Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 172 (всего у книги 249 страниц)

21

Внутри кольнуло разочарование. «Чисто деловые отношения», – напомнила я себе. И не надо путать обычную галантность с чем-то личным.

– Кирилл Аркадьевич, я бы очень хотела вам помочь. Но я не помню ничего из того, что было до момента, когда я обнаружила тетушку с топором во лбу.

Стрельцов досадливо дернул щекой.

– Прошу прощения. Вы так здраво и практично мыслите, что я все время забываю. И все же, возможно, у вас есть предположения?

– Я бы сказала, что первым на ум приходит Лисицын. Если я восстановлю пасеку, цены на мед снизятся, а у него появится конкурент. Однако вы утверждаете, будто Савелий…

– Я этого не утверждал, – перебил Стрельцов. – Я сказал, что Гришин видел и узнал Савелия во дворе старосты – бывшего старосты Воробьева. А о том, что его подбил на вредительство ваш бывший управляющий, староста заявил вам сам.

– Он продолжает на этом настаивать? – полюбопытствовала я, не особо ожидая ответа, но Стрельцов кивнул.

– Якобы это действие должно было подманить удачу на вашу пасеку, после чего вы должны были простить Савелия и принять его обратно.

Я моргнула, пытаясь понять, как одно связано с другим. Стрельцов улыбнулся, видимо, забавляясь моей растерянностью.

– Крестьяне суеверны, и верования их непредсказуемы. Мне доводилось разговаривать с женщиной, которая считала: чтобы муж не изменял, нужно три дня подряд трижды в день собирать паутину с осины, потом заварить на ней чай и этим чаем напоить мужа.

– Помогло? – развеселилась я.

– Увы. В конце концов она отрезала… гм. Словом, все кончилось очень печально: он в могиле, она на каторге.

Последние слова напомнили мне кое о чем.

– А что со старостой? Что с ним будет?

– Вам решать.

– В смысле?

– Ущерб нанесен лично вам. Размеры его – в разумных пределах, конечно – определять вам. Насколько мне известно, улей с семьей пчел можно купить за стоимость пуда меда.

– Значит, двадцать отрубов, – кивнула я.

– Закон говорит, что за ущерб, сумма которого меньше двадцати отрубов, нанесший его должен быть отправлен в работный дом, где и будет находиться, пока не выплатит компенсацию пострадавшему. Однако он староста, и это особый случай. Он должен отвечать за общественный порядок и исполнение законов, а сам их нарушил.

– Вы не верите в его благие намерения?

– А вы? – усмехнулся Стрельцов.

Я пожала плечами.

– Как бы то ни было, на нем двойная ответственность: перед законом и перед барыней, на чьих землях стоит деревня, – продолжал исправник. – Поэтому решать, как его наказать, вам.

– А что бы вы посоветовали? Вам куда чаще приходится иметь дело с подобным.

– Обычно в таких случаях к штрафу добавляют розги.

Меня передернуло. Стрельцов это заметил.

– Вы хотите проявить милосердие. Но подумайте, не примут ли его за слабость.

Я неохотно кивнула. И все же все внутри противилось самой идее. Боль и унижение еще никого не сделали лучше и если чему и научили – ловчее выкручиваться и тщательнее заметать следы. Надо придумать какой-то другой выход. Увеличить штраф? Будет еще хуже. Скажут, что шкура своя и заживет, а вот деньги поди заработай.

– Хорошо, я назначу разбирательство на ближайшие дни.

Вот еще одна забота! Может, свалить ее на Нелидова? Нет. Тут как с учениками: каждый новый класс испытывает учителя на прочность. Если я сейчас спрячусь за спину управляющего – дам понять, что со мной можно не считаться.

– Не затягивайте. Я выпустил мужика, но не стоит оставлять ситуацию висеть в воздухе.

– Он не сбежит?

– Куда справный мужик побежит от дома и хозяйства? К тому же, если он так поступит, его семья станет в деревне изгоем. Нужно быть вовсе… – Он покрутил рукой, подбирая слова. – Вовсе ничего в душе не иметь, чтобы так поступить.

Я промолчала, сделав себе мысленную зарубку навести справки о семье старосты. Прямо помогать им было бы неправильно: говоря в терминах кинологов, незачем подкреплять нежелательное поведение. Но приглядеть и подумать стоило.

