Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 152 (всего у книги 249 страниц)

– Глашенька, милая, прости меня! Я тебе верю.

Эти простые слова окончательно добили мое самообладание – плохонькое у меня в этом теле оказалось самообладание, и самоконтроль никуда не годился. Я всхлипнула, уже не пытаясь сдержать слезы.

– Глафира Андреевна, – таким тоном мои ученики признавались в невыученной домашке, – я должен принести…

– Ох, Кир, да лучше бы ты помолчал! И без того уже наговорил столько, что… – Варенька погладила меня по голове. – Поплачь, Глашенька. На тебя и так столько свалилось, а тут еще этот будочник! Я тебя не брошу.

– Что за шум, а драки нету? – раздался властный голос генеральши.

Я шмыгнула носом, безуспешно пытаясь унять слезы. Надо бы вытереть лицо, но это означало выпустить Вареньку – а она где-то умудрилась потерять костыль и теперь висела на мне всем телом.

– Так, граф, ступай-ка ты отсюда. Ступай. Ты человек неженатый, к дамским слезам непривычный, и толку от тебя тут как от слона в посудной лавке. – Марья Алексеевна подхватила Стрельцова под руку и выпихнула за дверь, напутствовав вслед: – А коли не знаешь, чем заняться, спать ложись: утро вечера мудренее.

Она подняла с пола Варенькины костыли, подала девушке. Притянула меня к себе, и, уткнувшись в мягкое тепло – я ведь и не помнила толком, каково это, плакать маме в плечо, – я разревелась еще сильнее.

– Досталось тебе, милая. Ничего, и это пройдет.

Варенька вдруг тоже шмыгнула носом.

– Это все из-за меня. Глаша рассказала мне… – Она запнулась. – Рассказала, какими подлецами могут быть мужчины…

Марья Алексеевна неодобрительно покачала головой, но перебивать девушку не стала. А та продолжала:

– Я не поверила, подумала, будто она сговорилась с Киром, чтобы… чтобы я решила, будто и Лешенька такой, а он не такой! Я пошла спросить кузена, правда ли это. Трудно поверить в такую… такое бесчестье! Он сказал, что это выдумка, а потом… Сказал, что утром же увезет меня отсюда, а я не хочу-у-у… – И она горько разрыдалась.

Марья Алексеевна с тяжелым вздохом выпустила меня и обняла девушку. В дверь проскользнул Полкан, тихонько скуля, ткнулся лбом мне в бедро. Я присела, чтобы его погладить. Варенька продолжала рыдать.

– Не хочу никуда уезжать! Глаша такая милая и несчастная…

Ну вот, приехали! Я вытерла лицо рукавом и собиралась заявить, что никакая я не несчастная, но меня перебил очередной взрыв рыданий.

– В Больших Комарах такая скука! Всех только и разговоров, что сплетни о людях, которых я не знаю! А здесь жизнь, настоящая!

– Убийство, пожар, потоп, – проворковала Марья Алексеевна, тщательно пряча улыбку в голосе.

– Глаша так здорово обходится с магией! И Полкан…

Пес умильно посмотрел на нее и завилял хвостом. Я не удержалась от улыбки, несмотря на еще не просохшие на ресницах слезы.

– Я не хочу никуда уезжать!

Марья Алексеевна извлекла из складок платья платок и протянула мне. Следом появился еще один – им она начала вытирать лицо Вареньки. Я промокнула глаза. Платок пах мылом, почему-то табаком, но сильнее всего полынью. Такой запах стоял в шкафах у деда, который держал там мыло и полынь от моли, – и у меня снова защипало в носу.

– Вот что я вам скажу, барышни. – Генеральша утерла Вареньке нос, будто малышке. – Слезы, конечно, дело хорошее, душу омывают, но и хорошего должно быть в меру. Что глаза опухнут – полбеды, а что мужчины наши от наших слез себя дурнями виноватыми чувствуют – это хуже.

