Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 194 (всего у книги 249 страниц)

Страшный вопрос никуда не делся. Он ждал за стенами этой комнаты, таился в темноте еще одним ночным татем. Но сейчас, в кольце сильных рук, под мерный стук дождя этот вопрос казался… решаемым. Задачей, а не приговором.

– Я найду способ, – глухо сказал он. – Развяжу это. Не знаю как, но развяжу.

– Знаю, – отозвалась я.

И странное дело – я действительно знала. Не верила, не надеялась – знала. Исправник Стрельцов, человек, который совсем недавно раскладывал по полочкам параграфы церковного права, который привык жить по букве закона, – найдет выход. Потому что я ему нужна.

Потому что он мне нужен.

– Спи. – Он поцеловал меня в макушку и натянул одеяло. – Завтра понадобится ясная голова.

– Останься.

– Если нас застанут…

– Плевать, – прошептала я ему в грудь.

Он усмехнулся.

– Неправда. Тебе не плевать. И мне не плевать, что будут говорить о тебе. Но до рассвета я буду здесь.

Я закрыла глаза.

Наверное, где-то в теории мне действительно было не все равно. Но сейчас куда важнее было, что он рядом. Что он здесь.

Разбудил меня поцелуй. Серые предрассветные сумерки заглядывали в комнату. Кирилл, уже полностью одетый, склонился ко мне.

– Пора?

Он кивнул.

Я потянулась к нему, обвила шею руками. Одну минуту. Только одну.

– Который час?

– Рано. Самое время для преступников и влюбленных, – улыбнулся он.

Я не удержалась.

– Только не вздумай прыгать в окно. Не по чину.

– Не прыгать. По карнизу.

– С ума сошел?

– Он широкий. Ничего сложного.

– Не буду спрашивать, сколько раз ты так вылезал по карнизу из чужих спален, – буркнула я.

Он снова рассмеялся.

– Не помню. Забыл всех после того, как узнал тебя.

– Льстец, – проворчала я, но губы против воли расплылись в улыбке.

Кирилл высвободился из моих объятий, распахнул окно. Сырая свежесть заполнила спальню.

– Ночью был дождь. Скользко! – опомнилась я.

– Глаша, я ходил по тропам над ущельем. – Он усмехнулся. – Мокрый карниз – это не страшно. Страшно было бы не прийти к тебе этой ночью.

Я все же не выдержала – подбежала к нему. Прижалась всем телом.

Еще один поцелуй – долгий, от которого снова перехватило дыхание.

– Еще немного – и я не уйду, – выдохнул он, отстраняясь.

Перекинул ноги через подоконник.

Высунувшись в окно, я смотрела, как он переступает по узкому карнизу, прижавшись спиной к стене. Спокойно. Уверенно. Будто по гимнастическому бревну, а не над парой саженей пустоты.

Я вспомнила как дышать, только когда он исчез в своем окне.

А потом он высунулся обратно. Встрепанный, с расстегнутым воротом, совсем не похожий на сурового исправника. Улыбнулся – широко, по-мальчишески. И послал мне воздушный поцелуй.

Я поймала его и прижала ладонь к губам.

Он сделал это нарочно. Я знала. Понимал, что я сейчас стою и думаю о метрических книгах, о гусарах, о том, что будет завтра. И этой мальчишеской выходкой словно говорил: смотри, мы еще живы. Мы еще можем дурачиться. Не все потеряно.

Внизу скрипнула дверь: Матрена вышла с подойником.

Я отступила в глубь комнаты. За окном светало. Дождь кончился, и сквозь рваные облака пробивались первые лучи солнца.

12

Марья Алексеевна, румяная и бодрая, прямо-таки царила за утренним столом. Варенька ковыряла кашу, не поднимая взгляда. Под глазами у нее залегли тени, щеки то бледнели, то шли красными пятнами – похоже, она до сих пор осмысливала ночное происшествие. Нелидов коротко глянул на нее и, похоже, решил, что не увидит за этим завтраком ничего интереснее скатерти рядом с тарелкой.

