Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 166 (всего у книги 249 страниц)

12

– Ваше сиятельство, разрешите… – донеслось сквозь звон в ушах. – Прощения просим. Разрешите подойти, когда освободитесь?

– Не лезь под руку! – огрызнулся Стрельцов. – Завтра. Все завтра!

Почему провалиться сквозь землю от стыда – всего лишь метафора? Меня бы сейчас это вполне устроило. Мало того, что рухнула в обморок, будто изнеженная дамочка, так еще и жутко вовремя – как раз когда генеральша рассказывала о пользе падений в крепкие мужские объятья.

Так еще меня и тащат куда-то.

– Пусти! – Я попыталась дернуться, но меня сразу прижали так, что не пошевелиться.

– Успокойтесь, Глафира Андреевна.

Столько уверенности и силы было в его голосе, что я на миг расслабилась. И тут же разозлилась. Прежде всего – на себя. Ну и на него за компанию.

– Пустите! Я не мешок с картошкой, чтобы меня таскать!

– Вы – барышня…

Спасибо, кэп!

– … и вы явно не в себе. Однако если вы продолжите вырываться, то вынудите меня действительно тащить вас как мешок, чтобы не уронить. Через плечо.

– Кир, что ты несешь! Я не узнаю тебя сегодня!

– Ну так поставьте меня, и все!

Он перехватил руки, собираясь исполнить угрозу. Я взвизгнула и обхватила его за шею.

Твою ж… Для прелесть какой дурочки я уже старовата, до старой дуры еще не дожила, так куда делись мои мозги сегодня? Растаяли и утекли кое-куда? Тоже не по чину: обычно в этом подозревают мужчин.

Я заставила себя медленно выдохнуть. Совладать с голосом.

– Кирилл Аркадьевич, пожалуйста, отпустите. Я пришла в себя.

– Вам настолько неприятны… – Он осекся. – Прошу прощения, однако я вынужден настаивать: лестница в этом доме не слишком безопасна, а вы до сих пор бледны. Обещаю, что это последняя вольность с моей стороны.

Не понравилось мне, как это прозвучало – слишком горько, слишком… обреченно, что ли. Но что мне было делать – не заявлять же: «Нет-нет, продолжайте ваши вольности»?

Да что за дурь в голову лезет?

Стрельцов поднял меня по лестнице так легко, будто я совсем ничего не весила. Аккуратно поставил у двери моей спальни. Придержал за локоть, словно проверяя, не свалюсь ли я. Я выдернула руку.

– Все со мной в порядке, не собираюсь я снова падать, будто дурочка какая!

– Надеюсь. – помедлил, явно колеблясь. Потом все же сказал: – Я вел себя неподобающе. Этого больше не повторится.

Что-то промелькнуло в его взгляде. Что-то, что я не успела разобрать. Я вцепилась в дверь, чтобы не дать воли рукам.

– И это все, что вы хотите сказать? – Пришлось произнести это тихо, голос отказывался подчиняться.

– Неважно, что я хотел. Вы сказали более чем достаточно, а я умею слушать.

– Жаль, что не умеете чувствовать.

Дожидаться еще одного его нечитаемого поклона я не стала – шмыгнула в спальню. Очень хотелось шарахнуть дверью со всей дури, так чтобы штукатурка с потолка посыпалась. Вместо этого я прикрыла ее очень аккуратно – так аккуратно, что услышала, как сбежали по лестнице шаги, а потом рявк, от которого даже я подпрыгнула, даром что рявкали на первом этаже.

– Гришин! Что у тебя там⁈

Ответа я не услышала, но после паузы Стрельцов ответил все так же громко и зло:

– Седлай, немедленно!

Куда их понесло на ночь глядя? Я дернулась к окну и остановилась на полушаге. Куда бы ни понесло, это не мое дело. В своих служебных делах исправник в состоянии разобраться сам, а его личные дела меня не касаются. Если я когда-нибудь задумаюсь об отношениях, то поищу того, с кем мне не нужен будет переводчик с мужского на человеческий! Человека, рядом с которым мне не придется пытаться считывать через ноосферу все колебания его настроения, чтобы догадаться, с какой стороны подойти.

И который не будет извиняться за поцелуй!