– Почему? – Варенька высморкалась. – Ой, простите.

– Ничего, милая, оставь платок себе, пригодится. А потому что никто не любит себя дураком или виноватым чувствовать. И, чтобы себя в собственной правоте убедить, мужчина становится упрямей любого ишака.

Варенька снова зашмыгала носом.

– Что же делать?

– Дать графу остыть и подумать. Он, конечно, тоже тот еще упрямец, но не ишак. Глядишь, к утру и поймет, что к чему. А не поймет, так мы подскажем. Глаше действительно одной трудно будет, ты бы ей очень помогла.

– Чем? На одной ноге?

– Много чем. Вон хотя бы письма соседям написать, чтобы о смерти Граппы оповестить, как полагается. Да и потом дела найдутся, для которых не обязательно козочкой скакать. И кузену твоему будет спокойнее знать, что ты здесь, чем в городе тебя караулить да гадать, не сломаешь ли ты вторую ногу.

Девушка фыркнула.

– Еще чего!

– Но это он не раньше завтрашнего поймет, а сегодня – никаких разговоров. Сегодня – умыться и спать. Можно еще настоечки да меда в чай плеснуть, чтобы лучше спалось. – Она посмотрела на нас одновременно ласково и строго. – Глаше, конечно, стоило бы язык придержать, да и тебе, графинюшка, ко мне бы с этим прийти, а не к кузену, ну да ничего. Все утрясется, барышни. Поверьте старухе, трех мужей пережившей: и не такое утрясалось.

Я хотела вернуться к посуде, но Марья Алексеевна вынула у меня из рук скользкую чашку.

– Завтра, Глаша. Все завтра.

Я вздохнула. Глаза и в самом деле слипались – не то от слез, не то от усталости.

– Кажется, я и без настойки засну.

– Вот и славно, милая.

Марья Алексеевна постелила Стрельцову на кушетке в комнате рядом с гостиной, и нам всем пришлось пройти через нее. Когда я появилась, исправник подскочил, шагнул было ко мне, но генеральша жестом отстранила его, и граф – вот удивительно! – послушался. Наши глаза на мгновение встретились – в его взгляде читалось какое-то мучительное беспокойство, а может, раскаяние. Я отвела взгляд первой, внезапно смутившись собственных покрасневших век и распухшего лица.

– Завтра, Кирилл. Все завтра, – мягко сказала Марья Алексеевна. – На тебе лица от усталости нет.

Одновременно она подпихнула меня в дверь, так что, даже если бы мне и хотелось объясниться с исправником, ничего бы не вышло. Впрочем, мне и не хотелось. В комнате, где генеральша расположилась с Варенькой, я обняла ее, чтобы пожелать спокойной ночи.

– Глаша, ты правда не сердишься, что я рассказала кузену? – виновато проговорила она. – Я не думала, что…

– Не сержусь, – улыбнулась я. Добавила: – На тебя не сержусь. А на Кирилла Аркадьевича очень обижена.

– Не обижайся. Он хороший. – Она понизила голос до заговорщицкого шепота: – И мне кажется, что ты ему очень нравишься.

– Глупости какие! – фыркнула я, краснея как девчонка, которой, в общем-то, сейчас и была.

– Правда-правда. Он так на тебя смотрит, когда думает, будто никто не замечает!

Она хотела, кажется, сказать что-то еще, но генеральша затворила двери, сурово на нас глядя, и Варенька прощебетала:

– Доброй ночи, Глаша.

Раздеваться оказалось неожиданно трудно – будто платье было сделано из свинца, а не ткани. Пальцы путались в крючках и застежках, и больше всего хотелось плюнуть и уснуть как есть. Но я все же справилась с непривычными одежками, прежде чем упасть в постель. Чихнула. Простыни пахли чистым, но лежалым бельем. Надо будет завтра обязательно проветрить. Надо вытребовать у Стрельцова и разобрать документы – все, какие он нашел. Надо узнать, где и как похоронить старуху. И что тут подают на поминках – раз полагается оповестить соседей, значит, они непременно явятся. Надо…

Полкан, проскользнувший за мной в дверь, положил морду на кровать. Я погладила его, хлопнула рядом с собой.