На месте Кирилла восседала статуя командора, которую я, оказывается, успела изрядно подзабыть. Он был безупречно вежлив, холодно-сдержан и так старательно не смотрел на меня, что впору было оскорбиться.

Я оживленно обсуждала погоду – как неожиданно, летом случился дождь! – и делала вид, будто романтичная бледность моего лица в сочетании с румянцем образовалась исключительно от чрезмерного усердия в работе над документами.

– Удивительное дело. – Марья Алексеевна опустила ложку и обвела нас взглядом. – В наше время молодежь поднималась с птицами, а старики спали до обеда, всю ночь промаявшись бессонницей. А нынче я, старуха, спала как младенец, а молодежь выглядит так, будто всю ночь с призраками воевали.

Мы с Кириллом переглянулись, на долю секунды, не больше. Варенька вспыхнула до корней волос.

– Воевали, – вздохнула я. – Еле отбились. Особенно один призрак попался настырный – копытом бил, хвост распускал, как павлин. Потом Варенька на него дунула, и он испарился.

Графиня возмущенно глянула на меня, но все же улыбнулась.

– Копытом, говоришь, бил, хвост распускал… – задумчиво повторила Марья Алексеевна. – Не то конь, не то птица, не то диво дивное. Ну да нам таких чудес не надобно, вот ежели какой сокол ясный подвернется – другое дело. Его и приголубить можно.

Кирилл поперхнулся чаем.

– Марья Алексеевна. – Он подпустил в голос льда. – Моя кузина не какая-нибудь… ветреная особа, чтобы… искать новый предмет для воздыханий.

– Совершенно согласна, граф, – невозмутимо отозвалась генеральша. – Кузина твоя – барышня приличная. Однако же глаза у нее на месте, и нужен ей не предмет, а достойный юноша.

– Марья Алексеевна, – старательно скопировала интонации кузена графиня. – Я пришла к выводу, что романтические воздыхания – не для меня. Я намерена заковать свое сердце в камень и посвятить остаток жизни творчеству.

– Конечно, душенька. До обеда. А там – глядишь, и камень рассыплется.

Варенька надула губки.

– Вы смеетесь надо мной!

– И в мыслях не было, графинюшка. Твори, сколько твоей душеньке угодно, только глаза раскрытыми держи. Музе ведь вдохновение требуется. А оно может в любом облике явиться.

Она внимательно посмотрела на меня, потом на Кирилла.

– А ты, Глашенька, чего бледна? Поди, не от одного призрака отбивалась? Или второй поприятней оказался? Без копыт и хвоста?

Щеки налились жаром. Ложечка в пальцах Кирилла звякнула о кружку. Я улыбнулась.

– Я заботилась, чтобы хоть кто-то в доме спал как младенец. И чтобы этому кому-то не пришлось гадать о том, чего не довелось увидеть.

– Дай расцелую! – Генеральша просияла, однако, вопреки своим словам, вскакивать, чтобы облобызать меня, не стала. – Вот за это тебя люблю, Глашенька! За то, что и удар держишь, и сдачи дать не постесняешься.

Я мысленно выдохнула.

– Только смотри, некоторые… призраки бывают настолько настойчивы, что просто так от них не отобьешься, – тут же добавила она.

– А это от призрака зависит. Иного не грех и кочергой успокоить. – Я поймала взгляд Стрельцова. Такой же лукавый, как утром, когда он посылал мне воздушный поцелуй. Не удержалась от улыбки. – А другие стоят бессонной ночи. Ангел-хранитель, например. Или домовой.

– Домовой? – В его глазах запрыгали смешинки. – Говорят, их надо подкармливать молоком и развлекать. Чтобы не шалили.

– О, не волнуйтесь. С питанием и воспитанием домовых я как-нибудь разберусь.

