Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 184 (всего у книги 249 страниц)

18

Стрельцов наконец отвернулся от меня, посмотрел куда-то вверх.

– Варвара, собирай вещи. Мы уезжаем.

Внутри все упало. Он в самом деле решил, что я – неподходящее общество для него и для его кузины. Даже не из-за неподобающих словечек.

Потому что я сейчас действительно была готова убить. Или, по крайней мере, не вмешиваться в убийство. Он это видел. И сделал выводы.

Я зажмурилась так, что заболели веки. Неужели тот сон не был сном? Но тетку зарубили за столом, а труп нашли в кровати, и даже если его перетащили – нужно было замыть кровь.

Сколько крови вытекает из рубленой раны на голове?

Как долго продолжается кровотечение после смерти?

Я не знала ответов. Знал ли их Стрельцов?

Я замотала головой, отгоняя заметавшиеся мысли. Даже если прежняя Глаша была убийцей, я-то нет. Мне не в чем себя упрекнуть. А Стрельцов увозит Вареньку из-за того, что я в самом деле не слишком хорошо влияю на барышню, с точки зрения этого времени.

Я привыкла выращивать в детях критическое мышление, независимость, уверенность в собственных силах. Нужно ли это девушке-подростку, которую, скорее всего, выдадут замуж по сговору?

С моей точки зрения – нужно, замужеством жизнь не заканчивается. А умение думать пригодится всегда.

С его точки зрения, единственный смысл жизни барышни – удачное замужество. Такой, как я, оно не светит, а Варенька начала видеть во мне пример. Распугает всех потенциальных женихов, и приданое не поможет.

Что ж, пусть уезжают. Баба с возу – кобыле легче. В смысле, минус два едока в доме.

И все-таки – до чего же жаль…

– Как уезжаем? – ахнула Варенька. Похоже, она подошла к окну, услышав крики внизу. – Ты же только что говорил, будто сам отвезешь нас завтра в церковь, и…

– Обстоятельства изменились. Обсуждать нечего. Собирайся, если не хочешь вернуться в Большие Комары в чем есть.

Он зашел в дом. Я отступила от окна.

Минус два едока. Минус одно шило в заднице и один непреходящий геморрой… в смысле, головная боль.

Но почему-то в горле встал ком, не давая дышать.

Я заставила себя встряхнуться. В любом случае я хозяйка, и мне нужно достойно проводить гостей. Может быть, дать что-то с собой, как в поезд?

Да, именно. Именно об этом я могу спросить с чистой совестью.

Стрельцов уже поднимался по лестнице – так торопливо, словно ступени жгли ему ноги. Настолько не терпится убраться отсюда?

– Кирилл Аркадьевич, – окликнула я.

Он обернулся.

– Я могу вам чем-то помочь? Сложить поесть в дорогу или…

– Вы меня очень обяжете, если запишете историю Матрены. Только не в стиле Вареньки, а как протокол допроса. Уделите отдельное внимание… принуждению со стороны свекра и побоям мужа с мотивами оных.

– Поняла, – медленно произнесла я. – Запишу подробно и точно, насколько смогу.

– Но ничего не приукрашивайте.

– Конечно.

– С утра пошлите кого-нибудь за Иваном Михайловичем, пусть осмотрит женщину и напишет заключение. Вышлете на мое имя в Большие Комары.

– Это поможет?

– Если удастся доказать, что муж регулярно избивал ее именно с целью извести, чтобы жениться на другой – это уже не поучение, а истязания. За такое – каторга. Ненадолго, на год-два.

– Потому что не убил? – не удержалась я.

– Да, к счастью. Но каторга, пусть недолгая, дает право подать прошение о разводе. После суда отец Василий проинструктирует Матрену, как это сделать.

Зачем мне это знать сейчас? Суды здесь неспешны.

– Я постараюсь ускорить суд, чтобы бедная женщина, наконец, могла избавиться от этой семейки.

Он будто мои мысли читал.

– Что до… – Стрельцов поморщился, – кровосмешения, доказать его будет сложнее, но я постараюсь.

– Спасибо.

– Это мой долг, – сухо ответил он и устремился вверх по лестнице ровно для того, чтобы столкнуться в дверях с кузиной.

– Кир, ты белены объелся? Я никуда не поеду!