– Залезай, пока чистый.

Он не заставил себя просить второй раз. Запрыгнул, лизнул меня в нос – я хихикнула – перебрался в ноги и свернулся там клубком. Стало тепло и спокойно. Правду сказала генеральша: утро вечера мудренее. А пока спать.

Вот только выспаться мне не дали.

Глава 16

Что-то холодное и мокрое коснулось моей щеки. Я замычала, не открывая глаз, перевернулась и сунулась носом в подушку. Без толку. Мокрое и холодное ткнулось мне в шею, заставив вжать голову в плечи.

– Полкан… – простонала я. – Дай поспать, зараза ты мохнатая!

В ответ раздался тихий скулеж. Я шепотом ругнулась. Уличная собака, не привыкшая делать свои дела по часам. Да и я молодец: выкупала его вечером, не дав возможности погулять перед сном. Пока я собиралась с силами, чтобы встать, у пса закончилось терпение – он вспрыгнул на кровать и поскреб меня лапой. Когти ему, конечно, никто не стриг, и прикосновение получилось слишком ощутимым.

– Да иду, иду, – проворчала я, садясь и нащупывая обувь.

Надо бы одеться: в доме посторонний мужчина. Но как бы Полкан, устав терпеть, не наделал дел. Я сунула ноги в разбитые башмаки, накинула шаль и осторожно отворила двери в соседнюю комнату – туда, где спали мои гостьи. Нет, все же проходные комнаты – это издевательство, только и думай, как бы никого не потревожить! Хорошо, что дамы, тоже, похоже, уставшие не меньше меня, не закрыли шторы на ночь и в лунном свете, льющемся в окно, было видно достаточно, чтобы не наткнуться на мебель и не переполошить весь дом грохотом.

Полкан ткнулся носом в следующие двери, протискиваясь между створками. Я невольно затаила дыхание – если дверь заскрипит и разбудит Стрельцова, я со стыда умру. Он и так думает про меня невесть что, а тут и вовсе решит…

Да плевать, что он решит! Какое мне дело до его мнения! Безнравственность и распутство – не причина рубануть старушку топором, так что пусть заканчивает обыски, отдает мне документы и убирается. Закроет дело за недоказанностью, и вся недолга.

Я скользнула в комнату вслед за Полканом. Дверь не скрипнула. То ли хоть что-то в этом доме держали в надлежащем порядке, то ли Марья Алексеевна взяла дело в свои руки и смазала петли, чтобы не бесили скрипом. Второе мне казалось более вероятным.

Я шагнула и едва не споткнулась о Полкана: его пегая шерсть сливалась с пятнами лунных лучей и тенью дерева за окном. Идеальная маскировка. Зашипела, удерживая ругательство, чтобы не поднимать шум.

Пес обиженно тявкнул.

– Тихо! – умоляюще прошептала я.

Спина покрылась холодным потом, я застыла. То ли пятиться обратно, пока исправник не проснулся, то ли как можно скорее проскочить вперед, чтобы все же выпустить пса. Пока я колебалась, светлое пятно в углу зашевелилось, восстав. Я ойкнула и рванула вперед – ровно для того, чтобы все же споткнуться о Полкана и кубарем полететь на пол.

Пламя – не ярче огонька свечи – показалось мне ослепительным. Я зажмурилась, съежилась, умирая от стыда. И чего, спрашивается? Как будто впервой мне видеть полуодетого мужчину. Да и для него дама в ночнушке – наверняка не новость.

– Глафира Андреевна?

Пришлось все же раскрыть глаза. С пола исправник казался еще выше. Белым оказалась рубаха – длинная, до середины бедра, из-под нее торчали мускулистые ноги. Я ойкнула, будто девчонка, по ошибке зарулившая в мужскую раздевалку.

