людскую половину дома открытой, чтобы кто-нибудь не начал трепать, будто я уединилась с молодым управляющим в его покоях.

Стрельцов демонстративно притворил дверь.

– Не стоит обсуждать подобные вещи так, что их может случайно услышать кто угодно.

Я мысленно выругалась.

– Прошу прощения, господа, но, кажется, есть неразрешимое противоречие. Вы правы, слуги – не мебель, и им не стоит знать лишнего. Но и оставаться в закрытой комнате наедине с двумя мужчинами я не могу. Моя репутация, конечно, давно погибла, однако я стараюсь ее восстановить, насколько это возможно.

– Согласен. – Исправник снова распахнул дверь. – Полагаю, Марья Алексеевна с большим удовольствием побудет дуэньей.

В самом деле. И, в отличие от Вареньки, генеральша прекрасно знает, о чем можно болтать, а когда стоит придержать язык за зубами. Может, даже и подскажет что-то.

Хорошо, что Варенька, спускаясь в омшаник, напомнила, как местный этикет отличается от привычного мне. Я помедлила у лестницы, пропуская вперед мужчин. Нелидов зашагал, не оглядываясь, Стрельцов задержался уже на первой ступени.

– Я был бы очень рад, если бы вы больше доверяли мне, Глафира Андреевна, – еле слышно сказал он.

После того, как ты дал мне понять, что я подозреваюсь не только в убийстве?

– Я тоже была бы рада знать, что мы союзники. Но это зависит от того, на чьей вы стороне.

– На стороне закона, само собой.

– Закон – что дышло, – улыбнулась я краем рта. – Не повернется ли он так, что мне придется защищаться и от него?

Стрельцов развернулся, глядя мне в глаза.

– Моя сторона – закон, который защищает. А не тот, который используют как дубину.

Нелидов оглянулся на нас и почти побежал вверх. Стрельцов продолжал смотреть на меня.

– Мне очень не хотелось бы выбирать между вами и долгом, – все так же тихо сказал исправник. – Потому что… Потому что это будет самый трудный выбор в моей жизни.

Повисло молчание, и я не осмелилась ни прервать его, ни отвести взгляд, услышав в его словах куда больше, чем прозвучало.

Или мне показалось?

– Но если и я, тот, кто должен служить закону, начнет поворачивать его как дышло – не стану ли я таким же, как те, от кого должен защищать?

Он круто развернулся и рванул вверх через ступеньку. Гнаться за ним я не стала.

Когда я выбралась наверх, оба мужчины старательно разглядывали пейзаж за окном. Да-да, один ничего не слышал, второй ничего не говорил. А я им верю.

Я постучалась в дверь комнаты Марьи Алексеевны. За стеной что-то стукнуло, а следом послышался тихий цокот и шорох.

– Да, – ответила генеральша и добавила совсем другим тоном: – Ну и куда ты полез? Боишься, хозяйка заругает?

Я заглянула внутрь.

– Вернулась, Глашенька, – просияла генеральша. – Доброе утро, граф. И вам доброе, Сергей Семенович. По какому поводу такая делегация?

Ответить она мне не дала, даже паузу не сделала, чтобы я могла хоть рот открыть.

– Полкан твой чудит. Прошмыгнул как-то ночью и шасть на кровать! Я его спихиваю, а он все одно назад и в ногах ютится. Я снова спихиваю. А он морду на край кровати положил и смотрит – ну чисто ребенок обиженный. Пришлось пустить. Так всю ночь в ногах и проспал. Утром подскочил и шмыг под кровать. Как раз перед тем, как ты в дверь постучала. Только ушла – вылез. И вот опять спрятался.

Она попыталась перевеситься через край кровати, но охнула и, выпрямившись, откинулась на подушках.

Я наклонилась. Полкан умильно посмотрел на меня. Высунул язык, часто дыша, и завилял хвостом.

– Смешно ему, – проворчала я. – Вылезать будешь?

Он завилял не только хвостом, но, кажется, и задом, однако не двинулся с места.

– Ну как хочешь. Только потом с пыльным пузом на постели не лазь.

Он застучал хвостом по полу.

Стрельцов пододвинул к кровати стул, я благодарно кивнула. Коротко рассказала генеральше о требованиях Кошкина.