– Насчет питания – совершенно уверен. А что касается воспитания… Не чересчур ли вы самонадеянны, Глафира Андреевна? Домовые иногда лучше хозяйки знают, что ей нужно. И переупрямить их – дело гиблое.

– Упрямством пусть меряются молодые барашки, а мудрый домовой знает: с хозяйкой лучше договариваться, тогда и дом крепко стоять будет.

– Договариваться со стальным клинком? – приподнял бровь Кирилл. – Занятие для смельчаков, а не домовых.

Я невольно повторила его жест.

– Почему же? Не хотите ли вы сказать, что домовой с голыми руками ходил на медведя лишь потому, что боялся порезаться?

– Я хочу сказать, что медведь – противник простой и понятный, – парировал он, не сводя с меня глаз. – А узорчатый булат требует не силы, но искусства: одно неверное движение – и кровь. И все же возможность держать в руках настоящее сокровище стоит риска.

Мы смотрели друг на друга. Секунду. Две. Воздух между нами, казалось, потрескивал.

Марья Алексеевна поставила чашку на блюдце.

– Ну вот что. Я, конечно, старуха темная, в домовых и восточной стали не разбираюсь. Но, сдается мне, если так и дальше дело пойдет, Варенька наберет материал для своего романа уже к концу лета.

– Я не… – Графиня осеклась. Моргнула и медленно растянула губы в улыбке. – Впрочем… Возможно, граф Эдуард все же решится приподнять маску своей привычной сдержанности, а прекрасная Эмилия оценит этот жест по достоинству.

Кирилл прикрыл глаза – не то считая до десяти, не то борясь со смехом. Я сунула нос в чашку, радуясь, что чая уже на донышке: не разбрызгаю, если все же расхохочусь. Нелидов аккуратно размешивал чай.

– Сереженька, ты что-то хотел сказать? – светски полюбопытствовала Марья Алексеевна.

– Вряд ли графу Эдуарду передадут мой совет… он ведь литературный герой. Все же мне кажется, ему стоит быть осмотрительней. Литературные герои, бывает, становятся бессмертными. Однако прототипам это редко приносит радость.

– Et tu, Brute? – покачал головой Стрельцов.

– Я всего лишь забочусь о репутации… прекрасной Эмилии, – невозмутимо ответил Нелидов.

Кирилл ответил не сразу.

– Полагаю, намерения графа Эдуарда в отношении прекрасной Эмилии исключительно серьезны. Даже если сама она пока… не готова говорить о капитуляции.

Господи, да я давно сдалась с радостью. Но как же хорошо, что я не приняла его предложения! Еще не хватало, чтобы в разгар церемонии кто-нибудь ввалился с известием, что я замужем! Прямо как в романе.

Потом. Я подумаю об этом потом.

– Капитуляция? – улыбнулась я. – Граф Эдуард, кажется, путает переговоры с осадой.

– А разве это не одно и то же? – невинно поинтересовался Кирилл.

– Только для тех, кто не умеет договариваться.

Марья Алексеевна хлопнула ладонью по столу.

– Ну все, хватит! Еще немного – и я сама начну роман писать. «Домовой и стальной клинок, или Осада непреклонного сердца». Глашенька, ты ведь собиралась к Белозерской?

Я кивнула.

– Вот и поезжай. И графинюшку забирай, как обещала. Ей полезно будет развеяться. А ты, граф…

– Переговоры, говорите? – Он усмехнулся, поднимаясь. – Что ж. Однако правила военной науки гласят: осаждающий не должен оставлять крепость без присмотра. Я еду с вами.

Когда я, переодевшись для визита, появилась в гостиной, Нелидов ждал меня. На столе перед ним стоял поднос, накрытый белоснежной салфеткой.

– Глафира Андреевна, уделите мне минуту, пожалуйста, – попросил он. – Я бы хотел кое-что вам показать, прежде чем вы отправитесь к Белозерской.

Я кивнула, откладывая перчатки.