Пламя на кончиках пальцев Стрельцова уменьшилось – но, как назло, не настолько, чтобы я не могла разглядеть, как меняется выражение его лица. Исчезает напряжение, сменяясь растерянностью. Дожидаться презрения я не стала – как была, сидя, попятилась на попе к двери, лепеча:

– Я не хотела вас будить. Полкан…

Услышав свое имя, пес залаял.

– Что такое? – раздался из-за двери сонный голос Вареньки.

А пес, недолго думая, ухватил графа зубами за полу ночнушки и потянул обратно в комнаты.

– Какого… – начал было Стрельцов, но тут же замер. Вскинул руку, призывая меня заткнуться. Внимательно прислушался. Полкан залаял и помчался обратно в комнату дам. Исправник – за ним, как был, босиком и в одной рубашке.

– Кир, что за…

– Чтобы с места не сдвинулась! – рявкнул исправник, и снова по полу застучали босые пятки.

Пока я ошалело хлопала глазами, в дверях возникло дородное привидение в кружевах и чепце.

– Не знаю, что там стряслось, но с пистолетом ловить кого-то сподручнее, чем с одним голым… – Она осеклась, хмыкнув, видимо, вспомнила, что ее слышу не только развращенная я, но и невинная Варенька. Загорелся магический огонек. Марья Алексеевна огляделась.

– Куда ж он его запихал? А! – Она вытащила из-под кровати сундучок, с которым приехал исправник, и деловито сунула в замочек шпильку.

– Иди графинюшку успокой, – велела она мне.

Но графиня уже стояла в дверяхф, ошарашенно глядя на нас.

– Что случилось? Куда Кир помчался в таком виде? Почему вы здесь? – С каждой фразой тон ее голоса повышался. – Что вы делаете?

Марья Алексеевна, словно не слыша этого вороха вопросов, достала из сундука плоскую коробку, оттуда – здоровенный пистолет с длинным дулом. Действовала она быстро и точно, будто хирург на операции. Раз – из маленького цилиндрика сыплется в дуло порох, два – в дуло вкладывается пуля, три, четыре – пара ударов по металлическому стержню, загнавшему пулю в глубину ствола, пять – щелчок взведенного курка.

– Капсюль… – буркнула генеральша. – Вот и все.

Она протянула мне пистолет рукояткой вперед.

– Осторожно, заряжен. Не побоишься графа догнать?

Из глубины дома донесся едкий запах. Взвизгнул Полкан.

– Нет. – Я схватила пистолет.

– Погоди, вот еще отдай. – Она стащила с шеи медальон. – Щит, какой-никакой, а пригодится.

Я надела его на шею, чтобы не занимать руки. Вцепилась в рукоятку пистолета, помня, что не следует держать палец на спусковом крючке, чтобы не пальнуть случайно и никого не ранить. Если он, кто бы то ни был, обидел Полкана… Я пронеслась мимо ошалелой Вареньки, миновала свою комнату, в глубине которой зияли распахнутые двери. Странное дело, мне казалось, что вокруг светло как днем. Наверное, снова магия.

За распахнутыми дверями обнаружилась еще одна комната, полная пыли, следом еще, и опять дверь. Влетев в нее, я закашлялась от едкой вони нашатыря. Откуда здесь взялась эта дрянь в таких количествах? Слезы градом потекли по лицу, закружилась голова, и подкосились ноги. Я присела, тряся головой. Вот бы пригодилась Варенка с ее водной магией!

Эта мысль промелькнула и исчезла, потому что, присев, я увидела лежащего у основания крутой лестницы, отходящей от моих ног, Полкана.

Пес заскулил, замотал башкой, потирая лапами нос и глаза. На шее его светлую шерсть пятнала кровь.

Где-то далеко внизу хлопнула дверь. Загудело – так гудит огонь в печи.

