Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 202 (всего у книги 249 страниц)

24

Я не считала дни и не смотрела на календарь – не до того. Просто однажды услышала стук копыт. Знакомое ржание.

Вылетела на крыльцо, едва накинув шаль.

Кирилл спешивался с Орлика. Снова примчался верхом. Увидев меня, просиял и раскрыл объятья. Подхватил за талию, подняв, раскрутил так, что голова закружилась, и когда я снова оказалась на земле, пришлось ткнуться лицом ему в грудь и замереть, вдыхая такой знакомый запах.

Вернулся. Наконец-то.

После ужина, когда мы все расположились в гостиной, он начал рассказывать.

Суд будет зимой. Слишком громкая получилась история, затянуть не получится, как бы некоторым ни хотелось. Грабежи, убийства, поддельный чай, которым завалена половина Белокамня. Дошло до императрицы, и она взяла дело под личный контроль.

– Поди-ка, обзаведешься орденской лентой, – заметила Марья Алексеевна. – А может, и должностью повыше.

Кирилл улыбнулся.

– Поживем – увидим. Мне нравится Комаринский уезд…

– И его барышни, – невинно заметила генеральша.

– Барышня, – поправил ее Стрельцов, глядя на меня.

Я опустила глаза, тихо радуясь, что можно списать неловкость на обычное девичье смущение. Только внутри разрастался ледяной кристалл.

– К сожалению, главарь до суда не дожил, – продолжал он.

– Удар? – поинтересовалась Марья Алексеевна. – Или сам… – Она осенила себя священным знамением.

– Удар.

Я вспомнила запах гнилых яблок, который не мог перебить одеколон. Наверное, этого следовало ожидать.

– Что Господь ни делает, все к лучшему, – задумчиво протянула генеральша. – В его года каторга – та же смерть, только медленная. Но хватит ли тебе доказательств, граф?

– Хватит. Его младший сын соловьем заливался, чтобы себя выгородить и свалить все темные делишки на отца и старшего брата.

– А он сам, конечно, супротив батюшкиной воли ничего поделать не мог, – фыркнула генеральша.

– Конечно, – кивнул исправник. – Но, возможно, судья поверит его чистосердечному раскаянию и заменит виселицу каторгой. В любом случае преступники получат по заслугам. Тот судия, – он указал вверх, – не ошибается.

В самом деле. Преступления раскрыты. Кошкин мертв. Заборовский тоже. Мне некого больше опасаться…

Кроме себя самой. И того судии, который не ошибается.

Впрочем, есть еще один человек…

Я знала, что он придет, и не ложилась. Скорее почувствовала, чем услышала, как открылась дверь.

– Я так соскучился, – выдохнул он, обнимая меня.

И тут же замер, поняв, что я не тянусь навстречу.

– Глаша? Что случилось?

Я вывернулась из его рук, отошла к подоконнику.

– Ты меня пугаешь. – Он еще улыбался.

Я сглотнула горький ком. Заставила себя поднять взгляд.

– Помнишь, я говорила, что память возвращается?

– Помню.

– Последнее воспоминание настигло меня по дороге на ярмарку. Во время боя. Когда мне под ноги упал окровавленный топор.

– Нет, – выдохнул он.

– Да. – Как же трудно было смотреть ему в глаза! – Глаша. Та, прежняя. Она…

Не хватало ни слов, ни смелости. Кирилл не подгонял. Огонь свечи заострил тени на его лице, сделав его чужим, непривычным.

Или это он сам в мгновение стал чужим?

– Тетка сказала ей: будет так, как я велела. Выйдешь замуж за Захара Харитоновича.

Он втянул воздух сквозь зубы.

– Понимаешь? За Кошкина. Снова замуж. Снова супружеский долг. Только на этот раз не молодой мерзавец, все еще любимый, несмотря ни на что, а старый. Толстый. Вонючий. Она вышла во двор. В глазах потемнело. Поленница. Топор в колоде.

– Замолчи! – вскрикнул он. – Я не хочу в это верить.

