Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 151 (всего у книги 249 страниц)

Я передала шаль генеральше, достала еще две подобных: чуть поменьше и не таких богато украшенных, но из такого же шелковистого кашемира. Больше в сундучке ничего не было.

– Глаша, душенька, а не продашь ли ты мне эту вещицу? – поинтересовалась Марья Алексеевна, заворачиваясь в шаль. В самом деле, я бы утонула в ней, но на монументальной фигуре генеральши она пришлась очень к месту.

– Возьмите так, – предложила я.

– Нет, что ты. Такие подарки слишком дороги. Это же настоящая шаль из Агры, из Данелагских колоний. Она не меньше шестисот отрубов стоит.

Шестьсот отрубов – это в десять раз больше, чем у меня было. Я с подозрением посмотрела на Марью Алексеевну: не может ли быть, что эти вещи, явно не новые, вовсе не имели такой ценности, которую она заявила? Но Варенька, глаза у которой загорелись при виде нежно-голубой шали с каймой из турецких огурцов, сникла. И я поняла, что, похоже, генеральша не обманула меня с ценой.

– Если вы так хотите, Мария Алексеевна, – сказала я. – Продам с удовольствием. Мне в ближайшее время будет не до того, чтобы красоваться в свете в подобных вещицах.

– Завтра же пошлю в город за деньгами, – кивнула она. – Извини, дома я столько не держу.

– Торопиться некуда. – Я протянула Вареньке голубую шаль, под цвет ее глаз. – Скидывай покрывало и заворачивайся вот в это.

– Это слишком дорогой подарок, – пролепетала она.

– А я и не дарю, а одалживаю, – пожала я плечами. – Пока ты в гостях, поносишь, а там посмотрим.

– Вот и славно, осталось на меня что-нибудь найти. – Генеральша огляделась по сторонам. – Хорошо бы сундук с Наташиными платьями попался. Она после пятых родов раздобрела, хотя, конечно, поскромнее, чем я.

– Пятых? – переспросила я.

Если у меня есть младшие братья или сестры, то где они?

Генеральша поняла.

– Трое младшеньких от горловой жабы померли в один месяц.

Горловая жаба? Дифтерия, наверное. Я содрогнулась.

– Господь дал – господь взял, нет такой счастливицы, которая хотя бы одного ребенка не похоронила, – философски заметила Марья Алексеевна. Потрепала по холке Полкана. – Ну, веди, голубчик.

Мария Алексеевна с выбором одежды управилась быстро. На самом деле, выбирать было не из чего – она взяла два самых просторных платья. Я, правда, была не уверена, что пышные формы генеральши втиснутся в лиф, но здесь явно не одна Варенька умела работать иглой. Да и надевать все равно что-то надо – по крайней мере до завтра, когда можно будет послать Герасима сперва в Ключи, вотчину Марьи Алексеевны, а потом к Северским. Не исправника же гонять.

Глава 14

Кстати, об исправнике.

– Наверное, Кириллу Аркадьевичу тоже нужно что-нибудь на смену? – поинтересовалась я. – Не в мундире же ему спать.

– Оно, может, и неплохо было бы, да где ж ты такому что подходящее найдешь? Андрей-то, покойничек, не в обиду будь сказано, ни ростом, ни статью не вышел, – вздохнула Марья Алексеевна.

– Простите, не могли бы вы обсуждать это не при мне? – В тоне Вареньки смущение смешалось с любопытством. – Матушка бы сказала, что мне неприлично даже слушать об одеяниях для сна мужчины.

– Что может быть неприличного в одеянии мужчины? – не удержалась я. – Вот в раздетом, да и то – зависит от обстоятельств…

– Глаша!

– Я имела в виду, что в кабинете врача или операционной тело – это просто…

– Глаша, хватит, – оборвала меня Марья Алексеевна. – Барышням действительно незачем ни слушать, ни тем более обсуждать подобные вещи. Забота о госте – дело святое, но все остальное уже слишком.

– Хорошо, давайте вернемся к заботе о госте, – не стала спорить я, хоть внутри и начало подниматься раздражение. Что ни скажи, все неприлично! А потом дурочки вроде Глаши влипают в неприятности просто потому, что не представляли о существовании огромной части жизни, со всеми ее радостями и проблемами. – Думаете, не найдем ничего подходящего?