Я слетела по лестнице едва не свалившись с нее, упала на колени рядом с Полканом. Здесь, чуть ниже, дышать стало проще: аммиак, как ему и полагалось, будучи легче воздуха, поднимался вверх. Но чувствительному собачьему носу хватило и того, что есть. И еще кровь… Я разобрала шерсть, добираясь до раны. Выдохнула, чувствуя, как распускается в животе собравшийся было колючий ком. Порез. Просто порез: плотный мех спас Полкана от серьезной травмы.

Но, кто бы этот гад ни был, он явно знал, что в доме собака, и подготовился. Хотя такая концентрация нашатыря и человека способна вывести из строя.

Я закинула пса на плечо, прижав его к себе одной рукой. Тяжеленький, хорошо, что прежняя Глаша была привычна к физическому труду. Свободной рукой подхватила пистолет. Задержав дыхание, спустилась еще на один лестничный пролет – в комнатуна первом этаже флигеля. Здесь дышать оказалось совсем легко.

– Вот так. – Я опустила Полкана на пол. – Проветрись немного, а люди пока без тебя разберутся. И не вздумай за мной бежать.

Он заскулил, будто извиняясь.

Из-за двери на улицу раздался крик, полный ярости и боли. Голос я не узнала, но это не имело значения. Я кинулась к двери. Распахнув ее, едва не влетела в широкую спину в белой рубашке. Спина резко сдвинулась в сторону, я моргнула, ослепнув, машинально присела, закрывая голову руками. Что-то шарахнуло прямо надо мной, обдав искрами.

– В дом, дура, живо! – Вот теперь я узнала голос Стрельцова.

Тряхнула головой, приходя в себя. Прямо под моими ногами лежал топор – развелось раскольниковых, чтоб их! Я подхватила его, выпрямилась. Ровно для того, чтобы увидеть летящий в лицо огненный шар. Бездумно я швырнула в него топором. В следующий миг меня сбило с ног что-то тяжелое, придавив. Бабахнуло так, что уши заложило.

– Цела? – пробился голос Стрельцова сквозь звон в ушах.

– Пистолет. – Почему-то это казалось очень важным. – Вот. – Я приподняла левую руку, все еще сжимавшую пистолет, – как до сих пор не выстрелила? – Заряжен.

Стрельцов схватил пистолет, поднялся с меня.

Грохнул выстрел. Кто-то вскрикнул. Стрельцов помчался куда-то в темноту. На краю двора мелькнула человеческая фигура – сгусток черноты посреди тьмы. Сорвался в воздух светлый ком, полетел в Стрельцова, следом – пламя, такое яркое, что я перестала что-либо различать. Взрыв – но не звонкий, как от выстрела, а глухой. Завоняло жженым пером, во все стороны посыпались искры. Густой дым заполнил двор. Порыв ветра, насланный Стрельцовым, попытался его развеять – тщетно. Исправник исчез в дыму – я охнула, представив, как его там подстерегает мерзавец с ножом. Снова взвихрился ветер, разогнав все-таки дым и явив исправника. По-прежнему в одной рубашке, потерявшей свою белизну. Живого. И одного.

– Сбежал. – Он не договорил ругательство.

Я выдохнула – из тела словно выдернули все кости вместе с воздухом. Опустилась на крыльцо, машинально потирая разнывшееся плечо. Очень уж неудачно кинула топор, а он был далеко не пушинкой. Под свободную ладонь подсунулось что-то мокрое.

– Полкан! Очухался!

Пес вильнул хвостом. Я обняла его, зарывшись лицом в теплую шерсть. Все хорошо. Все живы и почти здоровы.

– Барин, целы? – раздался еще один голос.

– Опомнился! – огрызнулся граф. – Собственные похороны проспишь.

Он резко выдохнул, сменил тон, прервав извинения сотского.

– Оставь. Там, где дерутся маги, мужику нечего делать. Все живы, и… Глафира Андреевна?