– Что касается Савелия, – вернул меня на землю Стрельцов. – Я никак не могу понять, зачем ему разрушать вашу пасеку.

– Месть? – предположила я. – Он лишился места, где мог воровать сколько угодно. А потом вы его еще и подстрелили.

– Тогда разумнее было бы спрятаться и выздоравливать, а не мстить.

Я хмыкнула.

– Когда это жажда мести согласовывалась с разумом? Вы только что рассказали мне про женщину. Она лишила своих детей кормильца, а сама пошла на каторгу. Что в этом разумного?

– Савелий – не темный мужик, а образованный дворянин, – покачал головой исправник.

– Был бы он разумным, не полез бы в дом в ту ночь. – Я подумала и добавила: – Если это был он. Бледность Савелия можно объяснить, к примеру, недосыпом или голодом.

Стрельцов ответил не сразу, и по его отсутствующему лицу было видно, что он перебирает события той ночи. А мне, как назло, вспомнился не огненный шар, летящий в голову, а нечаянные объятья и реакция, которую я почувствовала сквозь тонкую ткань. Как же некстати!

– Тот, ночной тать, выглядел опытным и хитрым. Быстро сообразил, что нагретые нюхательные соли будут вонять, травмируя чувствительный собачий нос.

– Дымовая завеса из подушки, – подсказала я, от души надеясь, что он не заметит мои горящие щеки.

– Да. Приманить медведя – тоже хитрое решение. Но чтобы тот же человек не сообразил: я примчусь на потревоженное заклинание?

– Опыт не означает всеведения, а хитрость – магической силы, или я ошибаюсь?

Стрельцов кивнул.

– Возможно, вы просто сильнее, – продолжала я. – В смысле, ваши заклинания. Савелий – если это Савелий – думал, что взломает их, но не сумел и убрался.

– Возможно, – согласился Стрельцов. – Но остается вопрос – зачем? Что такого на вашей пасеке, что очень мешает вашему бывшему управляющему? Конечно, можно предположить, что, лишившись работы у вас, он предложил свои услуги Лисицыну. Устранить конкурента, как вы выразились. Но… простите за откровенность…

– Вряд ли соседи воспринимают меня как конкурентку, – договорила за него я.

– Я ни в коем случае…

– Перестаньте, Кирилл Аркадьевич, я в самом деле понимаю, что вы хотите сказать. Я и соседей понимаю. Сперва девица совершает невероятную глупость, потом несколько лет ведет себя так, будто не в своем уме, совершенно ничем и никем не интересуясь. Трудно ожидать от нее – то есть от меня – разумного хозяйствования.

– Уверен, вы их всех удивите.

Я улыбнулась.

– Честно говоря, дела достались мне в таком виде, что удивить соседей – последнее, о чем я думаю. Справиться бы с хозяйством и с долгами.

– Справитесь. Но пока вариант, будто Савелия кто-то подкупил, чтобы вредить вам, кажется мне маловероятным. Сначала стоило бы отмести все более простые решения. В чем его личная выгода, если вы лишитесь своей пасеки?

– И дохода.

– У вас останется земля. На самый крайний случай можно отдать леса под вырубку. – Я возмущенно вскинулась, и Стрельцов добавил: – Я помню о ваших планах и говорю о крайнем случае.

– Я не могу предположить, что на уме у Савелия, – вздохнула я. – Личная выгода у него была, когда он обворовывал тетку. Этой возможности не стало, так что ничего, кроме мести, я придумать не могу.

– Но мне все же кажется, дело в чем-то другом, – не унимался исправник.

Мы снова замолчали. Я так и этак крутила в голове все случившееся.

– Вы были в городе. Проверили его банковские вклады?

– Официально я не могу это сделать без распоряжения высших властей. – Он тонко улыбнулся. – Просто потому, что такой процедуры не предусмотрено законом.

– А про неофициально я не хочу ничего знать, – кивнула я.

– В любом случае люди нашего круга редко держат деньги в банке. Обычно их хранят в тайнике в доме или при себе.

Мы переглянулись.