Я не видела снизу его лица, только как он напряженно повел плечами. Казалось, Стрельцов вот-вот взорвется, но когда он заговорил, голос звучал спокойно.

– Варвара, я не прошу твоего согласия. Я ставлю тебя в известность. Точка.

– Глаша, скажи ему!

– Твой кузен отвечает за тебя и желает тебе только добра, – тихо сказала я.

С точки зрения этого мира я действительно неподходящее общество для юной графини, и мне остается только смириться. Не хочу, чтобы у девочки были неприятности из-за меня.

Стрельцов развернулся, глядя на меня с таким же недоумением, как и Варенька. Я выдержала его взгляд. Кажется, у меня начала получаться каменная морда. Учитель хороший попался.

– Граф, чего ты чудишь? – Генеральша тоже подошла к двери. – Ладно самого понесло куда-то…

– По служебной надобности.

– И зачем ты по этой надобности кузину с собой потащил?

– Мы и так злоупотребили гостеприимством Глафиры Андреевны. Вареньке пора возвращаться к родственникам.

Двумя едоками меньше, напомнила я себе.

– Вечереет, – не сдавалась генеральша. – Вы доедете до Больших Комаров глубоко за полночь. Это слишком для барышни ее возраста.

– Испытания закаляют характер, Марья Алексеевна, вам ли не знать?

– Конечно, знаю. Однако, между нами, Кирилл Аркадьевич, иногда я думаю, что предпочла бы остаться незакаленной. К тому же есть разница между испытаниями и… самодурством.

– Мне нужно увезти арестованного. Варвара…

– Поедет в коляске вместе с ним. Вы уверены, что это подобающее общество для нее?

Тон ее изменился. Я моргнула, поняв, что генеральша, которая обращалась к исправнику не иначе как «граф» и «ты», перешла на имя-отчество и «вы».

Марья Алексеевна не спорила. Она выговаривала.

– Вот уж не думала, что неприличные слова из дамских уст для тебя внове или способны напугать. Или ты впервые в жизни обнаружил, что барышни – не эфирные создания и точно так же, как и ты, могут уставать и, устав, не следить за словами? Могут злиться и, разозлившись, ругаться? Или ты думаешь, что твоя кузина настолько глупа, что немедленно повторит услышанное сегодня посреди гостиной?

Вообще-то она и повторила. Не посреди гостиной, но в лицо кузену. Наверное, Стрельцов хотел об этом напомнить, даже набрал в грудь воздуха побольше, но генеральша не была бы генеральшей, если бы дала ему слово сказать.

– А может быть, ты сам, когда рубил горцев, изъяснялся исключительно высоким штилем? Да, Глашины речи сегодня были неподобающими для девицы.

– Не в речах…

– А в ее гневе? Неужто ты дожил до своих лет, не зная, что барышни способны гневаться? Или считаешь, что это плохо? Когда Глаша топор в Савелия швырнула, ты ей за это не выговаривал.

– Тогда…

– Ситуация была другая, – снова не дала ему договорить генеральша. – Да только не бывает двух одинаковых ситуаций. Я много пожила и многое видела. Видела, как в ярости люди хватаются за пистолет. Но схватиться за пистолет – не значит выстрелить.

Стрельцов коротко оглянулся в мою сторону. Я опустила глаза, боясь, что он увидит в них слишком много. Марья Алексеевна тоже сложила два и два, только она, похоже, уверена в моей, то есть Глашиной невиновности. А я – нет.

– И чем упрекать барышню за сорвавшиеся в смятении слова и увозить вторую спешно, будто из чумного дома, ты бы лучше подумал. Если бы спросили меня, я бы сказала, что разъяриться, когда обижают не тебя, – признак большой души.

Он снова оглянулся на меня. Посмотрел на Вареньку.

– Все мы бываем в смятении, граф, – сказала генеральша уже мягче. – Все мы устаем. И, поверь старухе, уставшим и обеспокоенным лучше ничего не решать.

– Я должен…

– Если тебя волнует, что тот мужик в погребе околеет до утра, так запри его в кладовой, там тепло, а снаружи Гришина приставь. Он-то с магией не работал. Утро вечера мудренее. А что до графинюшки… – Марья Алексеевна приобняла хлюпающую носом Вареньку. – Где она еще научится стольким…

Стрельцов прочистил горло, явно припоминая расширенный лексикон кузины.