– Цела, – отозвалась я. – Только перепугалась до полусмерти.

Он протянул мне руку, я схватилась за ладонь – горячую и сильную. Дернул, помогая встать, – чересчур сильно, я и без того поднялась бы, а так – влетела в него всем телом. Слишком отчетливо ощутив, что между нами нет ничего, кроме двух рубашек, что он все еще разгорячен боем и что мое прикосновение – если это можно так назвать – не оставило его безразличным.

Щеки загорелись, будто их обожгло кипятком. Я шарахнулась, едва не споткнувшись о Полкана.

Стрельцов прокашлялся.

– Глафира Андреевна, я очень недоволен вашим вмешательством. Я не знал, что вы у меня за спиной, когда бездумно уворачивался от удара. Вы могли погибнуть…

Он неровно вздохнул, и я подивилась его выдержке: я на его месте уже орала бы матом и топала ногами… конечно, не на учеников. Но и я не была его ученицей.

– Не знаю, каким чудом вы остались живы, когда огневик попал в вас, но очень этому рад. Ваша смерть легла бы тяжестью на мою совесть.

Вот ведь заливает, будто на светском приеме!

– Чудом? – переспросила я. – Мне показалось, он разорвался над моей головой.

Стрельцов кивнул.

– Это так. Но огневик изменил направление в последний миг. Так бывает, когда он натыкается на щит, но… – Он осекся, будто только сейчас увидел медальон на моей груди. А может, и правда только сейчас увидел: раньше было не до того.

Я покрутила цепочку.

– Мне его дала Марья Алексеевна. Вообще-то он предназначался вам, но я не успела…

– Зато вы успели с пистолетом.

Он переступил с ноги на ногу, поджимая пальцы.

– Что же я вас на холоде держу в таком виде! – опомнилась я. Стянула с себя шаль – как только не потерялась в этой суматохе! – и накинула ее на плечи Стрельцова.

Даже в свете луны было заметно, как он покраснел. Детский сад, честное слово: как нестись за ночным вором в одной ночнушке – так нормально, а как девушка обратит на это внимание… Или опять разврат творится?

– Я не могу. Вы…

Я поежилась: сейчас, когда адреналин схлынул, стало слишком хорошо понятно, что в наших широтах май – вовсе не лето.

– Я по крайней мере обута.

Я схватила его за руку и потащила к черному ходу. Так быстрее и проще, чем опять подниматься по провонявшей лестнице и объясняться с Варенькой, которая наверняка уже умирает от любопытства.

Стрельцов сделал несколько шагов – видимо, слишком ошалев от моей бесцеремонности. Потом, будто опомнившись, аккуратно высвободил ладонь. Я мысленно ругнулась. Все же есть у юности свой минус – я бы даже сказала минусище: мозги не поспевают ни за эмоциями, ни за реакциями. Кто меня просил хватать постороннего мужика за руку, будто несмышленыша?

– Простите, – сказала я и, чтобы сменить тему, спросила: – А чем это так воняло?

Стрельцов откликнулся с подозрительным энтузиазмом:

– Нюхательными солями. Негодяй либо знал, что в доме собака, либо очень быстро сориентировался. Поджег нюхательные соли. Я сам едва не задохнулся, а уж бедный пес… – Он улыбнулся. – Я рад, что с ним все хорошо и рана, судя по всему, несерьезна.

Полкан, который трусил около меня, гавкнул, будто соглашаясь.

– Я тоже очень рада. Вы любите собак?

– Да. У меня был пес, и я так и не решился… – Он схватил меня за плечо, останавливая. – Погодите.

Что-то мелькнуло, будто дверь черного хода была накрыта сетью, которая вспыхнула и погасла.

– Что…

– Убрал заклинание, чтобы вас не зацепило. Я поставил охрану на все входы. – Стрельцов неловко усмехнулся. – И все же опростоволосился, положившись на то, что флигели заколочены.