– Вряд ли. Даже Павлуша ростом едва-едва дотянул до гвардейского офицера, а в плечах и он, и Андрей куда уже Кирилла были. Вот кому бы в гвардии самое место, столичные дамы из-за него бы волосья друг другу повыдирали, – мечтательно добавила Марья Алексеевна. – А может, и императрица бы…

– И не жалко вам дам? – проворчала я, сама удивляясь вконец испортившемуся настроению. – И вообще, это мужчина должен женщину добиваться, а не наоборот.

Впрочем, испорченному настроению есть вполне понятные причины. День был долгим, я устала, промокла и замерзла – и сейчас хотела только вымыться, высохнуть и упасть в постель, а не думать, какие еще совершенно невинные слова потрясут до глубины души хрупкое воображение барышни.

– Если вы считаете, что в сундуках не найдется ничего полезного для гостя, не будем зря тратить время. Надеюсь, вода уже согрелась.

Под импровизированную баню мы выделили закуток у кухни – должно быть, здесь в хорошие времена жила кухонная прислуга. С одной стороны стену грел бок печи, вдоль остальных протянулись лавки. На них мы и расположили все, что могло понадобиться для мытья.

– Что-то Граппа совсем меру в бережливости потеряла, – проворчала Марья Алексеевна, разглядывая мыло, которое я принесла из уборной.

Оно было чуть получше, чем то, с которым я купала Полкана, но по моим представлениям тянуло разве что на хозяйственное. Видимо, не только по моим: Варенька тоже скривилась, увидев его. Пришлось принести с кухни желтки и следить за температурой воды, чтобы потом не вычесывать с головы омлет. Ополаскивая волосы уксусом, я с грустью вспомнила шампуни, кондиционеры и прочие мыльно-рыльные радости. Всегда думала, будто я к ним равнодушна, но воистину не ценим, пока не потеряем. И неважно, касается ли это бытовых мелочей или прошлой жизни. Мою нельзя было назвать безоблачной, но все же это была моя жизнь. И мое тело, хоть и не было способно родить, все же меня устраивало. Это, новое, которое я впервые разглядела по-настоящему во время мытья, было юным, стройным даже по меркам нашего мира – еще долго не придется думать о лишних килограммах. С нежной девичьей грудью вместо уже поплывших от возраста форм, что у меня были. Здоровым и сильным, судя по тому, сколько оно успело проделать за сегодня. И надо было бы радоваться – а мне хотелось плакать. Что ж, грусть по потерянному – невысокая цена за новую жизнь, и я не собиралась провести ее, оплакивая старую. Еще бы точно знать, кто убийца, и не бояться, что ей окажется моя предшественница.

Впрочем, не просто же так сбежал Савелий. Завтра с утра возьму за шкирку Стрельцова – я хихикнула, представив, как бы это выглядело – и заставлю вместе со мной просмотреть все бумаги управляющего и экономки. И еще где-то должны быть документы на поместье и дворянство, хозяйственные записи тетки. Может, ее в самом деле убили потому, что она узнала что-то лишнее. К примеру, что двое мерзавцев регулярно ее обворовывали.

Но это завтра. А пока буду просто наслаждаться чистотой и покоем, расслабившим меня после мытья. Пара капель масла – конопляного, как подсказала генеральша, – растертого в ладонях, худо-бедно заменили средство для кончиков волос, а гель из заваренного льняного семени помог прочесать ту копну, что мне досталась. Но фен бы явно не помешал не только мне, но и остальным дамам: седая коса генеральши, извлеченная из-под чепца, оказалась толщиной в руку, да и темные кудри Вареньки точно будут сохнуть до утра.

– Если можно просушить комнату, то, наверное, и волосы можно? – полюбопытствовала я.

Генеральша усмехнулась.

– Я как-то попробовала, еще когда барышней, как вы, была. Потом год пришлось отращивать.

Обидно.

– Толку-то с той магии, если все равно приходится воду таскать и дрова рубить, – вздохнула я.