Эта мысль меня добила – слезы потекли градом. Шмыгая носом, я добралась до умывальника, плеснула в лицо воды – согрелась, зараза, до комнатной, сейчас бы ледяная колодезная была в самый раз. Но все же стало чуть полегче.

Отдохнуть? Отдохнешь в этом дурдоме, как же.

У ног тявкнули, будто соглашаясь. Я подпрыгнула.

– Откуда ты тут взялся?

Полкан завилял хвостом, умильно заглядывая мне в лицо.

Глупый вопрос, в самом деле. Дверь я не запирала: не было на ней замка, чтобы запирать. Да и кто угодно мог ее открыть, если бы у самого пса не хватило сил. Хоть та же Варенька.

Я едва не застонала при мысли о ней: выдержать сейчас общество графини я бы не смогла. А ведь она точно явится, выполнять приказ генеральши.

– Глаша! – донеслось из-за двери.

Я застонала уже вслух. Накаркала!

– Меня нет! Я умерла!

– А… что ты такое говоришь? – Она распахнула дверь.

– Это не я, это моя неупокоенная душа.

Девушка хихикнула. Добавила, явно копируя укоризненную интонацию кого-то из взрослых:

– Нельзя так говорить. Не искушай судьбу.

А чего ее искушать, если я уже действительно умерла?

– Не понимаю, что нашло на Кира, – сказала графиня.

– Это не имеет значения.

– Глаша, он хороший. Я, конечно, называю его будочником, когда злюсь, но…

– Варвара… – Видимо, я нечаянно скопировала тон Стрельцова, потому что она подскочила. – Запомни раз и навсегда. Никогда не лезь в дела двоих. Как бы они оба ни были тебе дороги. Особенно если они оба тебе дороги.

– Почему? – захлопала глазами она. – Я же хочу как лучше!

– Потому что чужая душа – потемки. Ты видишь только то, что тебе готовы показать, да и из того – только то, что сама готова понять. Вмешиваться, не видя картины целиком, все равно что нестись во весь опор на лошади в безлунную ночь. Когда твое вмешательство все испортит – а оно испортит, поверь мне – ты останешься без обоих друзей. Только потому, что хотела «как лучше», когда тебя никто не просил о помощи.

– Ну, если ты так говоришь… – протянула она, однако было заметно, что мои слова ее не убедили.

Все мы считали себя умнее взрослых в пятнадцать. Взрослые всегда будут пытаться уберечь молодежь от своих ошибок, а молодежь всегда будет с энтузиазмом плясать на граблях. Потому что ошибки – единственный надежный путь познания.

– Именно так. И, если ты не хочешь рассориться, никогда больше не заговаривай со мной о своем кузене.

– Как скажешь, – вздохнула она. – Давай я помогу тебе раздеться.

– Я не собираюсь раздеваться, дел полно.

– Но Марья Алексеевна…

Очень хотелось рявкнуть – мол, кто в этом доме главный, я или Марья Алексеевна? – но я и без того сегодня уже наговорила.

– Я все равно сейчас так взбудоражена, что не усну.

– Но тебе нужно отдохнуть! Хочешь, я почитаю тебе?

Нет уж, мне только ее «писем к кузине» не хватало сегодня для полного счастья!

– Я хочу заняться чем-нибудь не слишком утомительным. Например, найти азбуку.

А найти ее мне придется. Только сейчас до меня дошло, что, умея читать и писать, я не знаю, как это делается. Не знаю и ни одной местной буквы. И как прикажете кого-то учить при таком раскладе?

– Зачем тебе азбука?

– Герасим попросил меня научить его читать.

– Он же немой!

– Потому и попросил.

– В самом деле, бедный, его же некому было научить. – Варенькины глаза загорелись. – О! Я его научу, и азбуку нарисую!

– А ты уже пробовала? В смысле, учить? – осторожно поинтересовалась я.

– Да, кузена.

Сама по себе представилась картина: Стрельцов сидит за партой, согнувшись в три погибели, коленки упираются в столешницу, а Варенька с учительской указкой наперевес что-то ему объясняет. Я даже головой затрясла, прогоняя это видение. Как ни странно, помогло. Наверняка у Вареньки не один двоюродный брат.

Девушка не заметила моего замешательства.

