Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 153 (всего у книги 249 страниц)

Глава 17

– А теперь давай займемся тобой, – сказала я Полкану, закрыв дверь в помещение, где остался Стрельцов.

Пес вопросительно уставился на меня.

– Во-первых, кровь надо смыть, пока не высохла намертво, а во-вторых, посмотрим, что там с твоей раной.

Полкан встряхнулся, будто давая понять, что все замечательно и его ничего не беспокоит. Я покачала головой.

– Нет уж, Надо убедиться, что все в порядке. Много времени это не займет.

В самом деле, если нужно накладывать швы, то мне это сделать нечем, придется завтра – или уже сегодня – посылать за доктором. А если достаточно повязки, то, опять же, наложить ее недолго… Или и тогда придется посылать за доктором? Циркулярная повязка на шею – дело очень сомнительное: где рана, там и воспаление, а где воспаление – там отек. Значит, понадобится что-то вроде лейкопластыря, а пока я не нашла в доме ничего даже отдаленно напоминающего аптечку. Впрочем, на что приклеить повязку, я соображу, вариантов море: от банального белка или желатина до сосновой живицы. Кажется, в парке я видела не только липы.

Я плеснула в миску воды и, вооружившись тряпицей, начала стирать кровь.

– Сейчас все отмоем, а то нехорошо такому красавцу в кровище ходить, – заворковала я. Смысл слов пес вряд ли поймет, но тон голоса должен был хоть немного его успокоить: мало кому нравится, когда лезут смотреть свежие раны. – Такому умнице. Как же мне повезло, что ты сюда приблудился.

Полкан покосился на меня, приоткрыл пасть и высунул язык, часто дыша. И кто сказал, что собаки не умеют улыбаться, – вот же, прекрасно улыбается!

– Умница, разбудил вовремя, не дал вору в дом лезть.

И все же, если это не Савелий, то что ему понадобилось в этом пыльном мавзолее? Гадать об этом не имеет смысла, пока я сама не обследую дом от подпола до чердака. И я совсем не уверена, что обнаружу что-нибудь интересное. Покойница, конечно, явно из породы плюшкиных – одни шали чего стоят, но лезть в дом ради подержанных вещей? Как же плохо, что я ничего не знаю ни об этом доме, ни о мире! Даже обдумать все как следует не могу: не хватает информации. И полагаться на сведения от Стрельцова, как выясняется, нельзя – с него станется придержать какие-то сведения даже не из-за тайны следствия, а потому, что барышням, видите ли, такое знать не полагается!

Полкан сидел на удивление спокойно, будто возня около раны его вовсе не задевала.

– Иногда мне кажется, что еще немного – и ты заговоришь по-человечески.

Он склонил голову набок, поводя ушами, и затарабанил хвостом по полу.

Я рассмеялась.

– Правда, зачем тебе говорить по-человечески? Ты и так все прекрасно доносишь. – Я снова погладила его. – А может, ты еще и добрым молодцем обернуться сможешь?

Полкан чихнул.

– В самом деле, ты и так хорош. – Я почесала его за ухом. – С другой стороны, стал бы добрым молодцем – тогда бы Марью Алексеевну можно было бы отпустить. Она чудесная, но у нее наверняка и своих дел полно. Ты бы всех разогнал… – Я подняла глаза к потолку, припоминая. – Желающих «получить мою благосклонность». И не стал бы про разврат возмущаться.

Полкан согласно гавкнул.

– Вы согласились забыть о моей бестактности, – донеслось из-за двери.

– Подслушивать нехорошо, ваше сиятельство, – фыркнула я. – Я предложила забыть, но не обещала, что у меня это получится.

Впрочем, пережевывать этот скандал тоже нет смысла. Ничего, кроме испорченного настроения, мне это не даст. Так что лучше продолжить дело. Крови почти не осталось, и я наконец смогла спокойно раздвинуть пряди.

– Ничего страшного, до свадьбы заживет.

Полкан встал на все четыре лапы и встряхнулся, расправляя шерсть и скрывая порез. Там, в мезонине, рана показалась мне куда глубже – видимо, дело в нервах и плохом свете. Похоже, сам нападавший торопился убраться подальше от нашатырки и ткнул не особо глядя куда.

– Утром сделаю тебе мазь на всякий случай. Из меда и сосновой живицы на масле или жире.