– Но ты не сможешь не проверить. Она положила окровавленную тряпку под матрас как признание. И… когда ты обыскивал ту каморку, не разбирал печную трубу?

Он зажмурился, сжимая кулаки. Я достала из комода связку ключей. Молча – не о чем было говорить – пошла к лестнице. К узкой крутой лестнице в каморку под крышей, где я не была с того самого дня, когда исправник закончил обыск. Ключ в навесном замке провернулся с трудом.

В комнате пахло пылью. От чугунной печурки в углу к окну отходило колено трубы, как от самовара.

– Я не прошу тебя выбирать между долгом и мной, – сказала я тихо. – Это было бы нечестно.

– Замолчи.

Он шагнул к печи. Рывком, с лязгом, снял жестяное колено.

В нос ударил запах сажи. Кир… исправник сунул руку в трубу и вытащил продымленную тряпку. Рубашка. На рукаве, испачканном копотью, виднелось бурое пятно.

Мы встретились взглядами, и столько боли было в его глазах, что я не выдержала, опустила ресницы.

Правильно ли я поступила, рассказав? Не уподобляюсь ли неверному мужу, который признается жене в измене, чтобы «облегчить душу» – не думая о том, что теперь ей нужно что-то решать, как-то жить с этим грузом?

Я не знала ответа.

– Я не знаю… – эхом моих мыслей отозвался Кирилл. – Мне нужно… обдумать все это.

Я кивнула и отступила вглубь комнаты, освобождая путь к двери.

Он вылетел, все еще сжимая в руках грязную тряпку. Не оглянулся. Проскрипели ступени лестницы.

Я без сил опустилась на жесткую лежанку. Тишина. Снова шаги. Скрипнула дверь. Застучали копыта.

И только тогда я заплакала.

Дни тянулись как патока. Варенька укатила в Большие Комары: родители приехали из столицы, соскучились. С ней поехала и Марья Алексеевна: негоже отпускать барышню в дорогу одну, без сопровождающих.

«А я?» – едва не спросила я, прежде чем вспомнила, что теперь не опозоренная девица, а хваткая и всеми уважаемая вдова. Никого не удивит, что я живу одна, и пересудов не будет.

Нелидов, попросив у меня отпуск, отправился проведать мать и сестру.

Дом опустел без близких людей. Мне следовало бы пригласить кого-нибудь из соседок, хоть ту же Настю, пока она не уехала в город, погостить, немного развеять мое внезапно навалившееся одиночество. Я не смогла. Есть вещи, о которых лучше знать только одному, даже двое – уже слишком много.

Через неделю после отъезда Кирилла деревня праздновала дожинки. Позвали и меня. По улице шла целая процессия. Впереди – бабы с последним снопом, украшенным лентами и полевыми цветами. Поют, смеются. За ними – мужики, дети, старики. Вся деревня, а ведь год назад ничего этого не было. Были запуганные мужики, забитые бабы, голодные дети. Был Савелий и его тайная бухгалтерия. Была разруха и долги. Я смотрела на счастливые лица – на Матрену с Герасимом, на Стешу с Федькой – и думала, что моя жизнь здесь была не зря. Что бы ни случилось со мной, у них все будет хорошо. Я об этом позабочусь.

Вечером я составила доверенность на управление имением на имя Нелидова. Спрятала в стол. На всякий случай. Говорить пока не буду: незачем пугать раньше времени. Конфисковывать имение не станут – в конце концов, я его честно унаследовала, а не получила в результате убийства.

Полкан лежал у двери кабинета, смотрел на меня.

– Как думаешь, – спросила я его, – вернется?

Он положил морду на лапы. Вздохнул. Я тоже вздохнула.

За окном догорали костры. Ветер доносил обрывки песен, смеха и разговоров. Жизнь шла своим чередом, и ей не было дела ни до моих страхов, ни до моего ожидания.

Еще день. Еще ночь. И снова день… В конце концов я перестала считать.