– Тетушка у нас гостила. Ну, конечно, у них с матушкой были какие-то свои, взрослые дела, а Матвей все приставал ко мне: «Почитай да почитай». В конце концов я не выдержала и научила, чтобы отстал.

– Вот так сразу и научила? – не поверила я.

– Не сразу, конечно. Но через полгода он прибегал ко мне только за непонятными словами.

Полгода? Родственники гостили у них полгода? Да будет мне когда-нибудь покой в этом доме⁈

А с другой стороны, кажется, я уже привыкла и к Марье Алексеевне, у которой на любую ситуацию найдется байка из былых времен – сегодняшняя не считается! И к болтушке Вареньке, хоть мне иной раз хочется ее пристукнуть.

– Тетушка пришла в ужас, когда обнаружила, что Матвей читает.

– А может быть, когда обнаружила, что именно он читает? – рассмеялась я, вспоминая бабушку и атлас по судебно-медицинской экспертизе.

Смущение Вареньки было лучшим ответом на мои слова.

– Не думаю, что Герасима заинтересуют романы… Но, может быть, жития святых или календарь? – предположила она.

– Давай начнем с азбуки. А потом подошло бы что-то из коротких и понятных историй. Вроде сказок, но совсем простеньких, в несколько слов. И еще понадобятся прописи…

Мы перебрались в кабинет. Я зарылась в шкаф в поисках хоть чего-то, похожего на азбуку. Одновременно я пыталась припомнить, видела ли где-то в доме книги. Но кроме календаря в гостиной, житий святых, толстого пыльного тома, который генеральша вручила Вареньке в ее первый день пребывания без дела – и теперь он болтался в комнате, да книг во флигеле у Нелидова, которые я сама туда поставила, ничего припомнить не могла.

Беглый просмотр полок тоже ничего не дал, но едва я собралась перебрать по одному свалку книжиц и газет, как в дверь вплыла Марья Алексеевна. Вместе с ней в кабинет просочился теплый аромат меда, сдобренного ягодной кислинкой, мятной свежестью и терпкостью свежего чая.

– Вот вы где, голубушки, – проворковала генеральша. – Так я и знала, что спокойно спать не пойдете.

Варенька потупилась с видом нашкодившей школьницы. Марья Алексеевна водрузила на стол поднос с чайником и двумя чайными парами.

– Ну так хоть чая попейте. Сладкого.

– Я не… – Я хотела было сказать, что не люблю сладкое, но генеральша погрозила мне пальцем.

– После того, как чувств лишишься, да не играючи, а всерьез, крепкий да сладкий чай – самое милое дело.

– Я же тогда вообще не усну.

Все же я колебалась. Было в запахе этого чая что-то уютное и успокаивающее. Я будто снова почувствовала себя маленькой, под одеялом, сейчас мама проверит лоб и даст микстуру от кашля. Марья Алексеевна налила полную чашку и протянула мне вместе с блюдцем.

– Садись, душенька. А потом, если захочешь, и за работу.

Она вручила еще одну чашку Вареньке.

Я отпила глоток. Ох, в самом деле сироп от кашля: меда генеральша не пожалела, клюквенная кислинка едва его уравновешивала.

– Вы же говорили, что Глаше нужно отдохнуть, – сказала графиня, тоже пригубив немного.

– Я и сейчас это говорю. От работы кони дохнут…

– Я – бессмертный пони, – буркнула я, пряча нос в чашку.

– А барышни бледнеют, что еще ладно бы, бледность нынче в моде, и худеют, чего совсем нельзя допустить. Женихи не собаки, на кости не кидаются.

– Тогда мне, пожалуй, нужно сбросить еще с четверть пуда, а то от женихов отбоя нет.

– Глашенька, женихов не бывает слишком много! – возмутилась Варенька. – Особенно когда они такие блестящие кавалеры… – Она осеклась.

– Бывает, – заупрямилась я. – Особенно когда они так блестяще выносят мозг.

Я отпила еще. Зря я боялась, что слишком крепкий чай меня взбудоражит. То, что надо.

– Опять эти твои словечки, – хихикнула графиня.

Дать, что ли, обет молчания? Тогда точно не спалюсь. И не будет повода высказать всяким… – я зевнула прямо на середине мысли, удивившись сама себе. Варенька тоже прикрыла рот ладошкой.

– Запишите мне рецептик, – попросила я. – Здорово успокаивает.