Управляющий откинул салфетку. Под ней оказались две новенькие деревянные формы. Разборные, туго стянутые бечевкой. Точнее, формочки – сторона каждой с мою ладонь, не больше. Рядом лежали лист вощеной бумаги и яркая ленточка.

– Что это? – полюбопытствовала Варенька.

Нелидов ловко развязал бечевку на одной из форм, разобрал дощечки. На подносе появился плотный темно-коричневый брусок. С виду он напоминал замазку или хорошее хозяйственное мыло. Только пах он так, что у меня рот наполнился слюной, несмотря на недавний завтрак.

– Брюност, – с гордостью произнес Нелидов. – Точнее, наш опытный образец. Мы с Матреной сварили его вчера вечером по инструкции Глафиры Андреевны.

Я изумленно подняла брови.

– Вчера? Но мы закончили дела уже затемно. И день был такой, что до кровати бы доползти, не то что новые рецепты опробовать.

– Так и вы работали, Глафира Андреевна, – парировал он с легкой улыбкой. – А Матрена… Знаете, после того, как вы вечером с ней обошлись, она готова была хоть всю ночь у печи стоять, лишь бы выразить вам свою благодарность.

Я невольно смутилась, вспомнив вчерашнюю сцену в кабинете.

Пока я ездила в управу диктовать исправнику показания о гусаре, Нелидов, умница, времени не терял. Он отвез крестьян с их выручкой к меняле и вместо неподъемного мешка меди вернул в нашу усадьбу небольшой, но приятно увесистый мешочек серебра.

Вечером я собрала своих «компаньонов» в кабинете. Поначалу я хотела просто сделать что-то вроде расчетного листа – Герасим уже бы понял. Но для Матрены буквы и цифры были китайской грамотой, так что я решила показать наглядно.

Я высыпала серебро на стол. Первым делом отложила два с половиной отруба – долю мальчишек, которым я платила по половине змейки за каждый веник.

– Это мои затраты, – пояснила я. – И еще полтора отруба за аренду лошади с телегой.

Матрена моргнула, услышав незнакомое слово. Герасим кивнул.

После этого я отсчитала долю Нелидова – обещанные пятнадцать процентов от прибыли – видит бог, он их заслужил. Он принял деньги с поклоном и без смущения. В конце концов, теперь это было не жалование, а прибыль партнера в товариществе.

Остальное я разделила на две равные кучки и пододвинула к работникам.

Герасим сперва нахмурился, глядя на свою горсть серебра, потом скупо, с достоинством улыбнулся и поклонился мне в пояс. А вот Матрена… Она уставилась на деньги расширенными глазами, схватила мою руку и попыталась поцеловать, но я не дала.

– Бери, – сказала я ей жестче, чем хотела. – Ты из дома свекра ушла в чем была. Тебе жить надо, дочку поднимать, приданое ей собирать заново. Бери, Матрена. Второй раз такой удачи может и не случиться.

Она разрыдалась и дрожащими руками сгребла монеты в подол. Для нее, привыкшей работать за еду и тычки, это было целое состояние.

– Глафира Андреевна? – вернул меня в реальность голос Нелидова.

– Простите, задумалась о бухгалтерии. – Я посмотрела на сыр. – Значит, получилось?

– Судите сами. – Он взял нож и отрезал тонкий ломтик. Срез заблестел, как полированный янтарь. – Благодаря вашим инструкциям все вышло. На три части сыворотки часть сливок – уваривали часа четыре, не меньше, пока масса не стала густой, как замазка. А пока варево булькало, Герасим вытесал эти формы из дровяного чурбака и выгладил их так, что ни одной занозы не осталось.

– Герасим – золотые руки, – кивнула Марья Алексеевна. – Ну, давайте пробовать вашу заморскую диковинку.

Нелидов продолжал резать сыр ломтиками – такими тонкими, что они тут же сворачивались в трубочки.

Я взяла одну, положила в рот. Плотный, тягучий сыр таял на языке, оставляя вкус топленого молока, ириски и одновременно чего-то соленого и пикантного. Вкус менялся как в калейдоскопе, каждую следующую секунду – новое ощущение.