Выпал первый снег. Я проснулась от тишины – той особенной тишины, которая бывает, когда белое покрывало устилает мир, глуша все звуки, будто вата. Выглянула в окно – двор побелел, стал чистым и ярким. Исчезла грязь, и лишь едва заметные следы у колодца – скоро и они исчезнут под свежим слоем снега – напоминали, что в мире я не одна.

Полкан, спавший у меня в ногах, приоткрыл один глаз и свернулся клубком, сунув нос в шерсть. Я накинула шаль, спустилась на кухню. Стеша, привыкшая, что одна я не накрываю в столовой, поставила передо мной горячий чай, пахнущий медом.

Я покачала чашку в ладонях, греясь. В кухне было натоплено, но я все равно зябла.

Он не вернется. Даже у железного исправника не хватит сил собственноручно арестовать женщину, которая ему дорога. Ведь не могло все быть ложью, правда?

Он не вернется. Пришлет Гришина или кого-нибудь незнакомого взять под стражу убийцу. Вот разговоров-то будет в уезде!

Хорошо, что на Нелидова можно положиться.

Полкан вбежал в кухню. Завертелся у моих ног, метнулся к двери, снова закрутился.

Я поставила чашку, не веря сама себе. А в следующий миг с улицы донеслось ржание.

Орлик!

Я выбежала на крыльцо. Замерла, глядя, как спешивается всадник. Без мундира, в штатском. Небритый. Осунувшийся. Такой родной, но…

Только Полкан ни в чем не сомневался, запрыгал с радостным лаем. Поставил лапы гостю на грудь, едва не уронив. Оглянулся на меня с изумленной мордой, будто вопрошая: «Ты чего? Свои, встречай!»

Я молчала. И Кирилл молчал. Смотрел на меня сквозь падающий снег.

– Дело об убийстве Агриппины Тимофеевны Верховской закрыто, – наконец сказал он. Голос прозвучал хрипло.

Я ждала.

Он шагнул ближе.

– Ее убил управляющий. Савелий Никитич Кузьмин.

– Но…

Он перебил меня:

– Покойница обнаружила его махинации с копоркой и возмутилась. Он опасался, что она доложит властям, и зарубил ее. Потом подкинул улики ее внучатой племяннице и заткнул печь, чтобы она не могла оправдать себя.

Я молчала, потрясенная.

– Дело закрыто за смертью подозреваемого. Высший судия свершит правосудие сам.

Он остановился у крыльца.

– Исправник должен найти и арестовать убийцу, чтобы свершилось правосудие. Но это было бы величайшей несправедливостью, потому что та девочка, которая от отчаяния совершила непоправимое, умерла. Угорела, вместе со своей болью и своей виной. Ты – не она.

Впервые за все время нашего знакомства Кирилл смотрел снизу вверх. И я смотрела. Не зная, что сказать.

– Та, что очнулась после пожара, – другой человек. С обрывками чужих воспоминаний, с чужой болью, но – другой. Я не судья и не священник, но я знаю одно: ты не убивала. Ты несешь ее память, ее тело, ее грехи перед людьми – но не перед законом.

Я сморгнула влагу с ресниц. Растаявший снег? Слезы?

– Закон – человеческое установление, – тихо сказал он. – Несовершенное. Иногда – несправедливое. Но даже несовершенный закон не карает невиновных.

Я неровно вздохнула. Он криво улыбнулся.

– Исправник, который должен был быть олицетворением закона, сам нарушил его. И потому исправника Стрельцова больше не существует.

– Кир, ты же не… – Я слетела с крыльца, схватила его за лацканы. – Ты же не додумался принять что-нибудь…

Я вглядывалась в его лицо, пытаясь найти признаки, что пора посылать за Настей – сейчас, пока не поздно. Если еще не поздно.

Он улыбнулся. Уже по-настоящему.

– Не бойся. Я, конечно, грешник, но не настолько. Я подал в отставку. Прошение подписано. Исправника Стрельцова больше нет. Есть Кирилл. Который любит тебя.