– Тайник! Он сбежал в чем есть, не успев ничего прихватить. Возможно ли, что где-то в доме остались его сбережения? Где-то в пустой комнате, где никто случайно не найдет тайник во время уборки.

– Это бы объяснило, зачем он лез в дом, – кивнул Стрельцов. – Если это он. Но пасека… Или вы нашли в пустых ульях что-то интересное?

– Я бы вам сообщила. – До меня дошло. – Омшаник! Я нашла омшаник, и там были какие-то мешки.

– И вы молчали!

Он воскликнул это так громко, что конь заплясал. Стрельцов удержал его.

– Я подумала, что вам не понравилось двигать сундуки в кладовой. Не могу же я звать исправника в каждый хламовник.

– Глафира Андреевна. – Мне показалось, что он едва сдерживается. – Очень прошу вас следовать вашему же совету. Просто спросить. Гришин. Гони!

Гришин выпрямился, взмахнул было вожжами, но удержал движение на середине.

– Воля ваша, ваш-сиятельство, но куда ж гнать по такой дороге? Этак и барышню из коляски вытрясем.

Стрельцов глянул на подчиненного так, что я испугалась, но Гришин и в ус не дул.

– Стоял тот омшаник сколько времени – и еще постоит. Чар-то ваших, поди, никто не побеспокоил?

Исправник неохотно кивнул.

– Вот и некуда торопиться, – заключил пристав, но все же тронул вожжами лошадь, и та прибавила шагу.

– Кирилл Аркадьевич, если вам любопытно…

Он сжал поводья.

– Любопытство – удел скучающих дам, – перебил меня он. – Я веду расследование.

Я проглотила ругательство.

– Ах вот как. Что ж, спасибо, что указали мне мое место. – Я откинулась на сиденье коляски. Да, я выбрала неудачное слово, но все равно не заслужила подобной отповеди. – Если вам так не терпится вести расследование, вы вполне можете не ждать скучающую даму и отправиться вперед самостоятельно.

Он дернул щекой. Холодно произнес:

– Я не могу обыскивать принадлежащие вам строения без вашего участия или присутствия вашего законного представителя. И делать это нужно при свидетелях, само собой.

– Там Нелидов и Марья Алексеевна. Управляющий – мой законный представитель, а Марья Алексеевна и Варенька сойдут за свидетелей.

– Моя кузина – явно заинтересованное лицо.

О, еще какое заинтересованное! Она-то точно не откажется от развлечения. Но, пожалуй, об этом мне лучше промолчать, чтобы не злить его еще сильнее.

Или, наоборот, поддеть в отместку за «скучающую даму»? И куда только делась взрослая и разумная женщина, которой я пыталась быть четверть часа назад!

– Я все же настаиваю на вашем присутствии, – продолжал исправник. – Как хозяйки. Мое… любопытство не столь велико, чтобы не выдержать лишние полчаса. Это вопрос процедуры и законности.

Конечно. Процедуры. Законности. Как мне вообще взбрело в голову, будто его волнует что-то кроме этого?

– Как скажете, Кирилл Аркадьевич. – Я наклонилась к приставу. – Гришин, прибавь ходу. Я не стеклянная, не развалюсь.

– Нет, – заявил Стрельцов прежде, чем пристав успел отреагировать.

Мое терпение лопнуло.

– Кирилл Аркадьевич. – Знал бы он, чего мне стоило не заорать. – Вы предложили мне последовать моему же совету. Так вот, следуя ему, я спрашиваю: вы недовольны тем, что я попыталась командовать вашим подчиненным, или просто не хотите со мной соглашаться, даже если я скажу, что сейчас – белый день, хотя до вечера не так уж далеко?

Я не видела лица Гришина, но, судя по тому, как он повел плечами, пристав то ли ждал взрыва, то ли едва сдерживал веселье. Стрельцов приостановил коня, сравнявшись со мной, однако отвечать не торопился. И когда я уже решила не ждать, что меня удостоят ответом, и подчеркнуто внимательно уставилась на дорогу поверх плеча возницы, исправник негромко сказал:

– Я беспокоюсь о вашей безопасности. Гнать по такой дороге – действительно верх неблагоразумия.

– Сдаюсь, – вздохнула я.

– Прошу прощения?

– Ничего. Просто сдаюсь.