Полкан резко попятился и отвернул морду в сторону, всем своим видом демонстрируя нежелание связываться с этой затеей. Он даже легонько чихнул и потер лапой нос, словно сам запах предполагаемой мази вызывал у него отвращение.

– Хочешь сказать, на тебе и так заживет как на собаке?

Он коротко гавкнул, для пущей убедительности завиляв хвостом.

– Договорились, – рассмеялась я. – Пока оставим все как есть.

Я поднялась с колен.

– Ну что ж, пойдем поищем, во что бы одеть нашего гостя. Как думаешь, найдется?

Пес опять гавкнул и потрусил к кладовой.

Копаясь в сундуках, я поняла, что короткая перепалка со Стрельцовым, как ни странно, подняла мне настроение. А еще веселее стало, когда я заглянула в подсказанный Полканом сундук и убедилась, что генеральша была права: в одежках мужчин из семьи Верховских Стрельцов поместился бы только с мылом. Самым просторным, что я нашла, оказался халат. Крой выглядел довольно простым – будто две полосы ткани сшили вдоль по спине, сложили вдвое в плечах да пришили рукава и воротник-стойку. Все компенсировала ткань: шелк, покрытый вишневыми, зелеными и черными продольными полосами. Когда-то яркими, теперь подвыцветшими. Возраст выдавала и подраспустившаяся подпушка рукава. Но чинить его было некогда.

Возвращаясь на кухню, я мысленно хихикала, представив, как будет выглядеть исправник в расходящемся на груди халате. Хотя, наверное, по-любому приличнее, чем в сорочке-мини. При этой мысли запылали щеки, я ругнулась. Это просто невыносимо! Как бедные подростки умудряются дожить до взрослого возраста со всеми этими гормональными фортелями! Мозгами ведь прекрасно все понимаю – толку-то!

Когда я вернулась на кухню, там уже хлопотала Мария Алексеевна. Платье она надевать не стала, но задрапировалась шалью так искусно, что только кружевные рукава сорочки выдавали ее дезабилье.

– Нашла? – Она развернула халат, встряхнула. – Да, как я и говорила, едва влезет. Ну да другого ничего нет.

– А Варенька спит?

Я сама хмыкнула – слишком уж не вязалось это предположение с шебутным характером графини. В другой ситуации я бы, пожалуй, даже посочувствовала ее кузену, которому свалилось на голову такое сокровище. Сейчас же я только мстительно усмехнулась вспомнив, что он собирается увезти ее обратно. Варенька не хуже Полкана умела доносить свое недовольство ситуацией, пожалуй, даже лучше, потому что и язычок у нее был подвешен как надо. Так что, даже если граф и сумеет построить ее на время, она все равно найдет способ отыграться.

И все же при мысли о том, что завтра, ранним утром, она уедет, мне стало грустно. Мария Алексеевна, конечно, чудесная женщина, но чересчур уж мудрая и здравомыслящая: рядом с ней я чувствовала себя старшеклассницей. Юная графиня замечательно уравновешивала атмосферу своей непосредственностью и юной энергией.

Странно, как я успела привязаться к обеим за какой-то неполный день. С другой стороны, за этот день произошло столько, что хватило бы на полжизни.

Генеральша стукнула в дверь, сунула в приоткрытую щель халат.

– Это в дополнение ко всему остальному, – сказала она, прежде чем дверь закрылась.

– А Варенька? – переспросила я.

– А сейчас спустится. Она одевается.

– Без камеристки?

Почему-то я была уверена, что избалованная дворяночка без помощи и чулки надеть не сумеет. Генеральша пожала плечами.

– Камеристок здесь нет, как и горничных, однако графиня отказалась выходить из комнаты неодетой. Я предложила ей ограничиться шалью: это было бы намного благопристойнее, чем то, как сейчас щеголяют на балах. Она отказалась. Я не стала настаивать, – добавила она с тем особым выражением, какое бывает у умудренных опытом людей, наблюдающих за чужими бесполезными хлопотами.

Пока мы разговаривали, она заварила свежий травяной чай, достала из шкафа ложку с медом и бутылочку малиновой наливки.

– Я не поблагодарила вас за наливку, прошу прощения. Она действительно была очень кстати вечером и не помешает и сейчас.

– Это Граппина. Были у покойницы и достоинства: наливки она ставила прекрасные.

– Когда я утром разбирала кухню, в ней ничего не было.

