Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 149 (всего у книги 249 страниц)

А раз так, то и мне не надо пытаться выискивать в этих завитушках знакомые буквы, тем более что знакомых мне – мне, а не Глаше! – букв здесь нет и быть не может. Надо просто расслабиться и…

«… Марьи Андреевны Пронской, урожденной Раздорской…»

Далее шло подробное описание комнаты, перечисление найденных вещей, в том числе «отреза льняной ткани длиной в аршин с четвертью и шириной с пол-аршина, покрытого бурыми пятнами», что я и прочитала вслух.

– Ну слава тебе, Господи, а то я уж испугалась, что ты и грамоту забыла. – Генеральша взяла у меня протокол и размашисто расписалась под ним. Я последовала ее примеру.

– А теперь, Марья Алексеевна, пойдемте к экономке, – сказал исправник.

– Погоди, я Глаше обещала с кладовой помочь.

– К слову, вы говорили, что хотите убедиться, чтобы я не отдала деревенским каких-нибудь улик, – вспомнила я. Генеральша сладко улыбнулась.

– Вот и правильно. Заодно граф нам и сундуки поможет двигать.

Жаль, фотоаппарата нет – промелькнувшее на лице графа выражение стоило запечатлеть в веках. А Марья Алексеевна, словно специально, чтобы добить, добавила:

– После того гроба вам, Кирилл Аркадьевич, сундуки, поди, пушинкой покажутся.

– Гроба? – не поняла я. – Я же просила Герасима привести мужиков.

– Он-то привел, да больно уж эта дура неудобная оказалась. Я имею в виду гроб, – поправилась генеральша, как будто мы собирались подумать о чем-то – или о ком-то – другом. – Пришлось его сиятельству мужикам помочь.

А я пропустила такое зрелище! Хотя, сиятельного графа, ловко орудующего молотком, тоже не каждый день увидишь, так что хорошего, наверное, понемножку.

Исправник, впрочем, быстро взял себя в руки.

– Как я уже говорил сегодня Глафире Андреевне, моя служба подразумевает «доброхотство и человеколюбие к народу».

– Вряд ли составитель вашей должностной инструкции подразумевал под этим таскание гробов, – фыркнула я.

– Должностной инструкции? – переспросил он.

– Разве не так называются предписания, по которым вы действуете? – Я постаралась, чтобы мои слова прозвучали как можно легкомысленнее. – Вряд ли в них есть что-то про гробы или сундуки. Кстати, о сундуках, мне кажется, таскать их все же больше пристало мужикам, которых привел Герасим.

Марья Алексеевна решительно взяла меня под руку.

– Нет уж. Пока мы сами с кладовой не разобрались, никаких мужиков. Еще прихватят чего-нибудь под шумок, а мы и не поймем. С Кириллом Аркадьевичем надежнее.

– Польщен вашим доверием.

Иронию в его голосе заметил бы даже глухой. Но не Марья Алексеевна. Или она сделала вид, что не заметила.

– Вот и славно. Пойдемте, чего время терять, вечереет.

Кладовая обнаружилась на первом этаже, где, похоже, были все служебные помещения. Когда-то просторная комната была заставлена сундуками, сундучками и сундучищами всех мыслимых размеров и форм. Сквозь закрытые ставни пробивался розовый лучик света, в котором лениво кружились пылинки, делая воздух почти осязаемым. Пахло пылью, старым деревом, слежавшимся тряпьем и еще чем-то сухим и горьковатым – не то засушенными травами, не то чернилами.

Я чихнула от густой, застоявшейся пыли. Еще и еще раз. От чихания в ушах зазвенело, а на языке появился неприятный привкус.

Крышки некоторых сундуков покосились, другие были заперты массивными замками, почерневшими от времени. В углу громоздились какие-то ящики, накрытые ветхой дерюгой, а на стенах на ржавых гвоздях висели пучки трав. Дальняя стена была уставлена полками, на которых теснились банки, склянки и мешочки.

– Да… – протянула Марья Алексеевна. Провела пальцами по ближайшему сундуку, оставляя четкую полосу на посеревшей от времени крышке, тряхнула рукой жестом кошки, нечаянно намочившей лапу. – Говорила я Граппе: на тот свет все с собой не унесешь, так нет же. Но хотела бы я знать, чем вообще Агафья в этом доме занималась? Притащить бы ее сюда да рожей ткнуть в эту пылюку.

Она решительно шагнула к двери, но исправник перехватил ее за локоть.