– Что копии сняла – хорошо, – кивнула она. – И что от наследства теткиного нашла смелость отказаться – хвалю. Только не предъявит он эти расписки второй раз, урок усвоил. Ставлю на то, что пойдет долги твоих родителей искать да выкупать. От них не отвертишься.

– Понимаю. Поэтому, я считаю, неплохо бы узнать, кто помог Кошкину положить на стол императрицы указ об удочерении титула. На самом верху все грызутся друг с другом, и у влиятельного покровителя купца могут найтись не менее влиятельные враги. Если дать им…

– И думать не смей! – перебила меня генеральша. – Не по зубам тебе такие игры.

– Я не собираюсь сама в это соваться. Но если какой-нибудь враг покровителя Кошкина получит свидетельство темных делишек…

– «Свидетельство», – передразнила она. – Они там, – она ткнула пальцем в потолок, – шулер на шулере и шулером погоняет. Другие у трона долго не держатся. Так что по-тихому договорятся, а тебя просто прихлопнут. Ты для них даже не мошка, пыль под ногами. И даже грех на душу брать, убивать не надо. Поднять свидетельство о недееспособности да в желтый дом упечь.

– Или повернуть дело так, будто вы обвиняете саму императрицу в том, что она подкуплена Кошкиным. Это государственная измена. В лучшем случае – кнут и каторга, но проще – плаха, – поддакнул Стрельцов. – Вы задумали самоубийство, Глафира Андреевна.

Может быть, они были правы. Я привыкла жить в мире, где информация разлетается мгновенно. И где огласка может сорвать далеко идущие, но не слишком законные планы. Однако здесь, похоже, меньше знаешь – крепче спишь.

Я покосилась на Нелидова – что он скажет, но управляющий только развел руками, всем видом показывая, что некомпетентен в таких вопросах.

Генеральша не унималась.

– Но даже если тебя решат не убирать, а сделать орудием в борьбе против покровителя Кошкина, поднимется скандал. Огромный скандал, который бросит тень на весь уезд. И наши соседи здорово осерчают на ту, которая вынесла сор из избы.

– Так что теперь, жить среди сора, пока не задохнешься? – возмутилась я. – Мне что, сидеть и ждать, пока Кошкин скупит долги моих родителей? Там двадцать тысяч, если верить записям отца!

– Сидеть среди сора не надо. Его следует выносить днем и на помойку, а не посыпать им головы соседей. – Марья Алексеевна улыбнулась. – Глашенька, ты же умница. Ты вон княгиню нашу, по слухам, за четверть часа очаровала.

– Это когда до вас успели дойти такие слухи? – Я покосилась на Стрельцова, но тот с улыбкой покачал головой.

– Так ими земля полнится, – проворковала генеральша.

– Софья Александровна! – догадалась я.

– Она самая. Ты и ее восхитила своей хваткой.

– Надо же, не ожидала.

– А зря. Софья хватких уважает. Вот и продолжай так же. Чтобы вспомнили, что ты своя. Оступилась один раз, тут уж никуда не деться. Но все же ты – дворянка, потомственная. А тут какой-то купец хочет с другими потомственными дворянами на одну доску встать, понимаешь?

Я медленно кивнула.

– Если у Кошкина его дело выгорит, придется вчерашнему мужику кланяться как равному. Чтобы такого не допустить, можно и на Великое Торжище за чаем да другими хатайскими товарами съездить, понимаешь? – Генеральша похлопала меня по руке. – Не зря твоя тетка до последнего помалкивала. Что соседи на такое скажут?

– Скажут, что такой муж лучше, чем никакого, – покачала головой я.

– А это как ты себя поведешь. Если всем соседям дашь знать, что дворянская честь за купеческое золото не продается и что ты своих предков, которые дворянство кровью да верным служением государям добыли, подводить не намерена – они на твоей стороне будут.

– Еще я бы сказал, что очень сложно травить образцовую помещицу, у которой и хозяйство процветает, и все подати уплачены, – вмешался Нелидов.

– Не уверена, – вздохнула я. – Таким завидуют, а зависть способна на многие пакости.

– Зависть не так опасна, как жалость. Завидуют – сильным. Завидуют, но при этом стараются не трогать без нужды. Жалеют слабых. Жалеют и одной рукой помогают, а второй – отнимают последнее. Потому что с ними так можно. – Он невесело усмехнулся. – Поверьте, я знаю, о чем говорю. До сих пор вы были слабой. Опозоренная барышня, которая позволяет помыкать собой даже экономке.