Мария Алексеевна рассмеялась.

– Я нашла ее в буфете. Там целая батарея оказалась: малина, смородина, вишня, зверобой, мята. Надо их тебе под замок переставить, чтобы не искушали никого, а то шастают тут всякие.

– А они нормальные или как копорка? – на всякий случай спросила я. Малиновая, конечно, была чудо как хороша, но вдруг она исключение?

– Нормальные, нормальные. Я их попробовала. Говорю же, покойница мастерица была в этих делах. Да и любила очень, пожалуй, даже чересчур. Впрочем, не возьмусь ее судить. Много ли радости у нее было в жизни, если даже чая нормального не покупала, копоркой пробавлялась?

Много ли радости у нее было… Много ли радости было вообще в этом доме? Даже в любящей семье подростки нередко делают глупости, уж мне ли не знать. Но почему-то мне казалось, будто не от хорошей жизни Глаша поверила соблазнителю. В доме, где погибла целая семья, осталась лишь девочка, винившая в трагедии себя, – как будто тот гусар просто мимо проходил. И старуха, жегшая сальные свечи, когда в кладовой целый сундук восковых, и носившая платья покроя своей молодости.

В самом ли деле в имении полно долгов или просто дело в неописуемой скупости хозяйки?

Додумать эту мысль мне помешала Варенька. Несмотря на ночь, она была полностью одета, волосы убраны под чепец, шаль закрывала плечи, крест-накрест сходилась на груди и обвивала талию. Рядом с ней я снова, почти как утром, почувствовала себя замарашкой. Впечатление это усилилось, когда графиня неодобрительно поджала губки, похоже собираясь разразиться нотацией.

От которой меня спасло появление Стрельцова. Под взглядами трех дам он провел ладонью по мокрым волосам, явно нервничая, попытался свести поплотнее полы халата. Тщетно: на талии и бедрах запах был достаточным, но в плечах ткань едва не трещала, а на груди расходилась, открывая мышцы.

Хорошо хоть штаны надел – все те же, от мундира.

– Кир, на кого ты похож! – возмутилась Варенька. – Даже в деревне существуют правила приличия!

Стрельцов виновато пожал плечами. Девушка обернулась ко мне.

– И ты, Глаша. Я понимаю, что чрезвычайная ситуация требовала быстрых действий, но сейчас… Посмотри хоть на Марью Алексеевну, вот настоящий пример благородной дамы! Даже в столь неурочный час она сохраняет достоинство и благопристойность.

Действительно, в своей замысловатой тоге из шали генеральша выглядела вполне одетой. Правда, смешинки во взгляде выдавали ее истинные мысли, судя по всему далекие от благопристойности.

Варенька покачала головой. Подскакав ко мне, остановилась балансируя на одной ноге и обвязала вокруг меня шаль, так же, как была замотана сама: крест-накрест.

– Вот так куда приличнее. – Она огляделась, взяла с лавки чистое полотенце, которое я приготовила назавтра. Припрыгав к кузену и повесив полотенце ему на шею, тщательно заправила концы за полы халата.

– Вот так. А то просто срам.

– Разврат, – хихикнула я, удостоившись сразу трех укоризненных взглядов.

Варенька вздернула носик.

– Глафира Андреевна, вы просили поправлять вас, когда делаете или говорите что-то, нарушающее этикет. Подобные шутки недопустимы…

Я вздохнула, возведя глаза в потолок – точь-в-точь как совсем недавно делала сама Варенька, распекаемая кузеном.

– Вы совершенно правы, Варвара Николаевна, – пропела я. – Приношу свои искренние извинения за неуместную шутку. Прошу прощения у всех присутствующих за нарушение приличий. Обещаю впредь быть более внимательной к своим словам.

Не знаю, каким чудом мне удалось не расхохотаться, произнося эту тираду.

– Что ж, я рада, что вы осознали свою неправоту, – чопорно ответила графиня.

Стрельцов негромко кашлянул, чуть отведя взгляд к окну, словно внезапно заинтересовался чем-то на улице – даром что за окном было темно хоть глаз выколи.

Варенька добавила совсем другим тоном:

– Ничего, Глашенька, все мы ошибаемся время от времени. Для того ведь и существуют подруги, чтобы направить, правда?

– Правда, – согласилась я, почему-то чувствуя себя виноватой.