Я всхлипнула и ткнулась носом ему в грудь. Ноги не держали. Он притянул меня ближе, шепнул в волосы:

– Ты отказала исправнику. Примешь ли предложение Кирилла Стрельцова?

– Да, – выдохнула я. – Да.

Эпилог

Три года спустя.

Церковь сияла свечами. Отец Василий, немного поседевший за эти годы, читал молитву над склоненными головами жениха и невесты. Варенька в белом платье, Нелидов – непривычно торжественный, в новом сюртуке.

Я стояла рядом с Кириллом, держа на руках Андрюшку. Сын, в кои-то веки, вел себя смирно – таращился на свечи и золото икон, приоткрыв рот. Ему только полтора, но характер уже проявлялся – упрямый, настырный, весь в отца.

Рядом Настя покачивала Левушку – ему едва исполнилось три месяца, и он большую часть службы проспал. Виктор стоял позади жены, держа на руках Аленку. Та вытягивала шею, пытаясь разглядеть невесту получше.

Марья Алексеевна утирала глаза платком. Приехала из своего имения, куда вернулась два года назад – «чего молодоженам мешать». Но на свадьбу «графинюшки» не могла не приехать.

– Венчается раб Божий Сергий рабе Божией Варваре…

Я смотрела, как Нелидов надевает кольцо на палец Вареньки, и вспоминала – три года назад, снег на крыльце, его голос: «Примешь ли предложение Кирилла Стрельцова?»

Приняла. И ни разу не пожалела.

После венчания высыпали во двор. День выдался ясный, солнечный. Бабье лето задержалось, будто нарочно для молодых.

И тут же налетела детвора.

Катюшка – уже не малышка, а серьезная восьмилетняя барышня – командовала младшими братьями. Герасим и Матрена наплодили троих погодков, и все трое носились по двору, не разбирая дороги. Следом – двойняшки Стеши и Федьки.

Андрюшка заерзал на руках, потянулся к ребятне.

– Пусти, – возмутился он. – Хочу!

– Мал еще, – попробовала возразить я, но Кирилл уже забрал сына и опустил на траву.

Полкан тут же возник рядом – откуда только взялся. Ткнулся носом в Андрюшкину спину, направляя к детям. Присматривает. Он всегда присматривает.

– Глаша! – Варенька подлетела ко мне, раскрасневшаяся, сияющая. – Ты видела? Видела?

Она сунула мне под нос руку с обручальным кольцом.

– Видела, – засмеялась я. – Совет да любовь, мадам Нелидова.

– Какая я тебе мадам! – Она обняла меня. – Глаша, я так счастлива! Мы уже присмотрели домик в Бережках, Сергей Семенович говорит, к весне перестроим под себя. Но ты же будешь приезжать? В Липках школа, я ее не брошу! Я хочу настоящую, большую – дети из соседних деревень готовы ходить за несколько верст. Смотри, что вышло из Данилки – помощник управляющего! В шестнадцать лет!

Я кивнула. Данилка – гордость моя. Тот самый мальчишка, который три года назад еле выводил буквы и одновременно хотел все знать, теперь ведет счетные книги.

– Приеду, – пообещала я. – И вы не забывайте дорогу.

Нелидов подошел следом, поклонился. На жилете у него, на цепочке часов висел брелок – медвежий коготь в серебристой оправе. Тот самый. Я улыбнулась. Значит, все-таки подарила.

– Глафира Андреевна. Кирилл Аркадьевич.

– Сергей Семенович. – Кирилл пожал ему руку. – Поздравляю. Береги её.

– Буду, – серьезно ответил тот.

Варенька уже тащила мужа к гостям, но на полпути обернулась:

– Глаша! Ты же приедешь посмотреть, как мы обустроились? В Липках столько дел! Я хочу школу, настоящую, большую – дети из соседних деревень готовы ходить за несколько верст. Смотри, что вышло из Данилки – помощник управляющего! В шестнадцать лет!

Я кивнула. Данилка – гордость моя. Тот самый мальчишка, который три года назад еле-еле выводил буквы на церковной доске. Теперь ведет счетные книги и не делает ошибок.