– … полезным вещам? Твои родичи добрые люди и Вареньку любят по-настоящему. Но разве они расскажут ей, сколько стоит корова? Или как сверять межевую книгу с тем, что видишь своими глазами? Твои дядюшка с тетушкой дадут за нее не только деньги, но и земли. Где ей еще учиться хозяйству? И потом, я ни разу не видела, чтобы она здесь скучала или хандрила. Не то что в городе или у Северских.

– И вы, Марья Алексеевна!

– И я, граф, и я. Пригляжу я за твоей кузиной, если дела требуют тебя в городе. Но уезжать вместе с ней из гостей на ночь глядя – навлечь сплетни не только на Вареньку, но и на хозяйку дома.

Он долго молчал, глядя то на кузину, то на генеральшу. Я отступила на пару шагов вниз по лестнице, в тень, тихо радуясь, что никто не видит моего лица.

– Я должен уехать. Оставляю Варвару под вашу ответственность, Марья Алексеевна. Хотя и в вашем благоразумии я уже не уверен, – сказал он куда тише.

Генеральша хмыкнула.

– Ох уж это благоразумие. Мое проверено тремя мужьями и полудюжиной взрослых детей, которыми могла бы гордиться любая мать.

– Тем лучше. А я отправляюсь немедленно.

Он исчез в своей комнате.

– Глаша, я не хотела! – воскликнула Варенька. – Я не думала, что…

– Ты-то тут при чем, – устало вздохнула я. – Будь добра, напиши записку к Ивану Михайловичу с просьбой прийти завтра, как позволит ему время.

Я вспомнила сегодняшнее «одна нога здесь – другая там» и добавила:

– Напиши, что нужно освидетельствовать для суда одну женщину, поэтому бросать все дела и нестись к нам прямо с утра нет необходимости. Записку отдай Кузьке и прикажи завтра же как проснется отнести доктору. А я пока немного поработаю.

Я направилась в кабинет. Сосредоточившись на рассказе Матрены, я смогу не думать об исправнике. Разве что о том, как он поможет ей избавиться от мужа. Да и одной в кабинете можно не делать вид, будто мне все равно.

– Глаша, – заглянула в кабинет генеральша. – Там граф попрощаться хочет.

– Пусть катится, – проворчала я. – Видеть его не могу.

– Глаша. Ты – хозяйка дома. Веди себя как подобает. И позови прислугу в прихожую.

– Господи, прислугу-то еще зачем!

– Как зачем? – Генеральша посмотрела на меня так, будто я собиралась провожать графа в нижнем белье. – Неприлично уехать, не дав на чай людям.

Пропади оно все пропадом, я так хотела обойтись без никому не нужных прощаний.

«Баба с возу – кобыле легче», – в который раз напомнила я себе.

– Хорошо, Марья Алексеевна, спуститесь со мной к управляющему, чтобы он распорядился?

– Не те у меня уже годы по лестницам порхать, – усмехнулась она. – Сережа!

Я подпрыгнула. У меня самой в прошлой жизни был поставлен «учительский» голос, но, похоже, стоит взять несколько уроков у генеральши. Такой громовой клич был бы слышен на плацу посреди урагана. Застучали шаги по лестнице, и запыхавшийся Нелидов влетел в кабинет.

– Что…

– Сережа, служба графа требует немедленного отъезда.

Нелидов покосился в окно на стремительно сгущающиеся сумерки. Оказывается, делать морду кирпичом мой управляющий умел не хуже Стрельцова.

– Будь добр, объясни людям, как себя вести, – с невинной улыбкой продолжила Марья Алексеевна.

Нелидов коротко поклонился и исчез.

– Пойдем, – сказала Марья Алексеевна.

Мы вышли в гостиную. Стрельцов, прямой и сосредоточенный, стоял в центре комнаты. Я помедлила в дверях. Так хотелось развернуться и уйти! Не видеть его. Не чувствовать, как перехватывает дыхание при виде этой подтянутой широкоплечей фигуры. Проглотить, наконец, вставший в горле ком.