– Магия нам дана всевышним не чтобы воду таскать, а чтобы благородного от простолюдина отличить. – В голосе Вареньки снова прорезались интонации матроны, наставляющей молодежь.

– Может, оно и так, да только, княгинюшка-то наша с молнией своей такое проделывает, что все, кто это видит, только диву даются, сколько пользы можно получить от магии. – Марья Алексеевна провела гребнем по пряди волос. – Однако с ней беда в том, что каждый сам своим умом до нее доходит. Как почуять да как использовать. Вот и получается, у кого на что ума хватает, то и выходит. Может, ты и додумаешься, как волосы просушить, не спалив при этом.

Я растерялась:

– Как своим умом? Должны же быть… ну, я не знаю. Школы какие-то. Учителя. В конце концов, вы говорили, что исправник – боевой офицер, способный Савелия магией размазать. Уж его-то чему-то и как-то должны были научить.

– «Чему-то» и «как-то», – передразнила меня генеральша. – Можешь ты человека ходить научить?

– Конечно, а как детей учат? И после тяжелой болезни…

– Дети сами учатся, а после болезни вспоминают. Что до военных… как-то учат их, само собой, да не все научаются. Кто-то, вон как Кирилл, зайца в лесу взять может, шкурки не подпалив. А кто-то, вон как я, свечку зажечь, печь растопить да щипцы для волос нагреть, а больше ни к чему не способна. Не жалко тебе своей косы – попробуй, может, что и получится.

Да мне, честно говоря, сейчас хотелось взять ножницы и откромсать волосы под корень. Красота-то она красота, но возни с ней! Да разве только в этом дело! Промокшая одежда сейчас плавала в ушате с водой, и при мысли о ручной стирке и полоскании в речке – судя по черемухе, холодной майской речке! – я готова была заранее взвыть.

Я провела пальцами по пряди волос, только что прочесанной. Может, я рано отчаиваюсь. В конце концов, все в этом мире – физика, химия и математика, языком которой, как сказал кто-то из великих, боги разговаривают с людьми. Даже моя любимая биология. Поток теплого воздуха – не теория струн.

– Только пожар не устрой, как Савелий, – хмыкнула Мария Алексеевна, наблюдающая за мной.

– Ничего, я потушу, если что, – серьезно сказала Варенька.

Нет, пожалуй, я обойдусь без повторного купания, да и пожаров на сегодня достаточно.

Значит, тепло и ветер. Я вспомнила, как в груди жаром разгорелся гнев, как он словно протек с кровью в ладони. С руки в потолок сорвался поток горячего воздуха, разметав мои волосы.

– Стой! – воскликнула Марья Алексеевна.

Прежде, чем я сообразила, что это не мне, с потолка хлынула вода. Все, что я успела, – вскинуть руки над головой, и, кажется, этого хватило – комната наполнилась паром, куда там бане!

– Я не хотела… – пролепетала Варенька.

– По крайней мере, ничего не подожгли и не затопили, – хладнокровно произнесла генеральша, раскрывая дверь. Густые клубы пара хлынули на кухню.

– Сейчас поддувало в печи открою, пар в трубу выдует, – все так же спокойно сказала Марья Алексеевна. – А потом Глаша попробует еще раз, а ты, графинюшка, свою магию при себе придержишь. Хотя за расторопность – хвалю.

Вторая попытка оказалась удачнее, с третьей я поняла, как регулировать жар и скорость потока, так что оставалось только перебрать прядь за прядью, почти как дома. Надо бы попытаться сделать круглую щетку и…

И толку от нее не будет никакого, потому что ходить «простоволосой» в этом мире явно было неприлично.

– Смотри-ка, в самом деле получилось! – восхитилась Марья Алексеевна. – Воздухом, значит, а я-то пыталась ладонями, как утюгом, выгладить. Ну-ка, ну-ка…

Я рассмеялась: очень уж живописно стала выглядеть дородная генеральша, когда поток воздуха вздыбил ее волосы почти до самого потолка.

– Глашенька, ты просто чудесная умница! – Она пощупала прядь. – В самый раз под папильотки. Ну да как-нибудь потом: в доме, где траур, букли крутить не стоит.