– Марья Алексеевна, воспитанием чужих слуг займетесь потом. Мы здесь по делу.

Ворча себе под нос, генеральша огляделась. Сняла с гвоздя на стене у двери еще одну связку ключей.

– Так… Думаю, здесь.

Замок на сундуке печально заскрипел. Генеральша откинула крышку.

– Угадала.

Она вытащила из сундука несколько скрученных отрезов ткани чуть шире полуметра. В полумраке они казались серыми.

– Холстины, самое то бабам за работу отдать. Да и мужики не откажутся. – Она вручила ткань исправнику. – Глянь, граф, убедись, что ничего не прячем.

Исправник укоризненно покачал головой, но промолчал.

– Работы тут непочатый край. – Она снова оглядела помещение. – Ну ничего, с божьей помощью разберемся потихоньку. Граф, ты как Агафью расспросишь, я ее заберу. Нечего ей в своей комнате отдыхать, пока господа хлопочут, пусть хоть ужин да на завтра сготовить поможет.

– Еще яда какого-нибудь сыпанет, – проворчала я.

Марья Алексеевна рассмеялась.

– При исправнике-то?

– Это было бы весьма неосмотрительно с ее стороны, – согласился Стрельцов.

Мы вернулись в коридор. Генеральша закрыла кладовку, вручила мне тяжелую связку ключей.

– Ты теперь хозяйка дома, ты у себя и держи. А как хорошую экономку наймешь да убедишься в ее честности, так вместе с ней еще раз переберешь все да опись составишь, ей ключи и отдашь. Чтобы она знала, что в доме есть и что у тебя спросить, ежели понадобится.

Я кисло улыбнулась. «Наймешь». На что? До сих пор я не видела в доме ничего, кроме запустения. Возможно, конечно, среди вещей покойной, до которых я еще не добралась, и был кошелек с деньгами, но пока все выглядело так, будто она и на продуктах экономила. Впрочем, в погреб во дворе я тоже еще не заглядывала.

«Долги», – прозвучало в моем сне. Правда ли это или мое подсознание выстроило убедительную для себя версию?

Я тряхнула головой, решив, что обдумаю это, когда осмотрю весь дом и буду точно знать, где здесь что. Карманов в платье не оказалось, и пришлось приспособить ключи на пояс фартука.

– Вот так, – одобрила генеральша. – Моя бабка, царствие ей небесное, говаривала: женщина без ключей у пояса – что птица без крыльев. У порядочной хозяйки все должно быть под рукой, а не в каких-то там шкатулках валяться. Только шатлен тебе справить надобно, а может, и найдется где в доме. Теперь пошли к бабам, заждались они.

– Разрешите обратиться, ваше превосходительство, – вдруг встал по стойке смирно Стрельцов, придавая своему голосу нарочитую серьезность. – Осмелюсь напомнить, что под моим непосредственным надзором находится экономка, требующая допроса, и ее комната, где необходим обыск. Дозволено ли мне будет исполнить свои служебные обязанности или следует ожидать новых распоряжений?

Марья Алексеевна прищурилась и несколько мгновений изучала исправника, после чего рассмеялась.

– Допрашивай, граф, допрашивай! А как допрашивать закончишь, меня и кликнешь в свидетельницы…

Ее перебил Варенькин крик:

– Помогите! Кто-нибудь, помогите, пожалуйста!

Глава 11

Не сговариваясь, мы рванули наверх. Впереди перепрыгивал через ступеньки Стрельцов, следом кое-как поспевала я. Мария Алексеевна пыхтела где-то позади и даже сотский, забыв о приказе караулить дверь экономки, поспешил за нами.

Я пронеслась по анфиладе, видя перед собой только широкую спину исправника, и едва не влетела в него, когда он резко остановился в дверях.

– Кир, как хорошо, что ты здесь, – прощебетала Варенька. – Подай, пожалуйста, бумагу и чернила.

Я не видела лица Стрельцова, но по тому, как закаменели его плечи, поняла, что сейчас будет взрыв. Однако я недооценила его выдержку.

– Варвара, мы поговорим с тобой позже, – отчеканил он. Развернулся, едва не сшибив меня с ног. – Простите, Глафира Андреевна, что переполошил вас всех.

– Ничего страшного, – сказала я, пропуская его обратно.

Варенька устремила на меня огромные, широко распахнутые глаза, всем видом выражая недоумение.

– Какая муха его укусила?

Однако кроме удивления в ее взгляде я заметила и плохо скрываемое удовлетворение. Конечно, все бросили бедняжку одну, занялись своими скучными делами, а теперь она снова в центре внимания.