– Забудем об этом. – Стрельцов тонко улыбнулся. – И обещаю, что у меня это получится.

«…в отличие от вас», – добавил его многозначительный взгляд. Или я опять сама придумываю?

– Приличия порой кажутся нам оковами, но они помогают располагать к себе людей. – Марья Алексеевна хитро прищурилась. – Как и умение извиняться с такой искренностью.

Исправник снова деликатно прочистил горло, уставившись за окно. Генеральша всплеснула руками, словно спохватившись.

– Но что же мы стоим! Пойдемте в столовую, чай простынет! Граф, помоги, вон самовар. А ты, Глаша, возьми чашки.

Очень хотелось спросить, зачем тащиться в столовую, если всем хватит места за большим кухонным столом, но после только что услышанной мягкой отповеди, пожалуй, стоило придержать язык. Я покосилась на самовар – здоровенного серебряного монстра. Все мои познания об этой кухонной утвари ограничивались сапогом, которым зачем-то надо нагонять воздух, и поэтому воду для чая, как и для мытья, я грела на печке, но Марья Алексеевна, видимо, рассудила иначе.

Она сунула в руки Стрельцову полотенце. Тот подхватил самовар, полы халата тут же поехали в разные стороны, обнажая кубики пресса. Граф повел плечами, пытаясь запахнуть халат, но сделал только хуже. Теперь и я уставилась за окно, прочищая горло и давая исправнику время заслониться самоваром, будто щитом, и прибавить шагу, оставив нас любоваться только широкой спиной, обтянутой полосатой тканью. Если бы спросили меня, вид перекатывающихся под слишком облегающим халатом мышц был куда более неприличен для взора невинных барышень, но, к счастью, меня никто не спросил.

– Однако каков Савелий! – воскликнула генеральша, словно и не было только что неловкости.

– Савелий? – переспросила я.

– Я-то решила, он в меня огнем пальнул, потому что знал, что граф его в порошок сотрет. А он, оказывается, поостерегся нападать на должностное лицо при исполнении. Зато, когда понял, что тишком улизнуть не удастся, чего устроил!

– Думаете, это был Савелий?

– А кто же еще? Кому бы взбрело пробираться в твой дом, где, уж прости меня, и взять-то толком нечего!

– А шали? Наверное, и еще что-нибудь есть.

– Так кто же про них знал? Мы и сами не знали, пока не нашли. Граппа всем, кто согласен был слушать, рассказывала про долги да крайнюю бедность. К ней и с визитами-то ездить перестали, чтобы в долг не попросила, такая назойливая стала, что за рамки всех приличий выходила. – Генеральша покачала головой. – Я и то думала: упаси господь от старости в нищете. А оказывается, надо господа молить, чтобы из ума под старость не выжить.

– Думаю, вам не грозит ни то, ни другое, – сказала я.

Казалось, эта женщина и в гробу лежать не станет, начнет распоряжаться на собственных похоронах.

– В самом деле, Марья Алексеевна, вашему уму и бодрости иным молодым позавидовать впору, – сказал Стрельцов, предусмотрительно не оборачиваясь. – Да и славной вашей жизни: все сыновья при деле, все дочери – достойные жены и матери. Они точно не позволят вам стареть в нищете.

– Спасибо, милые, но и жизнь, и разум наш в руках господа. – Генеральша осенила себя священным знамением.

– А Савелию зачем лезть? – полюбопытствовала Варенька. – Он же сбежал! Думаете, что-то ценное в доме спрятал? – Ее глаза загорелись. – Клад?

– Да какой там клад, – отмахнулась генеральша. – Помяни мое слово, лез он, чтобы Глашеньке отомстить. Жизнь у него тут была спокойная, налаженная. Хозяйство в руинах, дел особо нет, зато подворовывать можно сколько угодно, Граппа-то в делах ничего не понимала. Говорила я ей: смени приказчика, у этого на морде написано, что вор. Нет, благородный, говорит, человек… вон туда поставь.

Стрельцов послушно водрузил самовар на стол, я начала расставлять чашки.

– Но ведь не Глаша тетушку топором зарубила? – продолжала любопытствовать Варенька.

– Конечно, нет, милая. Но, когда разом все теряешь, иной ищет покоя душевного да сил, чтобы заново все начать, а кто-то – виновного в своих бедах. Глаша на него пса натравила, исправника гнать не стала…

– Хотел бы я посмотреть, как Глафира Андреевна пытается прогнать должностное лицо при исполнении, – хмыкнул Стрельцов.