– Да пожалуйста, – хихикнула Марья Алексеевна. – Мед, мята, чабрец, душица, лауданум. Ну и клюква, чтобы его перебить.

– Чего? – Пустая чашка выпала у меня из рук, но генеральша ловко поймала ее.

– Ежели вы слов не понимаете, приходится действовать не спрашивая.

Я зевнула – то ли от усталости, то ли от снотворного, а скорее всего, от того и другого сразу: даже злиться не было желания.

– Пойдем-ка, милая, пока ты на ходу не уснула. – Она подхватила меня под локоть. – И ты, графинюшка, спать ступай. Кузен твой уехал, не Сереже же тебя таскать?

Варенька зарделась, однако на ее личике было прямо-таки написано, что она была бы вовсе не против. Генеральша это поняла, свободной рукой поймала за локоть и графиню.

– Пойдем-пойдем.

– Я вам это припомню, – проворчала я.

– Непременно, душечка. Непременно. Но утром. А теперь – спать.

Когда я открыла глаза, не знала, злиться мне или смеяться. С одной стороны – а если бы мне мышьяк в чай подлили, исключительно из добрых побуждений? С другой – непреклонная забота Марьи Алексеевны умиляла. Давненько обо мне никто не заботился.

Но все же оставлять это так было нельзя.

Варенька спала сном младенца, генеральши в комнате уже не было. Я нашла ее на кухне, что-то приказывающей девочкам. Марья Алексеевна встретила меня безмятежным взглядом, и я поняла: она совершенно, незыблемо уверена в том, что поступила правильно. Все мои аргументы будут восприняты так же, как рев и топанье ногами трехлетки, не желающего спать днем. Значит, придется прибегнуть к крайним мерам.

– Марья Алексеевна, я ценю вашу заботу. Однако, если забота повлечет за собой необходимость приглядывать за своими напитками или едой в собственном доме, я предпочту заботе покой.

Генеральша покачала головой.

– Знаешь, когда ребенок перебегает и никак не может успокоиться, изводит и себя, и других, его нужно поймать, обнять и покачать. Как бы он ни протестовал первое время. Просто для его же блага.

Кто бы сомневался!

– Девочке Глашеньке восемнадцать годиков, Марья Алексеевна.

Генеральша улыбнулась, словно говоря: дитя дитем!

– Она наверняка еще наделает глупостей – но это будут ее собственные глупости. – Я посмотрела ей прямо в глаза. – Мы поняли друг друга или мне велеть запрягать коляску?

Она насупилась:

– Поняла, как не понять. Только не говори потом, будто о тебе никто не беспокоится.

– Я никогда так не скажу. Я очень ценю вашу мудрость и вашу заботу. И все же дайте мне право жить своим умом, пусть даже и ошибаясь. Я очень уважаю вас, Марья Алексеевна. Так верните мне хоть часть этого уважения.

– А дети-то и вправду взрослеют, – задумчиво произнесла она. – Ладно. Иди, обниму.

Мы обнялись. В животе развязался тугой узел, скрутившийся, когда я заговорила об экипаже. Было бы очень грустно рассориться с моей наставницей в этом мире, но есть вещи, которые прощаются только один раз, да и то лишь избранным.

Скрипнула дверь.

– Марья Алексеевна… – начал было Стрельцов. Увидев меня, едва заметно поклонился. – Глафира Андреевна. Рад, что застал вас. Я воспользуюсь сегодня вашей коляской и вашей лошадью.

Он не спрашивал – ставил меня в известность. Наверное, как представитель власти он имел право изъять транспортное средство, и все же…

– Погодите, – растерялась я. – Вы же сами привезли землемера вчера вечером!

– Я заплатил ему за беспокойство, и он не против провести сегодняшний день у вас в гостях, чтобы завтра, как и планировалось, объехать окрестности. С вашего позволения.

Я хватанула ртом воздух, глядя на закрывшуюся дверь. Что-то гости совсем берега попутали. Выплюнув словечко, которое приличной барышне знать не полагалось, я вылетела во двор. Коляска действительно была уже готова, Гришин держал под уздцы лошадь, а Стрельцов вел понурого мужика.

Мужик оглянулся на скрип двери. Староста Воробьево. За что его? Я не успела додумать: он рывком кинулся мне в ноги.