Остаток пути мы проделали молча. Только спина Гришина выражала явное неодобрение – а может быть, мне это просто казалось. Неподалеку от усадьбы нам встретилось стадо – судя по всему, Софья все-таки забрала своих коров. Но саму ее мы не повстречали, зато около дома стояли две коляски. Одну я видела у крыльца Северских, а вторая чья?

– Похоже, у меня гости. – я вылезла из коляски не дожидаясь, пока мне подадут руку. Получилось не слишком изящно, но хоть в юбках не запуталась. – Боюсь, осмотр придется отложить.

Стрельцов отвел взгляд от моих туфелек. Кажется, подол я все же задрала высоковато. Но по его лицу, как всегда, ничего нельзя было прочитать. Как и по тону голоса – тому светскому тону, который особенно меня бесил.

– Я подожду. Надеюсь, что нам не понадобится лезть в омшаник в темноте. Впрочем, на этот случай есть огневик.

Я посмотрела на солнце. Все еще высоко. Какой бесконечный сегодня день!

– Я постараюсь… быстрее, – непонятно зачем начала оправдываться я. – Кажется, Софья Александровна заболталась с Марьей Алексеевной.

– Я подожду, – повторил он. – Как заметил Гришин, омшаник стоял все это время и еще постоит. Гришин покараулит.

– Как прикажете, ваше благородие! – вытянулся пристав.

Федька повел мою лошадь на задний двор – распрягать.

– А чья вторая коляска, вы знаете? – полюбопытствовала я.

Стрельцов молча покачал головой. Повел рукой, будто собираясь подставить мне локоть, но вместо этого выпрямился, выжидающе на меня глядя. Ах да, я же хозяйка, мне нужно идти в дом первой. И не выдумывать невесть что: в столице даже Вареньке нельзя было бы взять его под руку. В провинции нравы чуть проще, как я успела узнать, но и здесь даме не простят прогулку под руку с посторонним мужчиной.

Я обнаружила, что стою и завороженно смотрю ему в глаза. Смутившись, припустила по лестнице, так что на верхних ступеньках пришлось перевести дух. Стрельцов отстал лишь на шаг, и у него, в отличие от меня, дыхание не сбилось. Пропади оно все пропадом! Лучше бы мне подумать о том, чей это незнакомый мужской голос поддакивает в моей гостиной очередной байке Марьи Алексеевны.

Я толкнула дверь. Софья Александровна улыбнулась мне из кресла. Мужчина встал, поклонился Стрельцову – тот кивнул, потом мне. Марья Алексеевна поднялась мне навстречу.

– А вот и наша хозяйка вернулась! – Она обняла меня, шепнула на ухо: – Лисицын, Павел Никифорович. Отстранившись, добавила: – Софья Александровна уже рассказала мне о ваших договоренностях.

Лисицын, значит. Встреть я его на улице, сказала бы… Ничего бы не сказала. Обычный мужчина, каких сотни. Не слишком высокий, но и не коротышка, уже не юнец, но пока не старик. С заметным животиком, но еще не толстый. Лицо… тоже ничем не примечательное, так и подумаешь, что горазд чужим поживиться.

Впрочем, если бы у всех мелких воришек на лбу светилась печать, все было бы куда проще.

Лисицын еще раз поклонился мне.

– Глафира Андреевна, я заехал принести извинения…

Неужели так при исправнике и признается?

– … что не смог присутствовать на похоронах вашей тетушки. Приношу вам свои самые искренние соболезнования. Безвременная кончина Агриппины Тимофеевны – удар для всех нас.

– Понимаю вас, Павел Никифорович, – склонила голову я. – Благодарю за соболезнования. Это в самом деле утрата.

Действительно, такую удобную бабку пристукнули. А теперь разбирайся с новой хозяйкой.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала я.

– Нет-нет, я постою, – засуетился Лисицын. – Кирилл Аркадьевич, прошу вас.

Свободное кресло в гостиной оставалось только одно, а усаживаться на диван вместе с хозяйкой дома дозволялось только дамам и родственникам.

Ну и пусть стоит, если желает уступить место высокому начальству. Я устроилась на диване рядом с Марьей Алексеевной, Стрельцов, не жеманясь, опустился в кресло, Лисицын отошел к окну.