Я заставила себя приподнять подбородок. Хозяйка провожает гостя. Формальность. Только и всего.

Стрельцов склонился к моей руке.

– Глафира Андреевна, сердечно благодарю вас за время, проведенное в вашем доме. Эти дни навсегда останутся в моей памяти…

Вот в этом я точно не сомневаюсь. Топор в бабке – полбеды, это часть его работы. Насчет гранаты – не уверена. Но вряд ли в дома, где гостит сиятельный граф, часто лезут по ночам проходимцы или заглядывают медведи полакомиться медком.

– … как и ваше гостеприимство.

В этом я тоже не сомневаюсь. Вряд ли ему приходилось часто выслушивать тирады о правах женщин или ловить падающих ему в руки с лестницы погреба барышень. Впрочем, насчет последнего я не уверена – наверняка желающих упасть в его крепкие…

Твою ж!

Воображение, зараза, тут же подкинуло образ Стрельцова в одном полотенце, со стекающими по коже каплями воды. Я заставила себя протащить в грудь воздух.

– Благодарю вас, ваше сиятельство, – улыбнулась я. – Ваше пребывание было истинной честью для нашего дома. Я тоже вряд ли забуду эти дни. Спасибо вам за все…

За привезенного землемера. За Матрену. За попытку пожертвовать собой в омшанике. За то, что не арестовал меня, в конце концов.

– … и пусть господь хранит вас в пути.

Он снова поклонился. Я вопросительно посмотрела на Марью Алексеевну – должна ли я проводить гостя до двери, как сделала бы дома? Она едва заметно качнула головой.

Стрельцов, как был, налегке сбежал по лестнице. Неужели без вещей поехал? Я мысленно усмехнулась. Наверняка Гришин уже унес, или кто-то из моей челяди. Не пристало графу самому таскать свои чемоданы.

– Спасибо за труды, – донеслось снизу. – Благодарю за службу.

И в ответ – неразборчивое бормотание. Наконец – открылась дверь.

Короткий приказ:

– В Чернушки.

Стук копыт. Колеса не скрипели – надо будет поблагодарить Герасима за то, что позаботился об экипаже.

Стоп. В Чернушки?

Я горько усмехнулась. Пора мне понять, что я не центр вселенной. Исправник вовсе не сбегал от меня. Он торопился повязать Матрениного свекра, пока не долетели до деревни сплетни о том, как его сын пришел за своей женой и оказался в погребе.

Что ж, тем лучше.

С глаз долой – из сердца вон.

Жаль только, сердце об этом не знает.

Впрочем, сидеть и страдать мне было некогда. Стрельцов опять забрал мой единственный транспорт. С одной стороны, имел право, опять же, не заставлять ведь арестованного бежать рядом с лошадью. С другой – этого типа не грех и за лошадью проволочить, а мне теперь как хочешь, так и крутись.

Завтра нужно хоронить Савелия, и нужно либо с самого раннего утра нанимать в деревне телегу, либо договариваться с мужиками, чтобы тащили гроб на плечах до самого кладбища. Многовато чести для проходимца.

Я решила, что пошлю утром Митьку, как самого взрослого и относительно разумного, и попрошу договориться о телеге.

Нужно было распорядиться, чтобы завтра с утра девочки приготовили поминальный обед для отца Василия и тех, кто будет помогать мне с похоронами. Хорошо, что в этот раз гостей немного. Все же Савелий, хоть и дворянин, не был мне родственником. Значит, я могла не звать всех соседей и не думать, как не ударить лицом в грязь перед дворянами. Мужикам хватит куриной лапши, кутьи и блинов. Можно еще с вечера поставить кашу с медвежатиной, деревенские не так часто едят мясо, пусть порадуются.

Нужно было собрать, наконец, всех желающих учиться в классе – я превратила в него пустовавший флигель. Проверить, как сделаны церы у тех, кто получил инструкции раньше. Проинструктировать остальных, как изготовить дощечки для письма. Пока выдать всем перья и бумагу, чтобы хоть как-то поставить руки, и объяснить, что палочки и крючочки – это не «дребедень», а нужный этап подготовки. Вроде как девки сперва просто полотенца подрубают, а только потом уж берутся за рубахи да сарафаны, когда руки к игле привыкнут. Или как парней не сразу допускают избу ставить, сперва пусть дрова рубить научатся, деревья валить и сучья обрубать.