Стрельцов вскинул голову, но я жестом остановила его.

– Договаривайте, Сергей Семенович.

– Но вы – сильная. Вы – барышня, которая может поднять хозяйство. Которая может платить налоги. Богатая помещица, которая жертвует на храмы и помогает соседям, ценный союзник. И это куда более надежная защита, чем любые письма и связи. Нищенка – обуза.

– Но хозяйство не поднимется по мановению моей руки. Нужно время.

– Кошкину тоже потребуется время. А поскольку сейчас самый сезон, время играет на вашей стороне.

– Согласен, – сказал Стрельцов. – От себя добавлю вот что. Не бывает так, чтобы нечестный человек был нечестен только в одном, а в остальном кристально чист. А раз так – найдется за что ухватить. Только, умоляю вас, не предпринимайте ничего, не посоветовавшись. На случай если вы придумаете еще один умный и смелый, но самоубийственный для барышни вашего положения план.

Глаза защипало, и защекотало в носу. Еще немного – и разревусь. Как, оказывается, здорово знать, что ты не одна.

– Спасибо. – Я растроганно шмыгнула носом. – Вам всем. Что бы я делала без ваших советов.

– Да полно тебе, Глашенька. – Голос Марьи Алексеевны тоже внезапно сел. – И сама бы справилась.

– Уж кого-кого, а вас сломить – непростая задачка, – сказал Стрельцов.

И так он это сказал, что у меня в груди разлилось тепло, а слезы все же навернулись на глаза.

– Где вы там все спрятались? – вернул меня на землю голос Вареньки. – Завтрак простынет!

– Четверть часа, и будем, – откликнулся Стрельцов, стремительно отвернувшись к двери.

Графиня просунулась в комнату.

– А можно к вам?

Стрельцов пожал плечами.

– Как хочешь. Я собираюсь осмотреть здесь все магией, чтобы лишний раз не беспокоить Марью Алексеевну. А после завтрака продолжим во всем остальном доме. Глафира Андреевна, вы не против?

– Это ваша работа, – кивнула я.

Неужели пару мгновений назад мне почудилось тепло в его голосе?

– Графинюшка, ты бы сбегала да заварила чая покрепче да послаще, – сказала Марья Алексеевна. – Кузену твоему очень кстати будет.

– Заварки нет, – ответила я вместо Вареньки.

И вроде стыдиться нечего: не я принимала под видом заварки копорку, но все равно стыдно.

– Я вчера велел Гришину раскрыть цыбик и выложить заварку сушиться в амбаре, – сказал Стрельцов. – Поскольку в таком виде она больше не годна на вещественное доказательство, у вас есть полпуда заварки. Исключительно для личного пользования.

– Спасибо. И спасибо за предупреждение.

Пожалуй, говорить вслух, что после фразы «полпуда заварки» я начала прикидывать, как бы этот чай распродать в розницу, не стоит. В самом деле – взять то, что иначе бы сгнило, для личного пользования – еще туда-сюда, однако продавать контрабанду – это уже не шутки. И я, похоже, так испугалась Кошкина с его расписками, что совсем ума лишилась.

Что ж, буду утешаться тем, что следующие несколько лет не придется тратиться на чай. Настоящий чай.

– Начнем, пожалуй, – сказал Стрельцов. – Марья Алексеевна, простите, мне понадобится подойти ближе, чем прилично.

– Ох, граф, я ведь старуха, уже и не увижу, ближе, чем прилично, али дальше. Только смотри, кавалер у меня под кроватью ревнивый, как бы за штанину не цапнул.

Я наклонилась.

– Полкан! Вылезай!

Нечего ему мешать обыску.

Пес заерзал, но не вылезая, а забираясь глубже в тень. Опустил голову на передние лапы с виноватым видом, и только кончик хвоста крутился, как бы говоря: «Ругай меня, хозяйка, но вылезать не буду».

– Да что с тобой! – Я присела и тронула его нос. – Не заболел ли?

Нос был холодным. Полкан лизнул мою руку и остался на месте.

11

– Наверняка набедокурил и прячется, – улыбнулся Стрельцов. – Там на кухне ничего не пропадало?

– Точно, он же всю ночь у меня провел, вместо того чтобы хозяйку караулить. Вот и винится. – Марья Алексеевна снова попыталась заглянуть под кровать. – Да ладно, Глашенька не обидчивая.

Я рассмеялась, почесывая пса за ухом.