– Глафира Андреевна, я вспомнила, что не смогла ответить сразу на ваше письмо, – сказала Софья. – Мне нужно было подумать и посчитать. Сейчас самый сезон, вы понимаете. Все же я полагаю, что смогу высвободить и прислать вам один из своих прессов. В знак признательности за разумное отношение к своим и чужим делам.

– Спасибо, Софья Александровна, вы меня очень обяжете, – склонила я голову. Интересно, Марья Алексеевна постаралась или Софья сама остыла по дороге и подумала? Вряд ли сестра председателя дворянского совета – полная дура.

– Не за что. – Ее улыбка не выглядела натянутой. – Какие счеты между соседями?

– К слову, – вспомнила я кое-что еще. – Вы высаживаете клевер для своих коров?

– Конечно, – кивнула она.

– Не уступите ли мне три-пять пудов семян в счет нашей осенней договоренности?

Конечно, Нелидов говорил, что клевер нетрудно купить, но зачем мне сейчас тратить деньги, которых и так немного?

Софья просияла.

– С большим удовольствием.

Мы обговорили цену и после пары ничего не значащих фраз Софья удалилась. Лисицын проводил ее внимательным взглядом. Похоже, слова о сотрудничестве стали для него неожиданностью. Софья, случайно или намеренно, усилила мою позицию в непростой беседе, которая предстояла сейчас.

– Садитесь, Павел Никифорович. – Я указала на освободившееся кресло.

Тот покосился на исправника, прежде чем сесть. Стрельцов сделал свою фирменную морду кирпичом и удаляться под благовидным предлогом явно не собирался. Значит, говорить прямо не выйдет. Придется устраивать спектакль.

22

– Представляете, Павел Никифорович, сегодня, объезжая свои земли с господином исправником и уездным землемером, я обнаружила, что у меня завелся тайный доброжелатель.

Я захлопала ресницами. Все же есть свои плюсы в моих новых восемнадцати: в прежнем возрасте фокус «прелесть какая дурочка» вряд ли бы удался, а до старой дуры я дожить не успела.

– Кто-то засеял с десяток десятин на моей земле озимой рожью. Учитывая, что все выросшее на земле принадлежит ее хозяйке, этот кто-то определенно хотел помочь мне с посевной. Как трогательно, правда?

Стрельцов потер переносицу, чересчур внимательно уставившись в окно. Марья Алексеевна закашлялась в платочек.

А где Варенька? Как это – гости в доме, а ее нет? С этой барышней нужен глаз да глаз, как с маленьким ребенком: если затих – явно не к добру. Но спрашивать о ней сейчас было бы неуместно.

Лисицын побагровел, попытался оттянуть пальцем воротник. Я продолжала щебетать:

– Впрочем, может быть, я слишком много думаю о себе, а этот неведомый доброжелатель заботился о моей тетушке? Даже у дам в ее возрасте бывают поклонники. Необязательно романтические – можно ведь ценить и глубокий ум и скромный характер. Когда хозяйство такое большое, трудно уследить за всем, и тетушка могла с радостью принять помощь. Особенно если бы она исходила от милого молодого человека… вроде вас.

– Вы правы, – с готовностью подхватил Лисицын. – Агриппина Тимофеевна часто жаловалась, что в ее года трудно уследить за всем. Столько хлопот, то ли за хозяйством следить, то ли за недееспособной барышней, оставшейся на ее попечении. – Он делано вздохнул.

Я продолжала улыбаться так же безмятежно. Даже если нянька Насти права и та, прежняя Глафира – тоже я, такой мелочный укол не мог меня задеть. Разве что заставить сделать зарубку в памяти.

– И я предложил ей помощь. Засеять часть земель на границе наших угодий, до которых у нее не доходили руки в обмен на… десятую часть урожая.

– Как благородно с вашей стороны! – всплеснула руками я. – Взять себе всего лишь десятую часть урожая – она не окупит даже семян!

Лисицын снова оттянул воротник.

– Прошу прощения, Глафира Андреевна. Вы меня неправильно поняли. Это Агриппина Тимофеевна предложила взять себе десятую часть урожая в качестве арендной платы за землю.

– Ах, вот как! До чего жаль, что я как хозяйка этой земли не была свидетельницей этой вашей договоренности.