– Приеду, – пообещала я.

Варенька умчалась. Я смотрела ей вслед и думала – выросла. Не девочка больше, не восторженная графинюшка с романами в голове. Женщина. Хозяйка. С морем планов и силами, чтобы их воплотить.

А романы, кстати, никуда не делись. «Письма деревенской кузины» вышли два года назад – отлежались, как и обещала она Кириллу, были переписаны заново и изданы в губернском городе. Разошлись неплохо, барышни зачитывались. Теперь Варенька писала вторую книгу и говорила, что материала хватит на десять – после всего, что она здесь повидала. А зимой, когда молодые переберутся в город на сезон, в её гостиной непременно заведется литературный салон. Поэты, писатели, острословы – куда же без них молодой даме, чье перо не менее острое, чем язык.

Кирилл обнял меня за плечи.

– О чем задумалась?

– О том, как все изменилось.

– К лучшему?

Я оглядела двор. Дети носились вокруг Полкана. Марья Алексеевна что-то втолковывала молодому диакону. Настя смеялась, разговаривая с мужем. Герасим качал на руках младшего сына, а Матрена смотрела на них так, будто не верила своему счастью.

На пасеке – уже не тридцать ульев, а три сотни. Вся округа просит пчел, когда зацветают сады. Потом – гречиха. Потом – липа. Мед, воск, опыление – дело растет, крепнет. А еще халва и козинаки. Кирилл тоже не сидит без дела – на нем лес, и когда-то вырубленные делянки сейчас превратились в питомники для новых растений.

Кошкин умер в тюрьме. Младший сын его, Ефим, гниет на рудниках. Старший остался в поле у дороги. Дочка… это уже другая история*.

– К лучшему, – сказала я. – Определенно к лучшему.

– К лучшему, – сказала я. – Определенно к лучшему.

Андрюшка подбежал, вцепился в юбку.

– Мама! Там Полкан!

– Вижу.

– Он большой!

– Большой, – согласилась я.

Сын потянул меня за руку.

– Пойдем! Покажу!

Кирилл хмыкнул.

– Иди. Я догоню.

Я пошла за сыном – туда, где Полкан терпеливо сносил детскую возню.

Солнце садилось за деревья, золотя верхушки. Пахло яблоками, дымом и счастьем.

Обычным, тихим, заслуженным счастьем.

Влад Тарханов
Я – Король Баварии ((Бедный, Бедный Людвиг))

Вступление

Где-то в Подмосковье

23 сентября 20… года

– Как ты добрался? – чуть охрипший голос моего старого друга и одноклассника отражается от бетонных с проплешинами от времени стен бункера, построенного, наверное, еще перед Великой Отечественной. Массивная стальная дверь с облезлой зеленой краской и винтовым затвором в век электроники кажется странным архаизмом, но именно такая механика и осталась в живых – она человека не подводит.

– Более-менее. Там только один хвост был, который не удалось объехать.

– Много схватил? – в голосе Марка проскочило обеспокоенность. С чего бы это?

– Да, пару недель продержусь, насколько я знаю радиационную медицину. Но это неточно.

– Все у тебя, Миша, не точно! – пробурчал школьный товарищ.

– Извини, Марик, но медицина наука вообще неточная. В отличии от твоей клятой физики.

– Почему клятой? – даже обиделся Марк, отворяя вход явно в шлюзовую камеру, тесный отнорок от комнаты, которую условно можно было бы назвать бункером.

– Потому что это твоя физика натворила! – буркнул я в ответ, намекая на ту ответственность наших гениальных ученых, создавших столь убойственное оружие. И сейчас планета от него загибалась.