«Добрым словом и топором», – едва не брякнула я, в последний момент прикусив язык.

– Глашенька, ты хозяйка, сделай милость, разлей чай, – попросила генеральша, устраиваясь за столом. – А ты, граф, пока чай не пьем, расскажи, что там было-то.

Спохватившись, я вернула генеральше амулет. Та поцеловала его, прежде чем надеть на шею.

– Память о Павле Дмитриевиче моем. Хорошо, что пригодился.

– Еще как пригодился.

Стрельцов пересказал происшедшее – так быстро и сухо, будто зачитывал строевой устав. Весь тот хаос, в котором я даже соображать не успевала, в его устах выглядел буднично и обыденно, вроде учений по эвакуации на случай ЧС. Правда, для Полкана он добрых слов не пожалел. Да и топор, которым я отмахнулась, оказывается, взорвал огневик у самого лица нападавшего, заставив того отступить.

– Да ты настоящая героиня, Глаша! – восхитилась Варенька.

– С этим трудно спорить, – кивнул исправник. – Но как вам в руки попал мой пистолет?

Глава 18

– Я дала, – сказала генеральша, прежде чем я успела открыть рот.

Кажется, исправника это не удивило. Он только укоризненно покачал головой.

– Марья Алексеевна, какой пример вы подаете барышням!

– Самый правильный пример, граф, – хитро сощурилась она. – Пример того, что можно помочь небезразличному тебе мужчине…

Кровь бросилась мне в лицо, на скулах Стрельцова расцвели красные пятна, а генеральша продолжала как ни в чем не бывало:

– Доброму другу, например, или сыну старой приятельницы, даже если для этого придется нарушить некоторые условности. Ты помчался проверять, кто там бродит, без оружия.

– Боевой маг – сам себе оружие.

– Но, согласись, с пистолетом гоняться за супостатом куда сподручнее. Да и пуля – след куда более явный, чем ожог.

– Тут вы правы. Я завтра же поговорю с Иваном Михайловичем и пошлю письмо Матвею Яковлевичу, чтобы сообщили мне о… – Он осекся, спохватившись, что разговор пошел куда-то не туда. – Но вы подвергли опасности и Глафиру Андреевну, и себя! А если бы на замке была ловушка?

– Но ведь ее не было? – безмятежно улыбнулась генеральша.

– Завтра же… нет, сегодня же поставлю. Однако это полбеды. Разве барышне место там, где сражаются мужчины!

– Я была совершенно уверена, что рядом с таким доблестным воином, как ты, ей нечего бояться.

Стрельцов начал багроветь, Марья Алексеевна, будто бы не заметила этого:

– К тому же ты сам сказал, что, если бы она не взорвала огневик топором, оглушив супостата, ты бы не успел его подстрелить… да и чем бы ты его подстрелил, без пистолета? Взглядом?

– Если бы меня там не было, я бы не смогла помочь Полкану, – вмешалась я.

Полкан положил голову исправнику на колени и завилял хвостом, умильно на него глядя. Не подействовало. Стрельцов сурово посмотрел и на него, перевел взгляд на генеральшу.

– Вы нарушили целых три пункта устава благочиния. – Он стал загибать пальцы. – Запрещается без дозволения брать, или самовольно употреблять, или присваивать себе чужое…

– Так я же не присвоила. Твой пистолет у тебя.

– Запрещается всякое самоуправство и своевольство противу установленных властей…

– Где ж «противу»? – возмутилась Варенька. – Тебе помочь хотели, а ты!..

– Всякий, имеющий при себе оружие, обязан с оным иметь общую осторожность… не давать оное не осмотряся кому…

– Так ты мне его и не давал, граф. А что до устава благочиния, сказано там и «В случае нужды, или опасности, или несчастья, всякий обязан помогать другому, колико возможно».

Полкан подвинул голову по ноге Стрельцова и снова заскулил, завиляв хвостом еще быстрее – не иначе как взлететь собирался.

Исправник тяжело вздохнул. Погладил пса.

– И ты с ними заодно. Вы меня с ума сведете, честное слово!