– Марья Алексеевна, пойдемте, засвидетельствуете обыск у экономки, – раздалось за моей спиной.

– Конечно. Глаша, душенька, сумеешь сама с бабами поговорить? Они в черных сенях тебя ждут.

Я обнаружила, что до сих пор держу в руках холстины. Ответила через плечо:

– Конечно, Мария Алексеевна. Его сиятельству ваша помощь нужнее, чем мне.

Я снова обернулась к Вареньке, обиженно надувшей губки.

– Напомни, пожалуйста, что тебе понадобилось?

– Бумага и чернила, – воспряла она.

– Я запрещаю тебе писать письма, – донеслось от лестницы.

– А я песни буду слагать!

– Кирилл Аркадьевич, пожалуйста, – мягко сказала я. – В доме убийца, и, чем быстрее вы его обнаружите, тем быстрее мы все вздохнем спокойно.

Исправник молча кивнул и исчез на лестнице вместе с Марией Алексеевной.

– Так вы мне поможете? – спросила девушка.

– Конечно, – улыбнулась я.

Подошла к углу, где стояли костыли, принесла их Вареньке.

– Вот. За эту перекладину держишься, эти подушки под мышки, но опираешься все же не на них, а на руки.

Она растерянно захлопала глазами.

– Доктор велел тебе больше двигаться, помнишь? – проворковала я, ставя костыли по обе стороны от девушки. – Давай, берись. Вот так.

Честно говоря, я ожидала, что костыли сейчас полетят в стену, если не в меня. Но, видимо, среди хорошо воспитанных барышень этого века подобное считалось дурным тоном.

– Я не…

– Придется справиться, – развела я руками. – Твой кузен работает, не покладая рук. Марья Алексеевна ему помогает. У меня тоже есть дела, а прислуга в доме такая, что лучше бы ее не было.

– Надо нанять нормальную!

– Предлагаешь мне вытащить ее из кармана? – приподняла бровь я.

Варенька с совершенно ошарашенным лицом поднялась, попробовала шагнуть, еще раз.

– Вот видишь, у тебя замечательно получается! – подбодрила ее я и, не давая опомниться, подвела к столику в гостиной, за которым Стрельцов писал протоколы. Поставила перед девушкой чернила и бумагу.

– Вот. Можешь слагать песни сколько вздумается. Как заскучаешь, позови…

Варенька расцвела, а я безжалостно добавила:

– Принесу салфетки подрубить, а то на поминках на всех салфеток не хватит. Или, если надоест сидеть на одном месте, могу помочь спуститься на кухню, посуду помыть.

– Я что, прислуга? – возмутилась она.

Я пожала плечами.

– Кто не работает, тот не ест.

Девушка фыркнула и демонстративно склонилась над бумагой, вцепившись в перо так, что побелели пальцы. Я молча собрала холсты и поспешила вниз.

Деревенских было пятеро: трое женщин и два мужика. Холстины они приняли с поклоном и, судя по лицам, сочли подарок щедрым.

– Все как полагается сделали, – сказала за всех старшая женщина. – Гребень, которым барыню расчесывали, с ней в гроб положили. Мертвую воду в угол у забора вылили, тряпицу сожгли, чтобы в дурные руки не попала.

Я кивнула. Похоже, обычаи здесь не слишком отличались от наших.

– Барышня, сделайте милость, дозвольте мыло с собой взять. У Парашки вон муж больно гневливый, а у меня, грешной, кости к непогоде ломит.

– Забирайте, конечно, мне оно ни к чему.

Женщина глянула поверх моего плеча и добавила:

– Спасибо, милостивица, но все мы не возьмем. Жадничать не будем, часть и вам оставим. Ежели до суда дело дойдет, надо мыло с собой принести, оно гнев неправедных судей успокаивает.

Я оглянулась: в дверях за моей спиной стоял Герасим. Похоже, именно его взгляд заставил женщин «не жадничать».

Ежели до суда дело дойдет, значит.

– Берите, мне оно не нужно, – повторила я. – Я ни в чем не виновата, и суда мне бояться нечего.

– Что ж вы такое говорите, милостивица! Никто и не думал вас виноватить, да только ежели бы все суды праведные были… – Она со вздохом махнула рукой. Замялась – то ли мой вид стал не слишком дружелюбным, то ли выражение лица дворника ей не понравилось, но все же спросила:

– Барышня, ежели вы не нашли, кому с покойницей ночью сидеть, так мы можем.