– Вы… не слишком хорошо себя чувствовали.

– Понимаю, и благодарю, что не стали тревожить меня напрасно. Ведь наверняка осталось письменное соглашение?

– Все было под честное слово.

Зараза! Честное слово дворянина – это серьезно, я не могу вслух усомниться в нем, не оскорбив.

– Конечно, честное слово дворянина нерушимо, – согласилась я. – И я как хозяйка, вернувшая себе все права, обязана продолжить дело Агриппины Тимофеевны.

Лисицын довольно разулыбался.

– Однако, Павел Никифорович, моя тетушка, земля ей пухом, была не слишком расторопна в хозяйственных делах. Возможно, ей казалось, что десять процентов урожая с ее же собственной земли – вполне щедрая плата за помощь. Я так не считаю. Я хочу четверть урожая с этой земли.

– Помилуйте, но это же грабеж! – возмутился Лисицын. – Я засеял сто пятнадцать пудов ржи. Урожай – сам-пять…

– В прошлом году было сам-три, – вставила Марья Алексеевна.

– А в позапрошлом – сам-пять, – не сдавался Лисицын. – Хорошо. Сам-четыре. Пуд ржи на рынке Больших Комаров прошлой осенью стоил один отруб. При урожае сам-четыре десять процентов, – он уставился в потолок, подсчитывая, – от четыреста шестидесяти пудов – это сорок шесть отрубов. Аренда земли на год стоит четыре отруба за десятину.

Выходит, с Софьей я продешевила. Впрочем, коровы пасутся на земле не весь год, а только в сезон, так что то на то.

– То есть, взяв десять процентов, вы все равно останетесь в выгоде.

Может, я бы и согласилась и даже спустила бы ему подколку про недееспособность, как спустила Софье намек на «настоящего убийцу», – в смятении люди часто говорят вещи, о которых потом жалеют. Но он не просто засеял мою землю. Он передвинул межи, украв у меня кусок. И вот этого я спускать не собиралась.

Я улыбнулась, и, судя по тому, как перекосило Лисицына, улыбка эта могла сделать честь любому крокодилу.

– Вы забываете одну деталь, Павел Никифорович. Вы не согласовали ваши труды с настоящей хозяйкой этой земли. Честное слово дворянина – веский аргумент, но не для суда. К тому же, по вашим собственным подсчетам, даже отдав мне четверть, вы получаете урожай в триста сорок пять пудов. Триста сорок пять отрубов с земли, которая вам не принадлежит. Вы считаете, это грабеж? Возможно, мы спросим господина исправника: он лучше всех нас разбирается в законах.

– Не понимаю, о чем тут спорить, – пожал плечами Стрельцов. – Межа восстановлена, урожай принадлежит владельцу земли.

Лисицын позеленел, но сдаваться не собирался.

– Его еще надо снять. А это дело непредсказуемое.

– Очень непредсказуемое, – согласилась я. – Вот, кажется, прекрасно все выросло, сжать да в амбар, а утром на стеблях появляется залом… и ни один мужик не согласится даже пройти мимо такого поля. Пока пошлют за священником – а он, не ровен час, у умирающего или вовсе в отъезде – дожди, и плакал урожай. Все сгнило, никаких доходов, одни убытки.

– Понимаю вас, Глафира Андреевна. – Он снова оттянул пальцем воротник. – Подумав как следует, я решил, что такая умная и прекрасная барышня, как вы, заслуживает четверти урожая, снятого с этой земли.

– Благодарю вас за комплимент, Павел Никифорович. И, поскольку слово барышни не ценится так высоко, как слово мужчины, я предлагаю оформить наше соглашение письменно. Вы не поможете нам, Кирилл Аркадьевич?

– С удовольствием, – улыбнулся Стрельцов.

Наконец с бумагами было покончено и Лисицын убрался.

– А где Варенька? – спросил Стрельцов, когда за гостем закрылась дверь.

– Герасима грамоте наставляет, – успокоила нас Марья Алексеевна. – Сказала, что не хочет разговаривать с этими противными гостями.

– Ей следовало бы поучиться выдержке и умению общаться даже с не слишком приятными людьми, – покачал головой Стрельцов.