Варенька обиженно надулась.

– Хорошо вам, с огнем. А с моей водой…

– Если ты можешь свечку зажечь, то и воздух нагреть, наверное, сможешь, – предположила я.

Она задумалась.

– Никогда не пробовала. Для этого слуги есть.

– Тогда можешь попробовать отделить лишнюю воду из волос. – Я поспешно добавила: – Только не всю сразу, а понемножечку, чтобы не вышло как у Марьи Алексеевны с ее давней попыткой.

Графиня медленно намотала прядь на палец. Волосы замерцали, словно покрывшись жемчужной дымкой, на пол упали капли.

– Получается! – восхитилась девушка. Потрясла полуразвившимся локоном. – И почти так же хорошо, как на папильотках! – Тут же ее лицо снова омрачилось: настроение у Вареньки, как и полагается подростку, менялось ежесекундно. – А маменьке не покажу. Додумалась меня в Большие Комары сослать – пусть и до этого сама додумывается!

– Не говори, – милостиво разрешила Марья Алексеевна. – Тем более что у матушки твоей камеристка настоящая искусница. – Она вколола последнюю шпильку в корону из косы вокруг головы, надела чепец. – Ну вот и славно управились. А теперь пора и поужинать, и чаю попить, как думаете?

– Хорошо бы, – вздохнула я. – Да вряд ли получится.

Мы вернулись на кухню, и я показала генеральше коробочку со странным чаем. Марья Алексеевна растерла его между пальцами.

– Копорка, – резюмировала она. – Такое только мужики пьют. Герасиму отдай, чтобы не пропадало, или вон сотскому.

Ох, еще ведь и его куда-то размещать, не гнать же человека в ночь, да еще и неизвестно, сколько до его деревни. И покормить… Забыв спросить, что такое копорка, я оставила Марью Алексеевну заваривать травяной чай и греть блины. Сама сложила в миску остатки гречневой каши, прихватила полотенце, чтобы сотский не обжегся посудой. Удобная все же штука – магия. Пусть настоящих чудес и не выходит, но возможность согреть еду просто в ладонях дорого стоит.

Мужик не стал ворчать, что второй раз подают одно и то же.

– Благодарствую, барышня, за доброту да заботу вашу. Не каждая мужика из своих рук станет кормить. А насчет ночлега не беспокойтесь: мне и на полу здесь в колидоре вполне удобно будет.

Что ж, если ничего не придумаю, придется так. Но для начала лучше бы с кем-то посоветоваться. И не с благородными. Я уже успела понять, что к «черни» все они относились как… пожалуй, как в нашем мире хорошие хозяева относятся к домашнему питомцу. Вроде и член семьи, и заботятся от души, но равным себе никогда не назовут.

Я думала, что Герасим будет жить в комнатушке вроде той, где я проснулась. Но в его распоряжении оказалось помещение раза в два больше. Впрочем, дело было не в особых привилегиях дворника, истопника, конюха и сторожа в одном лице. Судя по лавкам, тянувшимся вдоль стен, и нарам в два ряда посреди комнаты, когда-то оно предназначалось для куда большего количества людей. Выслушав меня, Герасим энергично хлопнул ладонью по лавке.

– С тобой? – уточнила я.

Дворник кивнул.

– А постельное белье?

На его лице отразилось изумление.

– Ну, подушка, одеяло, пододеяльник.

Он беззвучно рассмеялся. Свернулся на лавке, подложив под голову руку.

– Мягче всего – рука, как человек ни ляжет, а все руку под голову кладет, – вспомнила я слова из старой сказки.

Герасим кивнул. Вытащил из-под лавки сундук, достал оттуда лоскутное одеяло.

– И второе найдется?

Он снова кивнул.

– Хорошо, тогда скажу ему.

Дворник покачал головой, стукнул себя в грудь.

– Сам скажешь?

Что ж, одной заботой меньше. Да и сотский наверняка будет чувствовать себя спокойнее среди равных, а не с господами. Осталось устроить их, но об этом я подумаю после ужина.

– К слову, что такое копорка? – спросила я, когда мы расселись за столом.