Урок давался неожиданно тяжело. Сложно было подбирать нужные слова, следить за всеми, поправлять и подбадривать. Вроде и класс небольшой – не сравнить с привычными мне. Но дома я строила на готовом фундаменте, а здесь приходится самой рыть котлован среди камней вековых суеверий. Доказывать пользу каждого крючочка людям, привыкшим, что грамота – это блажь, от которой можно и ума лишиться. Хорошо хоть с мелкой моторикой у всех было неплохо. Стеша привыкла шить и прясть, мальчики – плести лапти, резать ложки и игрушки малышам.

Самое противное – что я была сейчас далеко не в лучшей форме. Любой учитель знает, как тяжело вести занятия, когда у самой на душе раздрай. Все это вместе выматывало куда сильнее, чем целый класс двоечников.

Но как горели глаза у мальчишек, когда я начала собирать на доске крючки и палочки в буквы, а буквы – в слова. Самые простые и понятные. Пёс. Дым. Луг. Воз. Как старательно они перерисовывали их себе на церы! Это стоило и моего времени, и моей усталости.

После урока я вспомнила про недоделанный амулет из медвежьего когтя. Дарить его я уже не собиралась совершенно точно, но эта работа тоже требовала полной концентрации внимания. Возиться с расплавленным оловом все же лучше, чем ворочаться в постели, безуспешно пытаясь заснуть. А так можно пристроить чугунный половник среди печных углей, наблюдая, как оплывают в нем старые пуговицы, и одновременно чувствуя, как в огне плавятся и тают дурные мысли. Потом, подхватив половник тряпкой, вылить металл в форму.

– Глаша, а когда можно будет посмотреть? – шепнула Варенька.

– Завтра. Пусть остынет спокойно. Вечером достанем из формы, очистим и отполируем, сколько успеем.

– А потом? – полюбопытствовала она.

– Потом будем украшать.

Олово само по себе серое, скучное. Не то чтобы меня беспокоило, какое впечатление оно произведет на графа, которому я все равно не собиралась ничего дарить. Но если уж делать – так делать хорошо.

У Вареньки загорелись глаза.

– А как?

– Сперва протравим узор, а потом зачерним и снова отполируем.

– О! – Варенька захлопала в ладоши. – Я хочу сделать узор из дубовых листьев, а ты…

Я рассмеялась.

– Я художник от слова «худо», так что ограничусь какой-нибудь простой геометрией. Пойдем сделаем раствор для чернения.

Хотя что там делать, по большому счету: залить горсть гвоздей горячим уксусом да оставить, пока идет реакция, на день-другой. Для меди я сделала бы серную печень: поташ можно получить из золы, а серы предостаточно в сарае. Однако на олове такое покрытие сотрется уже при полировке.

Конечно же, Вареньку заинтересовало, что я делаю, и, конечно же, пришлось объяснять не только «что», но и «как» и «почему».

– Глаша, это колдовство какое-то. А ты будто ведьма… – Она осеклась. – В смысле, не старая и с носом крючком, а ведьма, которая все знает.

– Да какое там колдовство, – отмахнулась я. – Обычная химия.

– Научишь?

– Будешь отгонять назойливых кавалеров не кочергой, а химическими формулами? – хихикнула я.

– Кочергой – это неприлично и не подобает благородной барышне, – задрала она носик. – Формулами получится куда изящней. Глаша, научи, а?

– Ладно, давай попробуем, – сдалась я. – Но только, чур, не ныть, что сложно и непонятно.

Должна же я научить этого ребенка не только непотребно ругаться.

19

– Глаша, ты спишь?

– Ну что опять? – простонала я.

Хоть одно утро в этом доме начнется без сюрпризов? Или графиня просто заскучала?

– Там к тебе люди с челобитной. Марья Алексеевна велела им ждать, а мне – тебя не будить, но…

Она смутилась, не договорив.

– Но тебе жутко любопытно, что такое происходит, и ты решила проверить, вдруг я не сплю, – подколола ее я.

– Ну да… Сегодня же похороны еще, и в церковь…

– В церковь – в другой раз. На телеге мы с тобой отобьем все, что можно, и все, что нельзя.