– Ах ты изменщик, нет тебе прощения! А вдруг бы кто на меня покусился? И кто бы меня защищал без тебя?

– Я, – сказал исправник, и Полкан тут же гавкнул, будто подтверждая.

Я неловко задрала голову. Так, снизу, Стрельцов казался еще выше. Гигантом. Скалой, о которую разобьется любая буря. Так хотелось поверить, что в этом простом «я» было лишь то, что слышалось. Не бравада и не заигрывание. Констатация факта.

Вот только что он делал сегодня ночью под дверью моей спальни?

– Что ж, надеюсь, с двумя такими защитниками мне не понадобится кочерга.

Я снова потрепала Полкана, прежде чем встать. Стрельцов прокашлялся.

– Начнем, пожалуй.

Я отступила на пару шагов, старательно не замечая красные пятна на скулах Стрельцова. Почему-то одно его короткое слово тревожило меня сильнее, чем все угрозы Кошкина.

Потому, что мне так хотелось ему поверить и сделать шаг навстречу?

Пол вокруг Полкана будто растаял. Вот стали видны лаги, на которые опирались половицы. Между брусьями лагов лежало рыжее с белыми вкраплениями.

– Что это? – полюбопытствовала я.

– Глина с соломой, чтобы лучше держалось тепло, – пояснил Нелидов.

Доски вернули плотность. Стрельцов с досадой посмотрел на меня.

– Не отвлекайте, пожалуйста, Глафира Андреевна.

Я заткнулась. Попыталась приглядеться. к магии, чтобы самой научиться так же – бесполезно. Все равно что наблюдать за пианистом-виртуозом. Вроде все просто – нажимай себе клавиши в определенном порядке, но попробуй разглядеть этот порядок, не говоря уж о том, чтобы повторить!

Ну почему здесь толком не учат магии! Хотя, если вспомнить историю, здесь и другим наукам учат не слишком эффективно. Не додумались еще до педагогики, психологии обучения и тому подобного. А магию, похоже, не так-то легко систематизировать.

Настя говорила, что относится к ней как к еще одному физическому явлению. Стихия Стрельцова, как и моя – огонь. Как она может сделать предметы прозрачными?

Тепловизор? Но далеко не все предметы проницаемы для инфракрасного излучения, да и глубина проникновения невелика. Исправнику явно удавалось просветить куда глубже.

Вот истаяли лаги, под ними, как и должны, обнаружились просмоленные балки перекрытий, ниже – еще слой досок, «изнанка» потолка.

Стрельцов медленно двинулся от постели Марьи Алексеевны, и вместе с ним сдвигалось прозрачное пятно. Лицо исправника застыло, взгляд казался отсутствующим, на лбу проступили капли пота. Двигался он методично, квадрат за квадратом, но не обнаружил ничего, кроме пары опустевших мышиных гнезд. За полом последовали стены – но и в них не нашлось ничего необычного кроме обрешетки, которая удерживала слой «утеплителя», кирпичей стен и штукатурки снаружи.

– Ничего, – сказал Стрельцов наконец. Улыбнулся с таким видом, будто магический обыск совсем его не утомил.

Я бы, может, и поверила, если бы, когда он опускал руки, кончики пальцев не дрожали. Стрельцов сжал и разжал кулаки, и дрожь прошла.

– Продолжим после завтрака.

Полкан выбрался из-под кровати и шумно отряхнулся. Сиганул на ноги Марьи Алексеевны.

– Я же просила не лазить в кровать с пыльным пузом, – проворчала я.

Марья Алексеевна повела под животом Полкана. Поток воздуха стряхнул пыль и выдул в окно.

– Вот и все, теперь пузо не пыльное, – сказала она.

– Балуете вы чужого пса, – неодобрительно покачал головой исправник.

Я хотела ему поддакнуть, но мимолетную мысль тут же вытеснило озарение.

Поток воздуха. Перепад температур – как тот магический фен, когда мы сушили волосы.

– Есть! – завопила я. – Бро…

Я осеклась. Открыли ли здесь броуновское движение?

– Что, простите? – переспросил Стрельцов.

– Бродячие молекулы, – попыталась я выкрутиться.

Теперь все присутствующие изумленно смотрели на меня.

– Ай, не обращайте внимания. Мысль в голову забрела и осенила.

Разные материалы реагируют на температуру по-разному. Значит, и молекулы будут двигаться по-разному. И магия будет по-разному их воспринимать.