– Копорский чай, – ответила Марья Алексеевна. – Для тех, кому настоящий хатайский чай не по карману, хоть какая-то замена. Но правду говорят – копорское крошево и кисло, и дешево.

– А из чего его делают?

– Из кипрея.

– Но чай из кипрея совсем не такой!

Кстати, если окажется, что и мне настоящий чай не по карману, можно будет в самом деле заготовить кипрей. Не так уж и сложно: отделить цветы от молодых побегов, зелень немного перетереть в ладонях, дать ферментироваться в прохладном месте, а потом измельчить и высушить. Да даже если и не экономить, такой чай сам по себе хорош – мягкий, слегка терпкий, но без горечи, с травянисто-медовым послевкусием. И давление не нагонит… Впрочем, об этом мне пока беспокоиться не стоит. В любом случае тот иван-чай, который знаю я, даже в сухом виде не походит на эту… копорку.

– Не знаю, другого я не видывала, – пожала плечами Марья Алексеевна. – Да и был бы он другим, как бы его шельмы-купцы за хатайский выдавали?

Я недоуменно посмотрела на нее, и генеральша добавила:

– Но об этом ты лучше графа спроси, это его епархия.

– В самом деле, мошенники часто выдают копорку или рогожку за настоящий чай. – сказал Стрельцов

– Рогожку? – переспросила я.

– По имени Рогожской слободы в Белокамне. Там источник этой дряни. Спитой чай собирают по всем городским трактирам, вываривают с железным купоросом для цвета, а потом сушат и продают под видом настоящего чая.

– Это же чернила, самые натуральные! – возмутилась я.

Сульфат железа плюс дубильные вещества – чернила и есть.

Стрельцов хмыкнул:

– Когда мошенников заботили те, кого они обманывают?

– А как делают копорку?

– Из старых, осенних побегов кипрея. Сушат, заваривают кипятком, перетирают с землей или торфом, чтобы прокрасилась…

Так вот почему эта гадость так пачкалась!

– Снова сушат, просеивают, чтобы убрать лишнюю землю, и вот, пожалуйста, копорка. Кто не слишком наглый, тот на восемь частей чая добавляет две – копорки или рогожки. Но то, что было в комоде вашей тетушки…

– Вы видели?

– Конечно, я же обыскал всю комнату. Словом, то, что лежало в комоде, делал какой-то совершенно бессовестный пройдоха – там хатайским чаем и не пахнет.

Нет уж, не буду я Герасиму эту гадость отдавать. В помойной яме ей самое место.

– И, если вы не против, давайте сегодня больше не будем о моей службе и мошенниках. – Стрельцов вежливо улыбнулся.

– Конечно.

Ужин неспешно потек дальше.

Варенька что-то щебетала об учителе танцев, Марья Алексеевна время от времени вставляла реплики, поддерживая беседу и давая возможность графине продолжать заливаться соловьем. Я не слушала, молча потягивала горячий травяной отвар с медом, наслаждаясь теплом, покоем и возможностью немного отдохнуть, прежде чем снова хвататься за дела: посуда сама собой не вымоется, да и о завтраке стоило подумать с вечера, чтобы не ждать его потом за обедом.

Исправник тоже молчал. Лицо его словно бы осунулось, вокруг глаз залегли усталые морщинки – похоже, не только мне этот день дался слишком тяжело. И все же его шейный платок оставался завязан безукоризненным узлом, мундир был по-прежнему застегнут на все пуговицы, а спина держалась идеально прямой, будто не в деревенском доме он сидел, а на посольском приеме, и, глядя на него, я невольно вспоминала старую шутку о дипломате, который не выпустит из глаза монокль, даже когда его исподтишка пнут под зад.

– Спасибо за ужин и за заботу, – сказал он, когда я поднялась из-за стола, давая пример остальным.

Прежде, чем я успела ответить, генеральша перехватила инициативу.

– Глаша, ты не против, если я и Кириллу, и нам, да и тебе постелю как полагается?

– Вы мне очень поможете, – призналась я.

– Вот и славно.