– Барышня, милостивица, смилосердуйтесь! Нельзя мне в тюрьму, кто же тогда деток моих кормить будет?

– Раньше надо было о детях думать, – шагнул к нам Стрельцов.

– Так откуда же я знал⁈ – Мужик обхватил мои колени. – Барышня, миленькая, мы же люди подневольные! Савелий Никитич велел, я и послушал, как я мог ослушаться, барского-то управляющего!

Стрельцов поморщился, взял у Гришина поводья, кивком указав на мужика. Пристав подхватил старосту за шкирку, вздернул на ноги.

– Как пакостить, так голова есть, – проворчал он. – А как отвечать, сразу все сирые, убогие и безмозглые. Скажи спасибо, что барышню медведь не сожрал, а то бы сейчас как за смертоубийство под суд пошел.

– Кирилл. Аркадьевич, – медленно произнесла я. В груди уже все клокотало, еще немного – и, кажется, пар из ушей пойдет. – Соизвольте объяснить, что происходит.

– Вчера Гришин видел в деревне Савелия, – все же снизошел до меня исправник. – Как только смог, сообщил мне. Но то ли ваш бывший управляющий его узнал, то ли заметил чужака в деревне – его мы уже не застали. Зато нашли в бане у старосты, который его приютил, горшок с остывшими углями и камнями. Ровно как те, что были вокруг вашей пасеки.

– Ваше сиятельство, да разве ж я мог с управляющим спорить?

«Может, и вправду не знал», – едва не ляпнула я, но предупреждающий взгляд исправника меня остановил. До меня дошло.

– Ты был на поминках. Я хорошо помню, как говорила, что Савелий сбежал и я считаю его уволенным, хоть официально об этом и не было объявлено.

– Барыня, бес попутал! Привыкли же все его приказы от вашего имени исполнять в точности и без лишних расспросов!

– А если бы он приказал барышне ночью горло перерезать! – рявкнул Стрельцов так, что лошадь заплясала. – Тоже бы исполнил в точности от барского имени?

– Так разве ж… Так я же…

– Погодите. Савелий? Действительно он?

Ему-то зачем портить мою пасеку?

– Савелий. Гришин говорил: он был бледен и одет как мужик.

Так… А с чего бы моему управляющему побледнеть? Не барышня. Может быть, Гришин обознался?

– А где вы с ним раньше познакомились?

Я попыталась припомнить, говорил ли Гришин, что знает моего бывшего управляющего в лицо. Припомнить не получалось.

– Глафира Андреевна, это детали, которые вам совершенно не нужны, а я не собираюсь потакать вашему любопытству, – отрезал исправник. Кивнул приставу, и тот запихнул мужика в коляску.

Я досчитала до десяти. Стрельцов, кажется, принял мое молчание за капитуляцию, потому что шагнул к подножке.

– Ваше сиятельство, – окликнула я. Исправник посмотрел на меня. – К вашему возвращению я подготовлю письменное прошение о разрешении быть посвященной в обстоятельства дела, где я являюсь потерпевшей.

От этих канцелярских оборотов у меня самой скулы свело, неудивительно, что Стрельцов на миг переменился в лице.

– Я бы посоветовал вам отдохнуть как следует, Глафира Андреевна. Иначе вы доведете себя до того, что мне некого будет посвящать в обстоятельства дела. Вместо этого придется подписывать свидетельство о смерти от истощения физических и душевных сил.

13

Коляска укатила. Я уставилась ей вслед, переваривая последние слова исправника. Это что – угроза? Или…

Я заковыристо выругалась, так что пробегавший по двору мальчишка восхищенно присвистнул. Дошло. Этот… не заслуживающий цензурных слов тип угнал мое единственное транспортное средство и заплатил землемеру за беспокойство, чтобы я отдохнула.

Отдохнула!!!

А поговорить по-людски, конечно, было ниже его достоинства.

Я снова ругнулась. Значит, великий и ужасный исправник решил воспользоваться своим служебным положением? В эту игру можно играть вдвоем.