– М-м-м! – промычала Варенька. – Это… это как конфета, только вкуснее!

– Не приторно, – оценил Стрельцов. – И сытно. К кофе было бы идеально.

– Чудно! – вынесла вердикт генеральша. – Сережа, ты молодец.

– Это рецепт Глафиры Андреевны и ее указания.

– Но ваше воплощение, – сказала я.

Он коротко поклонился.

– А Матрена, значит, варила? – продолжала генеральша.

– Не отходила ни на шаг, следила, чтобы не пригорело.

– Акулька! – зычно крикнула Марья Алексеевна.

В дверях тут же появилась любопытная мордашка юной «писчицы».

– Позови-ка сюда Матрену.

Когда женщина, вытирая руки о фартук, робко вошла в гостиную, генеральша поманила ее пальцем. Порылась в ридикюле и достала пятак.

– Держи, милая. Это тебе на чай. За трудолюбие и за то, что господ порадовала.

Матрена расцвела, поклонилась сперва Марье Алексеевне, потом мне, потом Нелидову, сияя, как начищенный медный таз.

– Теперь вы поедете к Софье Александровне не с пустыми руками и не с голой теорией, – подытожил Нелидов, заворачивая второй, нетронутый брусок в вощеную бумагу. – Образец готов. Перевяжем лентой – и это будет подарок, достойный внимания любой хозяйки.

Он ловко завязал бант. Коричневый брусок в полупрозрачной блестящей бумаге выглядел дорого и необычно.

– Что ж. – Я поднялась. – Кажется, мы готовы.

– Коляска тоже, – кивнул Стрельцов.

– Я с вами! – тут же напомнила о себе Варенька. – Не терпится увидеть, какое лицо будет у Софьи Александровны, когда она попробует эту прелесть!

В гостиной, куда нас проводили, оказалась чета Северских. На диване расположился князь, одетый просто, почти по-домашнему. Рядом с ним сидела Настя. На коленях у нее возилась Аленка. Заметив Стрельцова, она радостно завизжала и потянулась к нему, не выпуская из кулачка облизанный до зеркального блеска медвежий коготь.

При виде этой игрушки Варенька густо покраснела и потупилась, явно вспомнив еще пару когтей, только по-другому обработанных. Мы со Стрельцовым переглянулись. В его глазах мелькнула теплая искорка, и я поспешно отвела взгляд, пряча непрошеную улыбку.

– Кажется, моя дочь неровно к вам дышит, Кирилл Аркадьевич, – улыбнулся Виктор Александрович.

Аленка снова потянулась к Кириллу и захныкала, требуя, чтобы ее отпустили к этому интересному мужчине. Настя вопросительно посмотрела на него, и Кирилл принял у нее малышку. Неловко устроил на локте.

– Это чувство взаимно. – Он качнул Аленку, и та залилась смехом. – Для меня огромная честь быть фаворитом столь юной и прелестной княжны.

Я залюбовалась им. Суровый исправник, гроза уездных преступников, и девчушка в кружевном платьице. Внутри что-то защемило.

Я могла бы…

Он поймал мой взгляд поверх Аленкиной макушки. Улыбнулся. И я улыбнулась в ответ – сердце сжималось от невозможной, глупой надежды.

А потом я вспомнила, что где-то, вероятно, лежит метрическая книга. И улыбка сползла с лица сама.

– Глафира Андреевна, вам нехорошо? – спросила Софья. – Вы так бледны.

– Ничего. Дурной сон. Такой реальный, что я все утро не могу прийти в себя.

– Не стоит позволять ночным теням пугать вас при свете дня, – спокойно заметил Кирилл. Он поудобнее перехватил Аленку, которая доверчиво прижалась щекой к его мундиру. – Посмотрите, даже малышка чувствует, когда под ней твердая опора, пусть это всего лишь руки, а не земля. И она не боится упасть, потому что знает: ее держат крепко.