Я подняла руки ладонями вниз, точно так же как Стрельцов. Значит, магия, огонь, тепло. Пол стал прозрачным.

Я двинула пятно под кровать, до места, где лежал Полкан. Все то же – лаги, утеплитель, брусья…

Силы исчезли мгновенно. Я пошатнулась, и Стрельцов подхватил меня под локоть.

– Глафира Андреевна, нельзя же так безрассудно экспериментировать!

– Да, Глашенька, похоже, чай с медом понадобится прежде всего тебе, – покачала головой Марья Алексеевна. – Ты уж присмотри за ней, граф.

– Присмотрю, – кивнул Стрельцов. Подставил локоть. – Обопритесь на мою руку, пожалуйста.

Я помедлила.

– Будет куда неприличнее, если вы упадете с лестницы, – сказал граф, будто читая мои мысли. – Обопритесь, или я на правах исправника посажу вас под домашний арест в вашу спальню, пока не пройдет слабость от магического истощения.

Пришлось подчиниться – под смешок генеральши и довольное виляние хвостом Полкана.

– Я пришлю к вам девочек с завтраком, – пообещала я.

– Непременно, Глашенька, непременно.

Как ни противно было признавать собственную слабость, поддержка Стрельцова на лестнице стала необходимой. В голове у меня звенело, перед глазами плясали мошки, и немного пошатывало. Все же виснуть на исправнике слишком уж откровенно не хотелось, и я вцепилась в перила. Однако обмануть удалось только саму себя.

– Не пытайтесь сделать вид, будто вам лучше, чем на самом деле, – мягко сказал Стрельцов. – Я знаю, что такое магическое истощение.

Судя по всему – гипогликемия и резкое снижение артериального давления. Но вслух об этом лучше не говорить.

– Тогда мне придется сделать вид, будто я мешок с мукой, – попыталась отшутиться я. – А вы тоже устали после обыска.

– Значит, вы будете самым легким и милым мешком с мукой из всех, что мне доводилось видеть.

Я залилась краской, мысленно ругнулась: как мало, оказывается, надо, чтобы смутить юную барышню.

– Я совершенно не устал. Всего лишь обыск одной комнаты. Я привык рассчитывать свои силы, в отличие от вас. Магия – не игрушка, Глафира Андреевна, с непривычки вы могли потерять слишком много сил.

– Откуда возьмется привычка, если не тренироваться? – возмутилась я. – Любое незнакомое дело, хоть письмо, хоть приготовление еды, требует много сил поначалу, пока не сформируется навык.

– Разумеется. Однако письмо безопасно…

Не уверена. Что написано пером… и так далее.

– … в отличие от магии. Разве вам мало благословения? Зачем рисковать, изучая стихии?

– Жизнь – вообще дело рискованное, с печальным исходом, – фыркнула я. – Это ж не повод не жить.

Он покачал головой.

– Не передергивайте. Речь идет о вашей безопасности, а не о философии бытия.

– Безопасность? Этот мир, подкидывая очередную неприятность, не слишком спрашивает, предпочитаю ли я безопасность. Благословение выглядит отличной штукой, но вы остановили медведя не им, а огнем. И от Савелия…

– Глафира Андреевна, бога ради! Чтобы отбиваться и рисковать жизнью, есть мужчины!

– Есть, да не про нашу честь, – проворчала я.

– Не наговаривайте на себя и не оскорбляйте меня.

– Я не хотела вас оскорбить. Но давайте посмотрим правде в глаза. Даже отец или муж не может быть рядом непрерывно. Даже нанятый телохранитель, который будет следовать за мной будто тень, не станет сопровождать меня… в некоторых ситуациях.

– Давайте посмотрим правде в глаза, – согласился он. – Чтобы вы могли всерьез потягаться с опытным боевым магом, понадобятся годы упорных занятий. И все равно он останется сильнее физически.

Я вздохнула.

– Куда-то нас с вами не туда понесло, Кирилл Аркадьевич. На самом деле я не собираюсь отбиваться стихийной магией от Кошкина или какого-нибудь последователя Савелия, не с утра будь помянут. И уж тем более не собираюсь кидаться огненными шарами в любого, кто мне не понравится.

– Тогда зачем?

– Мне интересно.

– Это ответ на вопрос «почему», а не «зачем», – не унимался он.