Я вихрем пронеслась в кабинет. От злости даже забыла, как неудобно в руках перо, – оно буквально летало по бумаге. Не прошло и получаса, как передо мной лежала стопка документов, составленных в лучших бюрократических традициях. Обороты типа «Имею честь покорнейше просить Ваше Высокоблагородие соблаговолить учинить рассмотрение нижеизложенного прошения и воспринять оное к исполнению согласно установленным законодательным предписаниям…», от которых у меня самой зубы ломило, чередовались с «ввиду слабости женского разума в постижении таковых предметов, всецело вверяю сие дело Вашему превосходному рассуждению…» и «в случае отсутствия разъяснений буду вынуждена обратиться за руководством к Губернскому правлению».

Марья Алексеевна, как всегда, появилась в самое неподходящее время. Спросив разрешения, пробежала глазами лист и расхохоталась.

– Добавь еще «уповаю на Ваше великодушие и благородство» и «душа моя пребывает в смятении».

– Вот уж нет! – фыркнула я, главным образом на последнюю фразу.

Подумав, приписала первую. Генеральша расхохоталась снова. Потом вдруг посерьезнела.

– Знаешь, милая, мы с моим Павлом Дмитриевичем оба молодые были, горячие. Помнится, как-то он так же меня довел. Два месяца он мне писал приказы, а я ему отвечала рапортами и прошениями о разрешении приготовить ему на ужин его любимую кашу. Только оглядываюсь я назад и думаю: ведь могли бы мы эти два месяца не воевать, а любить друг друга, страстно да жарко.

С моего пера соскользнула клякса.

– К счастью, Кирилл Аркадьевич мне не супруг.

Она покачала головой, но, видимо, поняла, что продолжать не стоит.

– Какие заботы я могу с тебя снять сегодня?

Я перебрала свой мысленный список дел, в который добавлялись все новые и новые пункты.

– Займетесь медвежатиной, Марья Алексеевна?

Сколько получится, пустить на тушенку, а остальное засолить. Вот когда я порадовалась, что в этой кухне посуды припасено на роту! Если собрать все горшки и помыть их как следует, то влезет довольно много мяса. В летней кухне печь маловата, поэтому туда лучше отправить девочек с готовкой, а в большую печь, русскую, что стоит дома, как раз и поставим горшки с будущей тушенкой.

– Я пошлю к себе за смальцем, – сказала Марья Алексеевна, выслушав меня. – Твоего все горшки залить не хватит, а медвежий лучше на мази оставить.

Я кивнула.

– Спасибо.

– Странно, не помню я, чтобы Наташа с Настенькиной матушкой дружила, а рецепт у вас один, – добавила генеральша.

Я пожала плечами.

– Мало ли похожих рецептов?

– Может, и немало, а таких, на которые привилегии получены, по пальцам счесть.

– Погодите, – встревожилась я. – Так это значит, я не могу теперь тушенку… в смысле так приготовить мясо?

– Приготовить можешь. И сама есть, и гостей потчевать. Но продавать нельзя. Впрочем, может, ты с Настенькой договоришься. С Северской. Она дама разумная и всегда готова помочь.

– Спасибо за предупреждение.

Нельзя продавать – так нельзя, переживу. Честно говоря, на мясо у меня особых планов и не было: самим что-то есть надо и работников кормить. Жир и желчь – другое дело.

– Прослежу, чтобы поставили томиться, – подтвердила Марья Алексеевна. – И за костяком прослежу, и за клеем.

Отлично, значит, на мне только воск – хотя и с ним забот достаточно. Поставить вывариваться тот, что вчера насобирали мальчишки, очистить и переделать на листы вощины тот, который я не успела переработать со вчерашнего дня.

Когда я зашла в сарай, в угол шмыгнула тень.

– Кто там? – окликнула я.

Полкан залаял – совсем беззлобно, скорее давая понять, что у него все под контролем.

– Кто там? – повторила я. – Выходи, а то пса спущу!

– Барыня, миленькая, не надо пса, – донесся из угла дрожащий голос.

На свет вылез Кузька, самый младший из мальчишек. Худой и длинный, среди своих он получил прозвище «оглобля» – зато посыльным был шустрым и легконогим. Сейчас он понурил голову и всем видом изображал раскаяние, в которое я не особо верила. Подростки этого мира были в чем-то похожи на моих учеников, а в чем-то – совсем другие. Если барыня спрашивает, лучше притвориться дурачком, чем получить дополнительную работу. Если сердится – нужно скоренько свалить на кого-нибудь вину, а когда не выйдет – с жаром каяться, неважно, в чем, глядишь, растрогается и не выпорет.