Я задумалась. Сама я суеверной никогда не была, но и чужие суеверия старалась не трогать – если те не были опасны для жизни и здоровья, конечно. Однако еще люди в доме, которых надо кормить. С другой стороны, у меня уже испорчена репутация среди местных дворян. Если еще и крестьяне решат, что я не боюсь покойницы, потому что сама колдунья, этак и до «красного петуха» недалеко.

Женщина истолковала мои колебания по-своему.

– Нам ничего больше не надо. Вы, барышня, отдарили щедро, значит, и нам все как следует нужно сделать.

Я обернулась на Герасима. Тот кивнул.

– Хорошо, – сказала я. – Все втроем?

– Нет, сегодня Парашка останется. – Она указала на младшую из женщин. – Завтра я приду, а потом Фроська. Так, с божьей помощью, и до похорон досидим.

Я кивнула. Остальные, поклонившись, попрощались.

– Герасим, на кухне каша, – распорядилась я. – Если ты еще не ел, сам поешь и гостью накорми. Потом воды сюда принеси, горячей и холодной. Полкана мыть буду.

На его лице промелькнуло недоумение – дескать, зачем дворового пса мыть? – но спорить дворник не стал. Поманил за собой женщину в дом. Я посмотрела им вслед, вспомнила, как Марья Алексеевна опасалась, не прихватят ли чужие что под шумок, и снова потащилась наверх.

Женщины действительно сделали все «как положено». Сейчас, когда волосы и лоб покойницы закрывал платок, а смерть стерла с лица всякое выражение, она выглядела старушкой-божьим-одуванчиком, мирно почившей в своей постели. А я никак не могла выкинуть из головы свой сон. Зря я согласилась отдохнуть днем. Теперь, сколько ни убеждай себя, что иногда сны – это просто сны, в глубине души будет занозой сидеть страх. Вдруг Глашу в самом деле так напугала мысль о предстоящем замужестве, что она решила покончить разом и с теткой, и с жизнью? Ведь не просто так меня сюда принесло, и голова с утра раскалывалась… А та тряпка могла быть не дуростью, а признанием.

Нет. Не могла девочка, искренне винившая себя в том, в чем ее вины не было вовсе, рубануть старушку топором. И незачем думать о всяких глупостях.

Времени обследовать вторую половину дома не было, поэтому я только заглянула в соседнюю со спальней комнату. Уборная или гардеробная – поди пойми. Одежда, развешанная по стенам на крючках, большой мраморный стол с тазами и мылом, туалетный столик, когда-то, наверное, дорогой, из красной древесины, но сейчас столешница потрескалась, зеркало в резной раме с облупившейся позолотой пошло пятнами. Я накинула на него полотенце, закрывая.

Вещи на столике выглядели не лучше, чем он сам: несколько гребней с недостающими зубцами, фарфоровая пудреница с разбитой крышкой и засаленной пуховкой, почти пустой флакон духов, явно хранившихся «для особого случая», поношенные кружевные перчатки. Вздохнув, я взяла пару гребней – с редкими зубцами и более частый. Пригодится. Вернувшись в спальню, заперла дверь. Снова огляделась – и ничего ценного не увидела. Разве что в комоде… но каждый ящик запирался на ключ. Все же я сунулась туда. Раз Стрельцов все осмотрел, то мое любопытство расследованию точно не помешает.

В верхнем ящике комода обнаружились две фарфоровых шкатулки. Одна оказалась пустой, только кофейная пыль на дне, вторая – наполнена чаем. Я понюхала его, но вместо тонкого аромата чайных листьев – или хотя бы полного отсутствия запаха – в ноздри ударил затхлый дух болота и прелого сена. Я растерла щепотку между пальцами – на коже остался грязный след. Или чай совершенно испорчен, или это вообще не чай. Все же я взяла эту коробочку – закончу с делами, разберусь на кухне, что это такое. Под коробочкой с чаем лежал бумажник. Я раскрыла его. Несколько банкнот, серебряные и медные монеты. Сорок «отрубов» и сто пятьдесят медных «змеек». Много это или мало – поди пойми. Но хоть какие-то деньги лучше, чем вообще без денег. Я вернула бумажник на место: из-под замка никуда не денется.