– Не бывает бесполезных знаний и бесполезных умений. – Я улыбнулась. – Вот, скажем, это умение видеть сквозь стены – отличный способ проверить, чем занят внезапно притихший ребенок. Любая мать вам скажет: если там, где находится ребенок, вдруг стало тихо – он явно занят чем-то потенциально разрушительным и чаще всего опасным.

– Особенно если нянька отвлеклась или уснула, – рассмеялся он. – Но все же, прошу вас, не экспериментируйте в одиночку. Пусть рядом будет кто-то, кто сможет остановить вас или помочь. Магическое истощение – это не просто усталость. Так можно навсегда лишиться магии, но это полбеды. Можно лишиться и жизни.

Я кивнула.

– Спасибо за предупреждение, я буду помнить об опасности.

Как, оказывается, приятно верить, что о тебе беспокоятся.

– Но тогда и вам не стоит увлекаться магическим обыском. Дом большой, а сил у вас, не в обиду будь сказано… – Я замялась, пытаясь подобрать действительно не обидную формулировку. – Не бесконечное количество.

На лице Стрельцова промелькнуло что-то, что я не успела понять.

– Справлюсь.

– Вам виднее. Но, может быть, стоит отложить часть комнат на завтра.

Он развернулся ко мне.

– Хотел бы я знать: вы в самом деле беспокоитесь о моем здоровье – или о том, что я могу найти?

– Исправник – это не профессия, а образ мыслей? – хмыкнула я. – Четверть часа назад вы сказали, будто желаете, чтобы я больше вам доверяла. Но доверие возможно, когда оно направлено в обе стороны. Или невозможно вообще.

Я выпустила его локоть и шагнула на ступеньку ниже.

– Так что решайте сами, о чем я беспокоилась на самом деле – о вас или о том, что в каждой комнате у меня припрятано по парочке трупов и полпуда хатайской контрабанды.

Стрельцов придержал меня за плечо.

– Лестница еще не кончилась, Глафира Андреевна.

Я промолчала. Вырываться тоже не стала – глупо было бы потерять равновесие и в действительно сверзиться.

– Вы правы, исправник – это образ мыслей. Не самый привлекательный, как выясняется. – Он вздохнул. – И не самый последовательный. Одновременно помнить, что все могут быть не такими, как кажутся, и просить о доверии… – Он чуть крепче сжал мое плечо. – И все же мне не все равно, какая вы на самом деле. И не безразлично ваше беспокойство. – Он помолчал. – Спасибо вам за него. Простите. Я не привык к чужой заботе.

Продолжить обыск сразу после завтрака не вышло. Отец Василий, заверив мой отказ от наследства, попросил сопроводить его на пасеку, чтобы освятить ее. Вслед за ним потянулись и все домашние, кроме Марьи Алексеевны, разумеется. Не знаю, сильно ли отличался обряд от существовавшего в нашем мире, как-то не довелось мне в прошлой жизни присутствовать при освящении.

Я вслушивалась в такие простые и такие житейские слова молитвы – о помощи в трудах и делах насущных, о благословении дел рук человеческих и всякой жизни. Смотрела, как искрятся в лучах солнца капли воды, слетающей с кропила, и как размеренно сменяют друг друга пчелы у летков. Вдыхала запах свежей травы и луговых цветов. И где-то внутри зрела уверенность: я справлюсь. И с хозяйством, и с Кошкиным, чтоб его собаки драли, и с долгами.

И с тем запутанным клубком эмоций – спасибо юному телу с его гормональными штормами – что вызывал у меня Стрельцов.

Словно почувствовав мои мысли, он шагнул ближе, так что почти коснулся меня. Замер за правым плечом, такой спокойный и надежный. Как мне хотелось верить, что эта несокрушимая скала всегда будет рядом!

Рассудок тут же подсказал: он потащился на пасеку не чтобы полюбоваться утром или попросить благословения вместе с отцом Василием, а чтобы опасная преступница, то есть я, не перепрятала доходы от контрабанды. Но почему-то эта мысль не оскорбила меня, а наоборот, добавила уверенности.

Он не просто подозревает, он пытается понять. И хотя мне действительно есть что скрывать, в моих тайнах нет ничего преступного. Исправник мог бы стать моим самым опасным врагом, но мне все же хотелось надеяться, что в его словах о защите была правда. Что его дотошность приведет его к верному выводу: я – не преступница. Что я могу положиться на его защиту.