Я сглотнула ком в горле. Обернулась к Софье.

– Вы обещали показать свою сыроварню. Или гости…

– Это родня, а не гости. Виктор, Настя, пройдетесь с нами? Или велеть подать чая, чтобы вы не скучали без меня?

– Пройдемся, – ответил за обоих князь. – Глядишь, и высмотрю у тебя что-нибудь любопытное.

Софья хитро улыбнулась и покачала головой. Я поняла намек: вряд ли чужим, вроде меня, покажут что-то «любопытное» в смысле секретов.

Сыроварня Белозерской оказалась добротным деревянным зданием, крытым дранкой. Стены внутри были выбелены известкой, полы – выскоблены добела. Внутри пахло кислым молоком и дымом: в центре помещения над кирпичной топкой сиял медный котел. Чуть поодаль стоял пресс, из формы с сыром тонкой струйкой стекала в ведро сыворотка.

Конечно же, я не стала скупиться на похвалы чистоте и добросовестности хозяйки.

Еще одна форма с сыром стояла на полке у стены, деревянный круг на ней прижимал крупный камень.

– Спасибо, что быстро вернули второй пресс, – сказала Софья. – с ним все же сподручнее.

– Вам спасибо, Софья Александровна. Вы меня очень выручили.

– А теперь пойдемте в погреб.

Погреб оказался не меньше, а может, и больше моего омшаника. Тоже беленый, как и сама сыроварня, и с деревянным полом, заставленный узкими стеллажами, на которых дозревали сыры.

– Время от времени их нужно переворачивать, омывать рассолом или натирать маслом, – сказала Софья. Похлопала по круглому боку сырной головки, обернулась к невестке. – Вот эту партию скоро тебе отправлю коптить. – Она снова повернулась ко мне. – Прошлым летом пробная партия вмиг разлетелась, я даже пожалела, что пожадничала и не прислала Анастасии побольше. В этом году надеюсь только на копченых сырах отрубов сто пятьдесят прибыли сделать.

– Если не тайна, сколько всего выходит? – Я тут же прикусила язык. О таких вещах не спрашивают.

Но Софья довольно разулыбалась.

– Бог даст, в этом году отрубов шестьсот сделаю.

Теперь понятно, почему она так яростно торговалась за пастбище. Десятая часть прибыли – это серьезно. Очень серьезно.

Она покачала головой.

– Было бы больше, однако с коровками вы мне здорово подкузьмили. Ну да будет мне наука: о хозяйке по сплетням не судить, а самой смотреть да выводы делать. К слову, может, сразу и на будущий год о лугах договоримся?

– Непременно договоримся, – кивнула я. – Завтра же пришлю своего управляющего, и вы вместе подберете земли, которые на будущий год встанут под паром. И цену обсудите.

Мы выбрались из погреба. Я вспомнила еще кое-что.

– Софья Александровна, я в этом году засеяла десять десятин луга клевером.

– Видела, – сказала она. – Хорошо поднялся, не знала бы, что поздно посадили – не поверила бы.

– Моим пчелам на следующий год раздолье будет. Но в этом году его по осени скосить надо, чтобы под снегом не сопрел.

– Вы хотите моих работников попросить? – прищурилась она.

– Я хочу продать вам сено с этого луга на корню. Мои три коровки от такого количества лопнут. А вашему стаду в зиму с соломой перемешать – отличный корм будет.

– И почем? – заинтересовалась она.

– Скажем, два отруба с десятины.

Она моргнула. Покосилась на брата, лицо которого стало непроницаемым. На едва заметно нахмурившуюся Настю.

– Глафира Андреевна, в чем подвох? Слишком уж вы щедры.

В самом деле, зимой сено пойдет по треть отруба за пуд, в плохой год и вовсе по полтине. С десятины клевера за один укос можно снять сотню пудов сена. Выглядело все это так, будто я предлагала соседке хорошее сено практически даром.