– Как, ты не знаешь? Ах да… – Варенька явно обрадовалась, что первая сообщит мне новость. – Словом, еще затемно приехал в твоей повозке парень. Назвался сыном станционного смотрителя. Сказал, что Кир у него взял казенных лошадей и заплатил, чтобы парень вернул тебе твою лошадку как можно раньше. Так что мы теперь можем ездить и по делам, и в церковь.

– Отлично, – сказала я, хотя на самом деле не слишком обрадовалась.

Стрельцов позаботился вернуть мне мое имущество как можно скорее, но мне в этом чудилась не забота, а желание разделаться со всеми долгами. Не удивлюсь, если и за Варенькой не сам приедет, а пришлет…

Я тряхнула головой. Хватит! Я не школьница – сохнуть по мужчине, который мне ничего не должен и которому я ничего не обещала.

– Глаша… – В голосе Вареньки появились заискивающие нотки. – А может, съездим в Большие Комары?

– Зачем?

– Ну… раз уж ты собралась открыть школу для крестьянских детей…

Вообще-то прямо «школу» я открывать не собиралась. Но, с другой стороны, как еще назвать то безобразие, которое я затеяла?

– … на этих церах долго не попишешь, а бумага дорога, как я слышала. Надо бы купить грифельные доски.

– Сергей Семенович обещал это сделать во время своей следующей поездки. И купит, как только мы немного разберемся с неотложными делами.

– А мне бы нужны новые перчатки. И кружево…

Я вздохнула. Как объяснить наивной барышне, что я не могу сейчас тратиться на кружево? Сослаться на людей, которые нас ждут, и отложить разговор на «потом», которое никогда не состоится?

Пожалуй, пять минут ничего не решат. Выбравшись из кровати, я взяла бумагу и перо с чайного столика.

– Давай посмотрим. Дворянский совет дал мне сто отрубов. Еще я продала пуд свечей, оставшихся от батюшки, за пятьдесят отрубов. Значит, всего сто пятьдесят отрубов, на которые нам нужно жить, пока не получится продать мед с пасеки. Так?

На лице Вареньки промелькнуло то неповторимое выражение, которое я про себя называла «я к вам с вечным, а вы о каких-то скучных земных вещах говорите».

А точно ли желание развлечься и обновки влекут ее в уездный город? Или есть еще кое-что? Я отодвинула этот вопрос на край сознания – сперва нужно закончить урок.

– Так? – переспросила я.

Девушка неохотно кивнула.

Еще шестьсот отрубов за шаль от Марьи Алексеевны, но и это не те деньги, что позволили бы мне расслабиться и транжирить их на кружево.

– Двадцать пять отрубов на поминки тетушки, – продолжила я выписывать числа. – Тринадцать с половиной отрубов – доски для ульев у Крутогорова, и восемь отрубов мужикам, которые сами делают доски в лесу.

И надо сколько-то заплатить Герасиму, который за свою работу цену не указал.

– Пять отрубов – поминки по Савелию для тех, кто поможет мне его хоронить сегодня. С учетом обязательного пожертвования на помин души. Еще два отруба ушло на еду для нас всех за это время – то, что мы пока не вырастили сами в нашем имении. Семеро работников по змейке в день на каждого – будем считать, полтина. Матрена пришла только вчера, и пока мы ей ничего не должны, но будем должны. Семнадцать отрубов в конце месяца Сергею Семеновичу.

Медведев обещал купить у меня свечи, которые я сделаю из вытопленного воска и я найду, что еще ему предложить, но пока эти деньги не будут у меня в руках, рассчитывать на них не стоит. Всякое бывает.

– Итого у нас осталось…

– Глаша, ну как ты не понимаешь⁈

Я ждала, что она продолжит, но Варенька многозначительно уставилась на меня. Явно скопированное у кузена непроницаемое выражение лица портил румянец и взволнованный блеск в глазах.

– Не понимаю. – Я развела руками с делано-наивным видом.

Кружева и грифельные доски – явный предлог. Зачем ей нужно в город на самом деле?

Она вздохнула. Оглядела комнату, оставшуюся за спиной, закрыла дверь.

– Лешенька письмо прислал, – прошептала она. – С…

Она осеклась.