– Да уж, этот тип явно понимал, куда лезет. Вы узнали его? – полюбопытствовала я, открывая двери.

Исправник покачал головой.

– Подозрения есть, но подозрения не равно доказательству. Он замотал чем-то лицо, одни глаза остались.

– Тогда это могла быть и она, – заметила я, пытаясь вспомнить очертания фигуры. Не получилось – чудо, что в полутьме вообще смогла разглядеть человека.

– Штаны.

Хотя я подозревала Савелия – а кому еще приспичит лезть в дом, где нет ничего ценного? – невесть откуда взявшееся чувство противоречия заставило меня фыркнуть.

– Какая дура соберется грабить в юбке? Вы еще про корсет вспомните. – Впрочем, я тоже вспомнила кое-что и торопливо добавила: – И, если вы снова начнете про разврат, я выставлю вас из дома в чем есть, наплевав и на гостеприимство, и на вашу должность.

– Не начну. – Он развернулся, заглядывая мне в глаза. – И я прошу прощения за бестактность. Я должен был выбирать…

– Забудем об этом, – поспешно перебила я, хотя прекрасно знала, что про себя буду припоминать этому, этому… еще долго.

– Что касается моей уверенности в том, что тать был мужчиной… Это опытный боевой маг. Очень опытный. Барышень не учат боевым заклинаниям, и, даже если бы какую-то научили, отработать их в реальном бою было бы негде. И это главная причина, по которой я сомневаюсь в его личности.

– Савелий не служил. – Я вспомнила, что в этом веке слово «служба» означало не только воинскую, и добавила: – В смысле, в армии.

– Я проверю еще раз, но, насколько мне известно, нет. Обычно такие вещи не скрывают, а гордятся ими.

– Вы тоже не особо распространяетесь о своих подвигах.

Он поморщился, и что-то болезненное мелькнуло во взгляде.

– Варвара разболтала? Были бы подвиги, а так – недоразумение сплошное.

Я не стала спорить: видно было, что эта тема ему неприятна. Обвела рукой вокруг себя – магический огонек, зажженный Стрельцовым, осветил лавки, оставшиеся с вечера тазы и даже полное ведро чистой воды, которое мы с вечера поленились унести в кухню, решив утром поручить это Герасиму.

– На печи, должно быть, кипяток еще не совсем остыл. Я сейчас принесу и поищу для вас в кладовой что-нибудь вроде халата: все остальное вряд ли на вас налезет.

– Не утруждайтесь, – вежливо улыбнулся он. – Я вполне в состоянии нагреть кувшин кипятка.

– Но вы сражались и, возможно, устали.

– Какое там сражение! – Теперь его улыбка выглядела вполне искренней. – Так, перебросились парой огневиков. Даже прощупать друг друга не успели: появились вы с топором и пистолетом.

Я рассмеялась:

– Представляю, как это выглядело со стороны.

– Очень внушительно. Подозреваю, наш тать сбежал от вас, а не от меня.

Я хихикнула. Умеет польстить, зараза!

– А что это так дымило?

– Подушка, насколько я успел увидеть. Очень сообразительный мерзавец: минимум магии – и какой впечатляющий результат! Как и с нюхательными солями.

Может, это все-таки не Савелий? Управляющий не показался мне сообразительным. Или это он не видел в забитой Глаше настоящего противника?

Стрельцов протянул мне шаль.

– Спасибо. И, правда, не утруждайтесь. С водой я разберусь, и в своей рубашке мне будет вполне… – Он хмыкнул, разглядев, в каком состоянии его рубаха.

– Думаю, что все же не вполне. Я поищу что-нибудь. Спокойно приводите себя в порядок и приходите в столовую: после такой пробежки по холоду вам просто необходим горячий чай с медом. – Я улыбнулась. – Настоящий хатайский не обещаю, но смородины с земляникой – сколько угодно. И малиновая наливка. Не хватало еще, чтобы вы простыли, будучи при исполнении.