Больше в комоде не было ничего интересного. Нитки, иголки и прочие рукодельные принадлежности. Белье, старые пуговицы, срезанные с одежды, обрезки кружева и тесьмы, завернутые в бумагу куски мыла: частью серого, хозяйственного, частью – душистого туалетного. Поражала педантичность, с которой все эти ветхие сокровища были разложены: каждая пуговица завернута в бумажку, нитки смотаны в мотки одинакового размера, обрезки тесьмы аккуратно свернуты и перевязаны истончившимися от времени ленточками. Словно эти почерневшие пуговицы и изношенные лоскуты были драгоценностями, требующими особого обращения. Я забрала из комода ножницы, остальное закрыла на ключ: разберу позже, когда будет время. Если оно у меня будет, это время. За окном уже смеркалось, а у меня по-прежнему куча дел.

Герасим завел женщину в комнату, пододвинул стул. Она осенила себя священным знамением, села, зашептала что-то, молитву, наверное. Я не стала вслушиваться, вернулась в гостиную.

Варенька мечтательно таращилась в потолок, прикусывая кончик пера. Пальцы ее были испятнаны чернилами, но девушка кажется, этого не замечала. Встретив мой взгляд, смутилась.

– Получается песня? – спросила я.

Варенька подняла перед собой лист и продекламировала:

О нем лишь думы, сердце бьется,

Как птица в клетке золотой.

Но не со мною он смеется,

А я стремлюсь к нему душой.

Зачем, судьбина, так жестоко

Меня забросила сюда?

Где он теперь, мой ясноокий?

С кем делит счастье без следа?

Ах, если б крылья мне иметь бы,

Я б долетела до него!

Но тает в сердце луч надежды…

– А дальше я не знаю, – уже обычным тоном закончила она.

– Придумаешь, – улыбнулась я. – Очень мило и искренне. Только знаешь… – Я доверительно понизила голос. – Мне всегда казалось, что любовь заставляет расправлять крылья, а не биться в клетке.

Она фыркнула.

– Это ты Киру скажи. Или маменьке с папенькой. Тебе хорошо, сама себе теперь хозяйка… Ой, прости, пожалуйста.

Она покраснела, на глаза навернулись слезы. На личике читалось искреннее раскаяние: она думала, что задела меня упоминанием родителей, которых я потеряла, и недавней смертью тетушки.

– Глашенька, прости, пожалуйста, я такая дурочка.

– Ничего. – Я обняла ее за плечи одной рукой. – Ты меня не расстроила.

– Что ты собираешься делать? – спросила девушка, явно радуясь возможности сменить тему.

– Купать Полкана. Хочешь со мной? – неожиданно для самой себя предложила я. – Поболтаем, чтобы тебе было не скучно.

Лицо Вареньки преобразилось мгновенно – словно кто-то зажег свечу в темной комнате.

– Хочу! – воскликнула она с такой неподдельной радостью, что мне стало немного совестно за свое недавнее раздражение. Бедолага, похоже, действительно заскучала здесь. – А Полкан – это твой пес?

– Он только сегодня стал моим, – призналась я.

Я думала, снова нужно будет помочь ей встать, но Варенька подскочила и запрыгала к лестнице так бодро, что мне пришлось ее догонять. Помедлила перед первой ступенькой.

– Мы никуда не спешим, – подбодрила я ее. – Спускайся так, как тебе удобнее.

Ступеньке на пятой девушка приноровилась.

– Так он не породистый? – вернулась она к разговору о Полкане.

– Должен же кто-то в этом доме быть беспородным, а то сплошь высшее общество собралось, – отшутилась я.

Варенька покачала головой.

– Скажешь тоже, «высшее». Ума не приложу, зачем супруга князя Северского решила схоронить себя в этой глуши. С ее красотой и умом она могла бы блистать в столице. Да и он вхож в лучшие дома.

– Возможно, они оба хотят не блистать, а тихого семейного счастья? – предположила я, вспомнив женщину, которая торопилась к своей малышке. Интересно, что связывало ее со Стрельцовым, не будет кормящая мать бросаться на вызов ради абы кого.

Эта мысль неприятно кольнула, и я обругала себя. Какое мне дело до местных князей, пока с графами и прочим дворянством забот хватает.

Варенька пожала плечами.

– Не понимаю, как можно устать от общества. Конечно, я еще не была в свете, детские балы – это не то. Но все равно… Это наверняка так волнующе!

Я не ответила, и она продолжала:

– Прости, пожалуйста, конечно, здесь твой дом и ты любишь эти места, но все же… Неужели ты совершенно не скучаешь по балам? Хотя бы в уездном городе? Ты такая хорошенькая, наверняка твои бальные книжечки оказывались заполненными задолго до самого бала! – Она охнула. – Ой, прости, я опять забыла! Ничего, к зиме траур можно будет снять, и от кавалеров отбоя не станет!