– А… ты про это…

Вот никогда не поверю, что Марик Гольдштейн умеет так сильно тупить. Разве что мозги у него сейчас варят в другую сторону. И он очень увлечён этой самой стороной настолько, что не замечает происходящего вокруг. Он из-за этого в школе даже пару раз двойки получал. Но потом преподаватели выяснили такую особенность его неустойчиво-гениальной психики и от него отстали. Память у него была феноменальная и строки учебников он тарабанил абсолютно слово в слово. И единственная четверка ему грозила по литературе – нашей классной даме претило слишком механическое повторение строк стихов – без интонаций, как сейчас сказали бы: «плохой робот читает». ИИ постарался бы с выражением. Хоть каким-то. Нет, выражаться Марк всегда умел, но не такими же словами на уроке литературы швыряться!

– Давай, шевели клешнями!

Вот так, приедешь к другу, а он тебя крабоногим существом величает. И это еще весьма приличное выражение из уст этого типа подозрительно еврейской наружности. Мы заходим в шлюзовую и нас сразу же обливают дурно пахнущим дезинфицирующим раствором. Всё у нас как не у людей. Не могли добавить отдушку нормальную? Запах фиалок там, или ландышей, например? Нет! Тупо воняет химией отечественного разлива! Снимаем одежду и складываем ее в бокс. Скорее всего, ее сожгут или куда-то выкинут. После моих приключений только так и не иначе. И надо было мне в тот язык так неудачно заскочить? Да и старенький счетчик Гейгера стал наматывать щелчки только когда я уже в эту зону заскочил по самое не балуй! Короче. Проще было проскочить, чем давать кругаля. Нас снова обдало дезинфектором, но на этот раз он показался мне чуть более приятным – такой явной химией не воняло, так, пованивало слегка… Оделись в бумажную (по моим ощущениям) одежду типа трусы-майка-алкоголичка-комбинезон. Стали похожими на двух братьев из ларца, только не слишком одинаковых и по морде лица и по телосложению. Это у меня телосложение нормального человека, который до недавнего инфаркта еще и тяжести тягал (не штангу, это в прошлом, а гири). А вот у Марка скорее теловычитание – худой до безобразия, говорят, что еще и курит запоями, смалит одну за другой и третьей без остановок, как говориться – язвенник-трезвенник. Впрочем, по поводу трезвенника я тут дал маху. Ибо как только мы оказались в небольшой изолированной комнате за двумя массивными запорами, как Марк Соломонович Гольдштейн вытащил из какой-то сумы переметной пузатую бутыль без этикетки с янтарной жидкостью внутри.

– «Эребуни» – армянский коньяк семидесятилетней выдержки. Настоящий, а не тот, что сейчас можно найти в винных маркетах. Там – подделки, хоть и за лимон весом[17]17
  Ну, цена такого коньяка сейчас примерно полмиллиона рублей. А там еще инфляция, инфлюэнция… уменьшение коллекционных запасов…


[Закрыть]. Этот мне подарил мой ученик, давно. Потом он погиб в Карабахе. Поехал на могилу предков, да там началось… в общем, нашел там свою могилу. Оскал исторической несправедливости. Я эту бутыль держал на вручение Нобелевки. Теперь, сам понимаешь… Не до того.

Это уж точно, в этом году Нобелевскую премию, скорее всего, присуждать не будут. Не кому будет – ни присуждать, ни вручать. И ведь что самое подлое! Никто так и не понял, как началась эта самая Третья мировая война! Точнее, я назвал бы ее Первой ядерной. Ничто не предвещало беды. Конфликт с Украиной был погашен, пусть и к неудовольствию наших «западных партнеров». На Ближнем востоке так и резали друг друга, но обладателей ядерного оружия никто не трогал. Штаты с трудом переваривали присоединения Тайваня к Китаю. И тут массивный удар по России! Первая неядерная волна обычным оружием – чтобы выбить ПВО, причем били все явные и скрытые недруги. А потом пошли и ядерные заряды – вторая волна отставала от первой буквально на несколько минут. Конечно, у нас в результате сработал «Периметр». Рука возмездия в автоматическом режиме метнула заряды в противника. Потом выяснилось, что не всё было так плохо – часть ядерной триады выжила и удары по врагу наносились прицельно… Вроде. Да и ПВО вокруг столицы сработало штатно – в город ни один термояд не влетел, но вот Подмосковье превратилось в зону сильного радиоактивного заражения. Правда, не сплошного, а такими «языками», в которые лучше было не попадать. Что творилось в Европе и за океаном – представить себе не могу. Насколько я понимаю, туда отправили лучшее, что мы имели.