И, к слову, очень походило на то, что мое неприятие телесных наказаний было в их глазах слабостью – и мне нужно будет что-то с этим делать очень скоро.

– Что ты тут потерял? – поинтересовалась я.

– Дык это… посмотреть хотел, может, чем помочь.

Я хмыкнула. Верю, как же.

Полкан попытался ткнуться носом в его кисть. Парень охнул, поджал руки. Пальцы у него были грязные. Но это была не та намертво въевшаяся грязь, как у всех, работавших с землей и скотом, а будто налипшая на что-то.

Я схватила его за запястье, разглядывая.

Мед. Прилипшие к нему крошки воска и пыль.

Но в сарае неоткуда было взяться меду.

Если только…

– Соты пришел воровать?

Если мальчишки слопали соты из погрызенных мышами колод, я сама их пристукну: гуманней будет.

– Да что вы, барыня, как можно? – заюлил он.

– Девчонок тоже угостили?

– Не только девчонок, но и со мной не поделились, – брякнул он и понял, что попался.

Оказывается, иногда и от жадности есть польза: девчонки не пострадают от чужой глупости.

– И ты решил восстановить справедливость и пошел за медом один.

– Барыня, простите, миленькая! Вам же он все равно не нужен! Мы же видели, вы не разбирая все соты в котел да в топку. Так ежели вам мед из старых сот все равно не нужен, ущерба ведь никакого!

– И поэтому вчера парни слопали этот ничейный мед. А ты с письмами бегал, с тобой не поделились, но как они обсуждали, услышал.

Он молчал. Впрочем, и того, что уже было сказано, мне хватило.

Я влетела в людскую. Парни, только что болтавшие и пересмеивавшиеся, затихли и подскочили. Видимо, я не смогла скрыть эмоции, потому что вместо привычного подобострастия на их лицах появился откровенный испуг.

– Я вчера велела вам работать, закрыв лица косынками. Почему вы нарушили приказ?

– Да что вы, барыня, – заговорил за всех Митька, самый старший —до сих пор он казался мне самым ответственным. – Как вы велели, так все и сделали. Хоть и жарко было с замотанной мордой.

– А мед, который вы съели, сам сквозь ткань просочился?

– А мед мы потом… – подал голос веселый болтун Антошка. Охнул, сообразив, что, пытаясь увильнуть от наказания за одно, подставился под другое.

Детский сад, честное слово!

– Я вам про мышиную порчу говорила? – вкрадчиво начала я.

– Так мы все в точности, как вы велели, и сделали, – сказал Митька. – Лица тряпками обмотали, пока работали, не снимали, а как с пасеки ушли, так и размотались. Тряпье, опять же как вы велели, сразу в щелок бросили, потом выстирали, все честь по чести.

– А вы не подумали, что если порча мышиная может с воздухом в тело залететь, то и на сотах она наверняка есть?

Они переглянулись, качая головами, явно уже беспокоясь, что эти их переглядывания выдают куда лучше любых признаний.

– И что медовые соты я сразу в котел выбрасываю не потому, что с жиру бешусь, а потому, что они мышами обсижены и такой мед просто опасен? Не говоря уж о том, что он скиснуть мог.

– Да он не кислый был, – вздохнул Митька, сообразив, что отпираться бесполезно. – А про порчу не подумали мы, барыня, виноваты.

Очень хотелось рявкнуть, что за визит врача я вычту из их жалования, но ведь тогда эти балбесы, если заболеют, до последнего будут скрывать.

– И ничего нельзя сделать? – спросил обычно молчавший Данилка.

– Молиться, – в сердцах бросила я.

И правда, что тут сделаешь? Даже в моем мире экстренной профилактики мышиной лихорадки не существует. А здесь и вовсе…

Может быть, магия? То самое благословение, о котором упоминала княгиня Северская? В том, что оно может лечить, я была уже уверена: Варенька носилась бодрой козочкой, и казалось, гипс скорее служил для нее ограничителем, чем необходимостью. Может ли магия остановить развитие вируса?