– Вот только кавалеров мне и не хватало для полного счастья, – проворчала я.

– Что ты такое говоришь! Высшее предназначение женщины – быть хранительницей семейного очага и матерью! Не выходить же замуж абы за кого! Тем более что мужчины – сущие дети до самой старости!

Странно было слышать в нежном девичьем голосе интонации матроны, наставляющей молодежь. Наверное, повторяет за кем-то из старших родственниц.

– Не беспокойся, абы за кого я точно не пойду.

– Но тянуть с выбором тоже не стоит, иначе можно и в девках остаться. Ах, как все это сложно!

Я подавила улыбку.

– Ничего, бог не выдаст, свинья, то есть муж, не съест. А там разберемся.

Варенька захихикала и снова сменила тему.

– А почему ты решила подобрать дворнягу?

– Жалко стало. К тому же я люблю собак.

– Мой папенька тоже. В Озерках, это наше имение, такая псарня! Ценители со всей страны за щенками съезжаются! У Кира, пока он на службу не поступил, тоже был свой пес.

– А потом? – полюбопытствовала я.

– А потом он поехал в Скалистый край и сказал, что незачем подставлять доброго охотничьего пса под пули в людских сварах. И пес остался у дядюшки с тетушкой. Да он уже и в самом деле старенький был, с кузеном с самого детства. А когда пришла весть, что его убили…

– Пса? – не поняла я.

– Да нет же. Кирилла. – Она сделала большие глаза. – Ты что, не знала?

– Откуда бы мне, мы только сегодня познакомились.

– Все равно… Весь свет об этом гудел. Там был какой-то страшный бой, горцы вырезали весь… как его, форпост, да?

Я пожала плечами.

– Ничего не понимаю в военных терминах.

– Я тоже, – вздохнула она. – В общем, родителям написали, что Кирюша погиб. Мы все так горевали. Пес издох, в тот же день, когда пришло письмо, и дядюшка с тетушкой решили, будто он почуял, что остался без хозяина. Значит, все правда. Они даже на могилу съездили. Собирались тело выкопать и домой вернуть, но это все так непросто…

– Ужас! – содрогнулась я. – Бедные родители.

– Ужас, да. Тетушка, бедняга, почернела от горя. А Ольга, вертихвостка, даже полугода не подождала, выскочила замуж. Я бы на ее месте… – Варенька мечтательно возвела глаза к потолку. – Хранила бы верность любимому до самого гроба и ушла бы в монастырь.

– Да что ж вам всем в том монастыре, медом намазано? – не удержалась я.

– А как же иначе?

Я промолчала, и Варенька продолжила:

– А через год Кирилл вернулся. Оказалось, он был ранен. Сперва его, беспамятного, горцы подобрали, хотели выкуп затребовать. Да только не смогли узнать, кто он. Сколько он без памяти пробыл, он не знал, только понял, что его, похоже, выбросили, когда решили, что не жилец. Его казачий разъезд нашел. Не знаю уж каким чудом, но стал выздоравливать. И только начал на поправку идти – как тиф. Говорит, сам уже с жизнью прощался, соборовался даже, однако господь милостив, к себе не прибрал. Когда Кир вернулся, с дядюшкой сердечный приступ случился, но вовремя кровь пустили, обошлось.

Выпустив на миг костыль, она сотворила священный жест.

– Господь милостив.

– Господь милостив, – бездумно повторила я, пытаясь совместить в голове сурового исправника, смеющегося парня, вытянувшегося во фрунт перед Марьей Алексеевной, и человека, дважды прошедшего по краю смерти, но выжившего, всем назло. Совместить не получалось.

– А потом он ушел в отставку по ранению и уехал из столицы в Большие Комары. Ну и название. – Варенька хихикнула. Доверительно понизила голос: – Знаешь, я думаю, он до сих пор страдает по Ольге.

Я хмыкнула. С его внешностью и титулом – страдать по неверной невесте? Впрочем, чужая душа – потемки. Зато стало ясно, почему он так резко отреагировал, когда я сказала, будто не помню брата. Решил, наверное, что я вычеркнула брата из памяти, как его самого – неведомая Ольга.

Ох, да какая мне разница! А Варенька продолжала щебетать:

– Она, наверное, все локти себе искусала. Знаешь, это так романтично! Такие страсти!

– Вот мы и пришли, – совершенно неромантично оборвала ее я.