– Вот ты и поучи. – Генеральша похлопала его по плечу чуть повыше локтя. – В мои года терпение уже не то, что в молодости, а ты ей старший родственник, в конце концов.

Я подавила смешок. Стрельцов едва заметно поморщился.

– Боюсь, воспитатель из меня никудышный.

– Вот и потренируйся. Своих-то как воспитывать будешь? – Она подмигнула мне.

Я залилась краской, Стрельцов закашлялся. Разумеется, Варенька с ее чутьем на неловкие ситуации появилась в дверях.

– Наконец-то ты признал, что от твоих нотаций никакого толка, – заявила она. – Марья Алексеевна права: барышням все время напоминают, что они – будущие матери, но почему-то мужчинам никогда не говорят, что они будущие отцы. А кому как не отцу воспитывать сыновей?

Лицо Стрельцова окаменело.

– Варвара, ты забываешься.

– А что я…

– Пойдем-ка, Глаша. – Марья Алексеевна подхватила меня под локоть. – Незачем…

– Нет! – испуганно воскликнула Варенька, и одновременно с ней Стрельцов тоже сказал:

– Нет.

От его тона у меня мороз по коже пробежал, и я малодушно порадовалась, что ни разу не слышала его в свой адрес.

– Раз уж у тебя хватило духа публично критиковать старшего родственника, имей смелость и ответ выслушать публично.

Его голос становился все суше.

– Во-первых, ты рассуждаешь о вещах, в которых ровным счетом ничего не смыслишь.

Варенька побледнела, однако не заткнулась.

– Так откуда же мне в них смыслить, если мне не дают о них говорить?

– В свое время…

– Когда? Когда у меня на руках будет малыш, а я не буду знать, что с ним делать?

– Для этого есть няньки и старшие родственницы. – Холод в тоне Стрельцова достиг, кажется, абсолютного нуля. – Барышням рассуждать о таких вещах…

– О каких? – На ресницах девушки повисли слезы. – Я говорю о воспитании детей, а не о том, как они появляются…

– Хватит! – Он сказал это совершенно спокойно, но кузина вздрогнула, как от пощечины.

– Глафира Андреевна, я нахожу, что это ваше дурное влияние.

– В самом деле? – Я сказала это едва слышно: горло перехватило от бешенства. – Какие-то пару часов назад вы говорили… Неважно.

Стрельцов отступил на шаг.

– Глафира…

Я перебила его:

– Как удобно – свалить все свои проблемы на испорченную Глафиру и ее дурное влияние. Дай вам волю, барышни не будут знать, что куры несут яйца, лошади жеребятся, а коровы телятся. – Я бы хотела закричать, но горло по-прежнему сдавливал ком, и получалось какое-то шипение. – Вот только Варенька действительно спрашивала о воспитании, а не о деторождении. Это вы приписали ее словам другой смысл. Так кто из нас на самом деле развращает…

– Довольно! – Командирский голос генеральши прогремел на всю комнату.

Я подпрыгнула. Варенька разрыдалась, каменная маска Стрельцова на мгновение треснула, явив растерянность.

– Да, Варенька позволила себе лишнего, забыв, что разговаривает не просто с товарищем по детским шалостям, а со старшим мужчиной, который отвечает за ее поведение. Если она была чем-то недовольна, следовало высказать это наедине. Но ты, граф, вел себя как уязвленный мальчишка, а не как старший и разумный родственник. А Глаше и вовсе ни за что досталось. На меня разозлился – мне бы и выговаривал.

На лице Стрельцова заиграли желваки. Я ожидала взрыва, но он медленно выдохнул.

– Вы правы, Марья Алексеевна.

Он шагнул ко мне так стремительно, что я шарахнулась, но Стрельцова интересовала не я. Он притянул к себе кузину. Та уткнулась носом в его мундир и зарыдала еще горестнее. Поглаживая Вареньку по волосам, он поднял голову и посмотрел мне в глаза.

– Я не должен был говорить того, что сказал. – Он произнес это так тихо, что я едва расслышала.

Я моргнула, изо всех сил стараясь не разреветься. Очень хотелось спросить – не должен был говорить или не должен был думать? От соблазна меня спас стук копыт из-за окна. Я выглянула, радуясь, что можно отвернуться. Из коляски вылезал коренастый крепкий мужик. Точнее, купец, судя по сапогам и расшитому жилету.