– Сын станционного смотрителя передал? – догадалась я.

– Глаша, ты ведь не скажешь Киру?

Я заговорила не сразу. С одной стороны, Стрельцов отвечает за кузину. С другой – что он сделает? Прочтет очередную зубодробительную нотацию? Снова увезет девушку куда подальше? Надолго ли это поможет? Похоже, тот Лешенька настойчив.

Что он за человек? Искренне влюбленный или действительно охотник за приданым?

– Не скажу Киру. Обещаю.

Она вытащила из-за корсажа сложенный лист бумаги.

– Вот. Прочитай.

– Ты уверена? – переспросила я, не торопясь разворачивать бумагу.

– Нет! – Она сцепила ладони перед грудью, так что побелели пальцы. Оглянулась на дверь и понизила голос. – Глаша, я уже ни в чем не уверена. Мне страшно. Он пишет такие красивые, такие правильные слова, а я слышу голос твоего… Заборовского.

– Он не мой, он свой собственный, – проворчала я.

– Глашенька, прости. Я совсем запуталась. Он ведь меня любит, правда любит. А я читаю и думаю – если бы это письмо писал мой граф де Валькур, оно было бы совсем не таким. Но ведь жизнь – не роман, верно?

– Если он писал по письмовнику, то слова могут быть одинаковыми и ничего не говорить о человеке, – медленно произнесла я.

– Но разве, когда любишь, будешь писать по письмовнику? Когда любишь, перо само летит. Или я просто дурочка, которая ничего не понимает? Глашенька, прочти!

Я вздохнула и развернула письмо.

'Мой ангел, моя несравненная Варенька. Сколько времени прошло с того черного дня, когда безжалостная судьба в лице ваших родителей разлучила нас, а я по-прежнему не могу поверить в жестокую реальность. Я брожу по аллеям парка, где мы некогда гуляли, и каждый шелест листа напоминает мне о вас, моя единственная радость, и грудь мою терзает невыносимая тоска.

Ах, душа моя, сердце мое, неужели ваши почтенные родители, прожив жизнь и изведав, казалось бы, все ее горести и радости, совершенно позабыли, что значит – любить? Что значит – найти ту единственную душу во всем мире, которая понимает тебя с полувзгляда, с единого биения сердца?'

Кажется, где-то я это уже слышала. Вопрос в том, кто за кем повторял. Я была уверена, что ответ известен, но какой-то частью сознания хотелось надеяться, что я ошиблась. Все мы, включая родителей Вареньки, ошиблись.

Хотелось верить, что где-то она бывает – настоящая любовь.

Глупо.

'Мне кажется порой, что никто в этом огромном, холодном мире не способен понять вашу тонкую, трепетную душу так, как понимаю ее я. Никто не видит той глубины, той чистоты и того света, что скрыты от посторонних глаз. Для всех вы лишь юная графиня, блистательная невеста, а я – я вижу вас, мою Вареньку, мой свет, мою единственную истину. Я готов отдать все в мире – и ту малость, что имею, и саму жизнь – лишь за возможность снова увидеть вашу улыбку.

Я примчался в эту дыру, чтобы хотя бы издалека, хоть одним глазком увидеть вас, но снова надежды мои разбились о безжалостность ваших родственников.

Молю вас, мой ангел, не позволяйте им загасить тот священный огонь, что горит в вашей душе. Не верьте их доводам рассудка, ибо сердце имеет свои резоны, коих рассудок не ведает. Верьте только ему, вашему сердцу, ибо оно никогда не обманет. Храните себя для того, кто живет лишь мыслями о вас.

Навеки преданный вам,

ваш А.'.

Классика. До чего же горько – как будто не юной барышне, а мне самой навешали на уши лапшу.

Я вернула листок. Варенька с надеждой заглянула мне в лицо.

– Глаша! Что ты молчишь?

Я отбросила первую фразу, которая просилась на язык, и начала издалека:

– Варенька, а какой он? Расскажи.

– В смысле? – растерялась она.

– Ты его любишь, значит, знаешь, верно? Какой он?

– Ну… – Она замялась. – Я только увидела его и сразу поняла – он единственный! Эта улыбка! От нее сердце замирает и хочется самой улыбаться, как дурочке.