– Давай, Миша, по одной! Разговор нам предстоит долгий и серьезный, а времени у нас, судя по всему, осталось всего ничего. – И Марк разлил по маленьким металлическим стопкам (думаю, что серебряным) бесценный напиток, на который, по слухам, шел виноградный спирт столетнего возраста, который семьдесят лет выдерживался в крепких дубовых бочках… вплоть до того времени, как ушлые французы порезали ереванский коньячный завод. И уже несколько десятилетий армянские коньяки делают почти что в домашних условиях или на маленьких фермах. Нет, он всё рано неплох… но где они в современных условиях достают столетний спирт? Не верю! И что за дурацкие мысли лезут в голову? И какого черта! Поехали!

Закуски на столе не было. Очень приятно обожгло пищевод и тепло сразу же разилось по всему телу. Вау! Я такого чуда никогда не пил! Хотя мне заносили, чего уж там. Всё-таки, я командовал центром переливания крови в оной из не самых отсталых областей. И не один год! Так что да… презентовали! Было дело! И не для того, чтобы вопросы порешать, а удовольствия ради! Ага! Это я так выделываюсь, конечно, чаще всего в виде благодарностей. Правда, взяток я не вымогал. Вот ту не вру. Но иногда удавалось помочь человеку просто так, всё-аки, мой центр считался одним из лучших по России – и заслужено! А потом меня красиво так переиграли. Удалось мне выбить в мой центр установку по производству альбумина. Это такой белок, который при многих болячках бывает надо вводить человеку капельным путем. Нужен тебе альбумин? Предоставь центру два донора, внеси в кассу триста рубликов и нет проблем! Центр и доноров получает, кровь которых всегда пригодится, да и альбумин отдает не себе в убыток. И была у меня такая мысль – при выходе на пенсию сделать этот агрегат источником собственного дохода, так сказать, основой своего частного пенсионного фонда. Надо сказать, что большая часть стоимости этого альбуминоделательного агрегата компенсировалась из частных источников, так что какое-то моральное оправдание я себе для операции «пенсия» придумал. Вот только зря я так расслабился. Как только я вышел на пенсию, а аппарат (главным узлом которого была центрифуга) перешел на баланс частной фирмы, которую я же и учредил, внезапно оказалось, что общим собранием ООО «Альбумин» из соучредителей меня выкинули. И теперь этим агрегатом, как и формулой получения альбумина владеют совершенно непонятные и далекие от медицины люди. Воевать с ними было мне не с руки. Это ведь не голимый криминал на меня наехал! А весьма приближенные к правительству области люди. А? Я не представился? Вот голова садовая! Михаил Андреевич Корчмарев. Так что мою историю, у кого сохранились архивные номера «Аргументов и фактов» может по ним восстановить.

В общем, будучи пенсионером подрабатывал по части химической промышленности – я ведь не только врач, еще и биохимик, да и тут пришлось хорошо в предмет сей погрузиться. В общем, не так давно находит меня школьный товарищ, академик наш золотоголовый, Марк Соломонович Гольдштейн, и очень настойчиво просит приехать в гости. Дело мол есть! Но и у меня дела были. В одной каталитической установке на предприятии, где я подрабатывал пенсионером-консультантом, что-то там накрылось. А ставить новую каталитическую колонну начальство отказывалось наотрез. Делай что хочешь, но ситуевину разреши, Миша, у тебя ведь не голова, а чайник, пусть он и варит! В общем, я-то что-то там смог порешать, процесс пошёл, как говорил один, ненавидимый всей страной, товарищ. Не к ночи он будет помянут! В общем, собрался я в путь-дорогу, оформил отпуск за свой счет, а тут началось!!! Сижу у себя в Мухосранске и жду, когда и нас накроет! Пока спасает то, что наша жопа мира никому не потребна и тратить на нее не то что термояд, а обычную урановую боньбу никто не собирается. И тут находит меня капитан эфэсбэ и безо всяких намеков приказывает явиться на светлы очи моего школьного друга. И вот я в Хопре! Не, честно! Этот бункер так и именуется ХПР-08! Я охренел! Совсем у военных с чувством юмора кирдык!