Гости удалились. Я сгребла со стола посуду в таз, сыпанула щелока и долила воды. Поставила в печь томиться пшенную кашу и молоко – оно явно не доживет до утра, а так будет отличное дополнение к пшенке. Насыпала горчичного порошка в таз с замоченным бельем – за ночь он сделает всю работу, утром останется только прополоскать. Вернулась к посуде. Как только Марья Алексеевна заплатит за шаль, непременно найму кого-нибудь в деревне: я и в своем-то мире не любила мыть посуду, а вот так, в тазике…

Скрипнувшая за спиной дверь отвлекла от размышлений. Я обернулась.

Стрельцов смотрел на меня так, будто я на его глазах только что замучила котенка.

– Не ожидал от вас, Глафира Андреевна, что вы станете развращать мою кузину.

Глава 15

– Что, простите? – оторопела я.

– Я понимаю, что вас саму развратил тот мерзавец, но зачем нести дальше эту мерзость, эту грязь? Зачем вы рассказали ей о истории с гусаром?

Ах, вот оно что. Я вернула в таз с наструганным мылом миску, которую держала в руках. Мне казалось, что я действую медленно и осторожно, но вода выплеснулась, намочив рукав. Слишком велик был соблазн надеть эту миску на голову исправника. И одновременно защипало глаза. Да, эта история случилась не со мной – но Стрельцов-то этого не знал. И рассказала его кузине – я.

– Мерзость и грязь, значит, – тихо повторила я. Горло сжалось так, что говорить стало больно. – Вот, значит, что вы думаете обо мне на самом деле.

Он открыл рот. Закрыл. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на вину.

– Я не о вас…

Слишком неуверенно он это произнес. Только подогрев саднящую внутри обиду. В висках застучало.

– О моей истории. Истории девочки, которую обманул и растоптал негодяй. Вы правы – мерзость и грязь. – Я начала отжимать промокший рукав, чтобы скрыть дрожь в пальцах. – Особенно мерзко то, что все беды обрушились на жертву. А гада, убившего ее отца и едва не убившего брата, не повесили, как полагается, а сослали в Скалистый край, откуда он вернется героем войны и сможет погубить еще сколько-то наивных…

– Если бы его повесили, а не сослали, повесили бы и вашего брата, – перебил Стрельцов. Начал мерить шагами кухню.

– Павлу не пришлось бы стреляться с ним, если бы закон исполнялся так, как подобает. Он должен был висеть уже после убийства моего отца! – Я хлопнула ладонями по столу. – И после этого вы, служитель закона, обвиняете меня в том, что я развратила вашу сестру? Рассказав ей о том, к чему приводят сказки о неземной любви?

– Кузину, – машинально поправил он, останавливаясь.

– Неважно. Она– ваша родственница, за которую вы сейчас несете ответственность. Но вместо того, чтобы предостеречь ее, вы кричите «разврат»! – Голос сорвался, пришлось глубоко вдохнуть, чтобы совладать с ним. – Хороша забота, ничего не скажешь!

– Да, забота! – Он шагнул ко мне, нависая. – Барышни вообще не должны знать ничего о… о подобных вещах! Варенька – чистое, невинное создание, а вы…

– А я, как мы уже выяснили, развратница, пытающаяся утянуть ее в пучину порока. – Меня саму удивила горечь в собственном голосе. Почему я принимаю эту историю так близко к сердцу, ведь она произошла не со мной? – Только вам не приходило в голову, что именно поэтому с невинными созданиями и случаются такие вещи! Вы делаете из них лабораторных мышек, выросших в стерильных условиях, а потом удивляетесь, что у них нет иммунитета к мерзавцам, льющим в уши сладкие сказки!

– Что-что?

Ну да, откуда бы ему знать про лабораторных мышек. Но мне уже было не до очередной своей оплошности. Даже не в Глаше дело – видывала я и в наше время девочек, которых слишком хорошо оберегали от жизни. Тем больнее становилось столкновение с реальностью.

– Вы растите их как оранжерейный цветок. А потом в один далеко не прекрасный момент стекло разбивается… и оказывается, что хрупкий цветок обречен. Так случилось со мной, и только сознание непоправимого греха удержало меня от того, чтобы наложить на себя руки. Так могло бы случиться с вашей кузиной – откуда чистой и наивной барышне знать, что песни о неземной любви прикрывают банальную похоть?