– Ты говоришь о себе, – мягко произнесла я. – Расскажи о нем.

– Он самый красивый! Умный, добрый… Глаша, что за странные вопросы ты задаешь?

– Хочу получше понять человека, который пишет такие письма. Говоришь, умный?

– Он правда столько всего знает! Наверное, даже больше, чем ты.

Я не выдержала, улыбнулась. На самом деле я никогда не была ходячей энциклопедией.

– Добрый, ты сказала. В чем это проявляется? Он подает нищим? Заботится о своих крестьянах?

– Он так на меня смотрит!

Что ж, пожалуй, я была согласна с родителями Вареньки. В ее случае «с глаз долой – из сердца вон» было лучшим лекарством. Но то, что девочка-подросток придумала себе идеал и влюбилась в собственную мечту, а не в реального парня – полбеды. В конце концов, по первости все мы не замечаем недостатков и видим лишь достоинства, а если не видим – то можно и придумать. Это проходит. Хуже другое.

– Если он добрый, значит, беспокоится о тебе? – продолжала расспрашивать я.

Она кивнула.

– И спрашивает, как у тебя дела? Здорова ли ты?

Графиня растерянно моргнула. Развернула письмо, хотя я была уверена – она успела выучить его наизусть.

– Ну… Он пишет, что страдает.

– Он, – я выделила голосом это слово, – страдает и много пишет об этом. А ты?

– Я тоже! – воскликнула она. На мой вкус, чересчур громко, будто старалась убедить прежде всего себя.

– Он спросил об этом?

– Но он и так знает!

Хорошо, зайдем с другой стороны.

– Он спросил, как ты коротаешь время в этой дыре? Что читаешь? О чем грустишь и чему радуешься? О чем думаешь, кроме него?

На ее глаза навернулись слезы.

– Глаша, ты… Ты прямо как Кир!

– Если бы Кир писал тебе, он спросил бы, что у тебя на душе? – безжалостно продолжала я. – Если бы ему потребовалось рассказать, какая чудесная девушка его кузина, он бы нашел черты, отличающие тебя от других?

А не ограничился банальностями, подходящими к любой девушке. Но если я скажу об этом в лоб – результат будет обратным.

– Но вот же, он пишет: «Никто не видит той чистоты и того света…».

– Как ты думаешь, это единственное, что отличает тебя от других барышень твоего круга? Почему-то мне кажется, что если бы Кир… твой кузен хотел сказать тебе, что любит и ценит тебя, он бы нашел другие слова. О твоем живом уме и твоей любознательности, например. О том, как ты очаровательна в своей непосредственности. О том, как ты не гнушаешься учить грамоте немого дворника и крестьянских детей. О…

Она всхлипнула, скомкала письмо и, швырнув его мне под ноги, вылетела из комнаты.

Я вздохнула – в который раз за это утро. Подобрала мятый листок. Будь моя воля, я бы сожгла его – но это письмо было адресовано не мне, и я сунула его в ящик туалетного столика. Отдам, когда она попросит вернуть.

– Графинюшка, что с тобой? – послышалось из гостиной.

– Это все Глаша! Она такая гадкая! Такая проклятуще гадкая! – Через дверь донеслись бурные рыдания.

И все же – до чего жаль.

Я не стала слушать, что скажет генеральша. Люди с челобитной ждут – и, кажется, утро у меня будет недобрым.

Когда я, уже одетая, вошла в гостиную, Нелидов поднялся мне навстречу. Из дальней части дома слышались рыдания Вареньки и неразборчивое воркование генеральши. Я не пошла к ним. Когда розовые очки бьются стеклами внутрь, хочется винить того, кто принес дурные вести, и сейчас мое присутствие сделает только хуже. Марья Алексеевна мудра, она найдет нужные слова. И, конечно, незачем что-то объяснять Нелидову. Он, впрочем, тоже сделал вид, будто ничего не происходит.

– Глафира Андреевна, готов сопровождать вас на переговорах.

– Что им нужно, вы не знаете?

– Справедливости, как они ее понимают. Исправник арестовал не только мужа и свекра Матрены, но и сельского старосту. Конечно, им это не понравилось.

Еще бы им понравилось.

– Их там много?

Толпа не умеет ждать молча, но как я ни прислушивалась, не услышала гула.