Надо бы написать княгине…

Я представила, как пытаюсь объяснить женщине этого мира, пусть умной и понимающей, про вирусы и инкубационный период, – и всякое желание писать пропало. Да и чем, если уж на то пошло, поможет магия, когда нет еще никаких повреждений ткани, есть лишь размножающийся внутри клеток вирус?

И все же лучше я рискну оказаться дурой в глазах княгини Северской, чем из-за моего нежелания ею выглядеть кто-нибудь из этих балбесов останется инвалидом, а то и вовсе умрет.

– Значит, так. За то, что на барское добро без спроса покусились…

– Мы не кусались, – возмутился Антошка. – Мы…

Он осекся под взглядом старшего.

– Вычту у вас из расчета дневное жалование. А теперь марш на кухню. Будете делать все, что Марья Алексеевна велит: горшки мыть, бочки кипятком обдавать, мясо раскладывать и прочее.

– Прощения просим, барыня, но это бабская работа, – осторожно заметил Митька.

– А вы что думали, я вас за воровство по головке поглажу? – взорвалась я. – Или хотите, чтобы я с вами рассчиталась прямо сейчас да по домам отправила?

Кажется, они решили, что рассчитаться с ними я собиралась в переносном смысле, потому что тут же попытались рухнуть на колени. Пришлось рявкнуть снова, чтобы мальчики наконец зашевелились.

На кухне обнаружилась Варенька.

– Глаша, скажи Марье Алексеевне, что я вовсе не бездельничаю, а горох мне нужен для рыбалки. Игнат сказал, на него отлично клюет, если сварить с укропом и чесноком, а потом выдержать в масле. Не хуже, чем на червя. Не копать же мне червей, в самом деле!

– А чего бы и не копать, – проворчала Марья Алексеевна. – Ступай, графинюшка, чем-нибудь другим займись, здесь сейчас и без тебя не протолкнуться будет.

– Сложи в корзину все, что тебе нужно, и иди на летнюю кухню. Скажешь девочкам, чтобы сготовили, – распорядилась я.

– Нет, я сама! Игнат сказал, очень важно, чтобы горох не переварился, на крючке держался. Он должен вечером прийти, а утром раненько мы на рыбалку. – Она вздохнула. – Не знаю, что нашло на Кира, но из-за того, что ты поедешь завтра, я не смогу тебя сопровождать. Рыба к столу важнее моего любопытства.

Против воли я почувствовала к Стрельцову что-то вроде благодарности.

– Ну ничего, – тут же разулыбалась графиня. – Ты мне оставишь поручений по дому, и, пока ездишь, я все сделаю. И еще я сделаю букварь для Герасима. А пока займусь горохом.

Вот и славно, вот все и при деле, да и у меня дела найдутся. Мальчишки, хоть и балбесы, вчера поработали на совесть, и теперь в сарае стояли с полдюжины наполненных сотами мешков, требующих немедленной переработки, чем я и занялась.

Над огнем висели котлы со свежим сырьем, в двух здоровенных горшках повторно топился для дополнительной очистки уже добытый воск, а я прилаживала листы вощины на рамки, когда в дверях сарая запереминался с ноги на ногу сотский.

– Барышня, прощенья просим за беспокойство, но нам бы его сиятельство увидеть.

За его спиной топтался мужик с пищащей корзинкой, поодаль стояла женщина, за юбку которой держался ребенок лет трех. Мальчик или девочка – не поймешь, до определенного возраста все дети здесь носили только рубашонки. Подол пятнала засохшая кровь.

– Исправник в городе.

– Барыня Марья Алексеевна так и сказали, и все же… – Он почесал в затылке. – Тогда, может быть, вы нас рассудите, что делать?

– Что случилось? – спросила я.

Мужик с корзинкой выступил вперед.

Невесть откуда взявшийся Полкан залаял, поставил лапы на корзину. Мужик охнул и выпустил ее. Полотно слетело, явив двух котят, слепеньких, со слипшейся от крови шерстью.

– Полкан, фу! – вскрикнула я, испугавшись, что он обидит малышей.

Полкан быстро оглянулся на меня – будь он человеком, сказала бы «возмущенно» – и начал вылизывать котят.

– Вот тут такое вот дело, – почесал в затылке мужик. На его одежде сияла медная бляха, поменьше, чем у сотского. – Матренин, значит, малец двух котят родил.