– Вы невыносимы!

Пламя свечи отбрасывало неровные тени на его лицо, мешая разглядеть выражение. Но я уже не могла остановиться.

– Откуда ей знать, что для определенного сорта… Назвать это мужчиной у меня язык не поворачивается. Для определенного сорта тестикулоносцев отдельное удовольствие – лишить девушку невинности, вместо того чтобы пойти к прост…

– Довольно! – Он схватил меня за плечи сильно и жестко. – Замолчите! Замолчите немедленно! Ваше поведение…

– Мое поведение? – Я вскинула голову, встретившись взглядом с его, полным ярости. – Мое поведение – это попытка уберечь вашу кузину от моей судьбы. Или, по-вашему, пусть на собственной шкуре испытает, что бывает, когда доверяешь негодяю?

– Для этого есть мужчины! – взорвался он. – Мужчины, а не те, кого вы именовали… Господи, у меня язык не поворачивается повторить это в лицо барышне, а вы и вовсе такого знать не должны!

Я горько рассмеялась. Меньше знаешь – крепче спишь, да…

– Отцы, братья, кузены, другие старшие родственники, – не унимался он. На его виске вздулась жилка. – Это их дело – защищать барышню от грязных сторон жизни!

– И как, у моих родственников получилось? – Я подалась к нему – слишком близко, так что почувствовала его дыхание на лице.

– Если бы вы их послушались… – Его пальцы на моих плечах дрогнули.

– Ну да, жила-была девочка, сама виновата! «Помилуйте, что они в их почтенном возрасте могут помнить о любви»…

Стрельцов явно узнал фразу.

– Замолчите! – рявкнул он мне в лицо.

– Это все, что вы можете сказать? «Замолчите»? И сами будете молчать, и станет молчать закон, и ваше молчание позволит очередному негодяю сломать жизнь еще одной девушке, поверившей в неземную любовь. Вытравленные плоды, удавленные втихомолку младенцы, пошедшие по рукам девушки – это ведь все такая ерунда по сравнению с приличием и благопристойностью! С невинностью и чистотой!

– Глафира Андреевна… – Его пальцы сжали мои плечи так, что наверняка останутся синяки, но мне было плевать.

– Вы даже слушать об этом не хотите, а каково это пережить? Каково будет Вареньке, если…

– Не переходите границы, Глафира Андреевна. – Его голос прозвучал холодно, но глаза были слишком близко, чтобы скрыть настоящие эмоции.

– Это вы переходите границы здравого смысла, делая все, чтобы ваша кузина оставалась легкой добычей для любого охотника за чистыми душами. Это вы не желаете понять, что знание о темных сторонах жизни не делает барышню ни развращенной, ни испорченной, но дает ей хоть какую-то защиту от дурных намерений! Так в средние века правители принимали яд в небольших дозах, чтобы защитить себя от отравителя!

– Но яд остается ядом! – Он неровно вдохнул, словно ему не хватало воздуха. – И вы – вы хотите влить его в чистую, светлую душу! Внушить ей отвращение и страх к естественному ходу вещей!

– О да! Отвращение и страх. – Мои губы горько скривились. – Именно это она испытает в первую брачную ночь, если сейчас ее пугают даже разговоры о ночном белье для ее кузена! Это вы воспитываете девушку так, что отвращение и страх надолго останутся спутниками ее супружеской жизни. Может быть, навсегда, если у мужа не хватит терпения и чуткости, а судя по всему…

– Довольно.

Он выпустил мои плечи, резко, будто обжегшись. Я машинально потерла их – те места, где ныли следы от прикосновения его пальцев.

– Сейчас уже поздно, но завтра же с утра я увезу кузину отсюда.

– Что? – Дверь распахнулась, и в ней появилась Варенька. Глаза ее светились любопытством. – Куда это ты хочешь меня увезти?

– Варвара, подслушивать неприлично, – сухо сказал Стрельцов.

– Я не подслушивала! Ты кричал так, что на весь дом слышно было. И, если уж на то пошло, нехорошо с твоей стороны повышать голос на бедную Глашу! Она не твой подчиненный и не преступница!