– Миша, что ты знаешь про проект «Вектор»? – спросил после второй Марик.

– Ничего! – самым честным образом признался, ибо действительно ничего о таком деле не слышал. А вроде считаю себя человеком, к знаниям приближенным!

– В общем так, Миха. Наши умельцы изобрели способ отправлять матрицу человеческого сознания в прошлое.

У меня из рук выпала рюмка, правда, без напитка (Слава тебе, Господи!) и не разбилась ( а чего серебру биться-то)!

– Это машину времени? – как придурок, уточняю[18]18
  Уточняю: про это подробно описано в книгах цикла «Проект 'Вектор»«. Начало цикла в романе 'На острие истории».


[Закрыть].

– Что-то вроде того. Впрочем, это не мое изобретение. Но меня привлекли к проекту… Скажем так… когда там случились проблемы[19]19
  Смотри роман «Цена империи. Чистилище».


[Закрыть]. Фиолетовые шаровые молнии, слышал про такое?

– Что-то читал, припоминаю…

– Это плохой побочный эффект неудачного эксперимента. Нам удалось это компенсировать. А потом мои расчеты показали, что это не случайное стечение обстоятельств, а вполне закономерный процесс: чем чаще ты вторгаешься в прошлое, тем мощнее мировая энергия вторгается в наш мир. Вплоть до летального исхода. И проект «Вектор» прикрыли. Я его похоронил, бля!

Я почувствовал, что Марку эти слова даются с большим трудом. Я его, как немного ученый понять-то могу. Прикрыть интереснейшее направление исследований! Это все равно что самому себе кой чего отрезать! Была такая форма наказания мужиков в древней Византии. Но такое дело! Бывает. Накатили по третьей. Пили без тостов и не чокаясь. Не то настроение, блин!

– Миша, эта бойня… она из-за меня получилась! – Совершенно неожиданно произносит товарищ Гольдштейн.

– А? – только и могу вымолвить, если бы не коньяк, я бы, наверное, и это из себя выдавить не смог бы.

– Проект ХР-24. В двадцать четвертом мы начали разрабатывать ракету с совершенно иными физическими принципами. Получилось. В общем, это не совсем ракета. Своеобразный тоннельный эффект. И вещество забрасывается в нужную точку практически мгновенно. И никакая ПВО не срабатывает. И защиты от этого нет. Если бы был жив, сам знаешь кто… он бы не проговорился, а этот… этот ляпнул языком журналистам… А у нас только десяток экспериментальных образцов было готово… Вот наши заокеанские «друзья» и возбудились. Поняли, что еще чуть-чуть и надо будет массовую капитуляцию подписывать. Если б у нас в запасниках хотя бы две сотни зарядов находилось – они бы не рискнули! А так мы не успели! Ударили первыми. У них этот план давно сварганен оказался. Вот, они и ударили. Мы ответили. Моего десятка зарядов хватило, чтобы их накрыть. Их – это тех, кто отдал приказ атаковать Россию. И в Штатах, и в Еврорейхе. И руководства НАТО тоже не существует. Только мне от этого не легче… Миша…

Разлил еще раз. Несмотря на крепость напитка на таком разговоре у меня, что называется, ни в одном глазу! А что вы хотите? Сидишь напротив человека, из-за которого началась Третья мировая война и так просто можешь опьянеть? Херушки!

– Миша! У тебя есть шанс спасти наш мир.

А вот на эту фразу я даже матов в ответ не нашел. Тоже мне, спаситель мира выискался! Бэтмен и Супермен в одном факоне! Вот тут меня пробрало абсолютно до основания, на котором я и сидел!