Как будто мало мне было сегодня гостей!

– Это еще кто такой?

Генеральша заглянула мне через плечо.

– Медведев.

– Как не вовремя! – вырвалось у меня.

Хотя, если подумать, – очень вовремя. Вздохнув, я обернулась к Стрельцову.

– Я просила Северских рассказать ему про меня. Так что придется принять. Прошу прощения, Кирилл Аркадьевич. Начинайте без меня.

– Что начинать? – полюбопытствовала Варенька, выворачиваясь из объятий кузена.

– Варвара! – возмутился Стрельцов.

Она состроила умильную физиономию, глядя на меня. Я со смехом покачала головой.

– Можете не торопиться, Глафира Андреевна, солнце еще высоко.

Я не стала спорить. Варенька шмыгнула носом и вцепилась мне в рукав.

– Глаша, можно с тобой? Если ты не собираешься обсуждать что-то секретное, конечно. Я буду молчать и слушать, честно-честно!

Я вздохнула. В чем-то Стрельцова можно понять. Немного.

– Я собираюсь обсуждать товары и цены. Вряд ли это будет тебе интересно.

– Интересно. Я хочу научиться. Мне же придется вести хозяйство, а где этому учиться? – Она выразительно глянула на кузена. – Папенька говорит: не твоего ума дело, маменька: не мешай.

– Ладно, – сдалась я. – Молчать и слушать. Если захочешь что-то спросить – запоминай, объясню потом, когда гость уедет.

Мне показалось, будто Стрельцов ждал, что я позову и его. Но Марья Алексеевна ухватила его под руку.

– А мы с тобой, граф, пока посидим да поболтаем.

Прежде чем выйти к купцу, я заглянула к управляющему и попросила его подняться в мой кабинет. Нелидов с любопытством посмотрел на Вареньку, но спрашивать ничего не стал, а я тоже не стала объяснять.

Медведев низко поклонился мне. Протянул письмо.

– Княгиня Анастасия Павловна настойчиво советовала мне вас навестить. Так что я прямо от нее и к вам, а это рекомендация.

Письмо было коротким: Настя отзывалась о купце как о человеке, который своего не упустит, но в целом честном. Большего мне и не надо было – едва ли преуспевающий купец окажется бессеребренником. Мы поднялись в кабинет, где у окна на стульях уже ждали Нелидов и Варенька. Я растерялась на миг: представлять дворян купцу – оскорбить ее. Не представить – оскорбить его.

Ладно, Нелидов человек здравомыслящий, потом извинюсь.

– Сергей Семенович, позвольте представить вам Савву Петровича, купца. Анастасия Павловна очень лестно о нем отзывается.

Медведев низко поклонился.

– Савва Петрович, это Сергей Семенович, мой управляющий, без которого я как без рук.

Нелидов кивнул. Купец встретился взглядом с Варенькой, поклонился и ей, та чуть склонила голову. Кажется, я все сделала правильно.

Переходить к делу с первой же фразы считалось неприличным, беседа потекла неторопливо и плавно. Поговорили о торговых делах. Медведев не хвастался крупными сделками, как это водится среди адептов успешного успеха, но и не прибеднялся, рассказывал спокойно и с достоинством. Как возит зимой мороженую рыбу с северных рек. Как радуется лету, потому что можно работать недалеко от семьи: собирать по уезду сперва ягоды, потом овощи, мед, грибы и яблоки, поздней осенью – соленья и заготовки, которые держит в погребах до второй половины зимы, когда их можно продать подороже. Обсудили урожай лесных ягод. Поговорили о том, что большие города летом обычно пустеют, потому что господа разъезжаются в свои имения да на дачи, но Большие Комары в этом отношении – город особенный. Императрица вместе с двором переезжает в летний дворец, и поднимается спрос на дорогие вина и редкие лакомства. Или на такие обыденные мелочи, как, скажем, банные веники. Не будут же слуги высоких господ сами бродить по окрестным лесам!

Акулька принесла травяной чай, стрельнув в гостя любопытным взглядом. Я разлила его. Купец взял чашку с поклоном.