Стрельцов поджал губы, провел рукой по лицу, будто стирая с него всякое выражение.

– Зачем ты спустилась сюда и как много услышала?

– Я тоже не преступница! – надула губки девушка. – Что за допрос?

– Вар-ва-ра. – Это имя прозвучало так, что я сама поежилась, хотя смотрел граф не на меня. Варенька будто сдулась на пару мгновений.

– Марья Алексеевна послала сказать Глаше, что все готово. И найти тебя.

– Послала тебя? На костылях? – Кажется, сейчас и генеральше за компанию прилетит.

– Она сказала, что раз доктор велел двигаться, значит, надо двигаться. К тому же с ее дородностью по лестнице туда-сюда не набегаешься. – Варенька хихикнула. – Того и гляди еще какая-нибудь ступенька провалится.

Попытка разрядить ситуацию не удалась.

– Много ты успела услышать?

– Да ничего я не расслышала, только последнюю фразу. – Она вздернула носик. – Я никуда не поеду.

– Это не обсуждается, – все так же сухо произнес граф. – Марш наверх, готовиться ко сну. Глафира Андреевна придет, когда закончит свои дела.

– Сперва допрашиваешь, потом командуешь! Какая муха тебя укусила, ведешь себя как настоящий… деспот! – Забывшись, девушка попыталась топнуть и едва устояла на костылях. – Тем более сам не знаешь, чего хочешь! Утром уговаривал меня остаться здесь, а теперь велишь уехать! И это мы, барышни, считаемся ветреными!

– Обстоятельства изменились.

– Какие еще обстоятельства? Моя нога, – она приподняла гипс, – по-прежнему не действует, дороги за полдня явно не просохли, а Иван Михайлович сказал, что свежий воздух и новые впечатления ускорят выздоровление.

– Я твой ближайший родственник, и я отвечаю за твое здоровье. Как телесное, так и душевное. Поэтому ты уедешь, и прекрати это дурацкое препирательство! Барышня должна вести себя…

– … смиренно и благонравно. – Варенька умудрилась произнести это тоном пай-девочки и возвела взгляд в потолок, всем видом показывая, как ей надоели наставления. И тем же тоном пай-девочки продолжила: – Но что касается моего здоровья – разве оно уже не пострадало?

Стрельцов бросил на меня быстрый взгляд. В любой другой ситуации я исчезла бы из комнаты под благовидным предлогом, позволив родственникам разобраться между собой без посторонних. Но сейчас я была слишком зла, чтобы щадить его самолюбие. Он-то мое не пощадил. Я отвернулась к посуде, часто моргая. Дура, какая же я дура! Сама придумала, сама обиделась. Сама приняла банальную вежливость – да, непривычную для нашего мира, но вполне нормальную здесь! – за какие-то особые душевные качества, сама расстроилась, когда он оказался обычным человеком своего времени – а кем еще он должен был оказаться?

Только все равно хотелось плакать.

– Как телесное, так и душевное. – Стрельцов выделил голосом последнее слово. – В некоторых ситуациях благонравие важнее всего остального.

Варенька ахнула.

– Я поняла! – воскликнула она. – Ты считаешь, что здесь неподобающее… Но ты же сказал, что эта история – неправда! Глупая выдумка!

Я развернулась.

– Выдумка?

Голос сорвался. Я прокусила губу – так что во рту стало солоно от крови, но это не помогло. Слезы потекли по щекам.

Варенька растерянно перевела взгляд с меня на кузена, и снова на меня.

– Уйдите, – выдавила я. – Оба. Пожалуйста.

Стрельцов дернулся ко мне и тут же остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. На его скулах расцвели красные пятна, во взгляде промелькнуло… опять я выдумываю, откуда во взгляде этого солдафона, ставящего приличия выше всего остального, возьмутся растерянность и сочувствие. Он взъерошил волосы коротким движением, снова провел ладонями по лицу, будто стирая с него все эмоции, и подхватил Вареньку под локоть.

– Глафира Андреевна…

Девушка легким движением выдернула руку, в три прыжка – неожиданно ловких – подлетела ко мне, обняла – повиснув, и мне пришлось тоже обнять ее, не давая упасть – ей или себе?