– Ничего, сейчас наливочки хлебнешь, чайком запьешь, поспишь да и успокоишься, – проворковала Марья Алексеевна, так, что у меня самой начали слипаться глаза. Магия, что ли? Хотя какая тут магия: не знаю, во сколько сегодня… или уже вчера?.. поднялся исправник, но я-то вовсе в несусветную рань.

Я не удержала зевок, прикрыв рот краем шали.

– Прошу прощения, господа, еще немного, и я усну под столом. С вашего позволения я удалюсь. Если вам что-нибудь понадобится, обратитесь к Герасиму.

– Да мы и сами справимся. – Марья Алексеевна погладила меня по плечу. – Ступай, Глашенька. Молодости все нипочем, а в нашем почтенном возрасте…

Варенька фыркнула, генеральша продолжала:

– … после такой страсти поди усни. Надобно посидеть да успокоиться. А ты отдыхай.

Благодарно кивнув ей, я выбралась из-за стола. Полкан последовал за мной. Поднимаясь по лестнице, я еле переставляла ноги, будто к ним по чугунной гире привесили. Хорошо, что хоть переодеваться не придется. Развязав шаль и скинув обувь, я рухнула в постель.

– Полкан, кусай любого, кто попытается меня разбудить.

Пес подпрыгнул, припав на задние лапы, и закружился, гоняясь за собственным хвостом.

Я рассмеялась, вспомнив, кто именно разбудил меня сейчас.

– Тебе можно. Но лучше бы меня все же никто не будил.

Я завернулась в одеяло и только закрыла глаза, как от дверей раздался заговорщицкий шепот.

– Глаша? Ты не спишь?

– Сплю, – проворчала я. – И тебе тоже советую.

– А вдруг это он?

– Кто?

– Ну как кто⁈ Твой гусар!

Я застонала. Ох уж мне эти романтичные барышни!

– Он не мой, он свой собственный гусар.

– Вдруг он вернулся?

– Вернется – я ему причин… причину его любвеобильности оторву. – Я натянула одеяло повыше, но Варенька отказывалась понимать намеки.

– Голову?

– Ее. И засуну туда, где ей самое место.

Последовала секунда молчания – похоже, графиня пыталась сообразить, что я имела в виду. В чем-то Стрельцов прав: я однозначно учу его кузину плохому. Впрочем, барышню было не так-то легко сбить с темы.

– Вернулся, чтобы загладить вину…

Я села, поняв, что просто так от нее не отвяжусь.

– И ради того, чтобы загладить вину, он взломал флигель…

– Так Кир же сказал, что на двери была охранка!

– Напал на исправника при исполнении…

– А что он должен был подумать, увидев, что в твоем доме полуголый мужчина?

Кажется, есть доля истины в идее запрещать барышням читать любовные романы.

– Любой нормальный человек бы подумал, что его не ждут, и убрался! Он ранил Полкана!

Полкан, который все это время лежал клубком в ногах кровати, поднял голову и тявкнул.

– Да, это плохо, – печально согласилась Варенька. – Но…

– Варвара, не мешай Глаше спать, – перебил ее голос генеральши.

Графиня досадливо обернулась, похоже, не ожидала, что та «успокоится» так быстро.

– Иди спать. – Я снова рухнула в кровать, накрыв голову одеялом. – Утром договорим.

Глаша определенно была жаворонком: несмотря на ту еще ночку, я проснулась, когда за окном едва светало. Поразмыслив с полминуты, я решила, что нечего сбивать режим. Да и прогуляться с утра вместе с Полканом не помешает, прежде чем меня закрутят дела, которых в деревенском доме да с гостями полным-полно.

Кто-то – кто, кроме Марьи Алексеевны! – позаботился о том, чтобы на столике у окна появились кувшин с водой, таз и полотенце. Я поежилась: за ночь комната остыла, и вода, конечно же, тоже. Хотя… Маг я или нет?

Я хихикнула: в прежней жизни, едва подумав о чем-то подобном, я наверняка бы помчалась к доброму доктору за волшебными таблетками. Не знаю, мой ли собственный разум оказался таким гибким или нужно благодарить юную нервную систему Глаши, но как же кстати!

Приводить себя в порядок теплой водой оказалось куда приятнее, чем ледяной. Но, едва я взялась за чулки, в двери просунулась взлохмаченная головка графини.

– Глаша, ты не спишь?

Ответа не требовалось, и она продолжила трагическим шепотом:

– Марья Алексеевна храпит! Как раненый кабан! – Подтверждая ее слова, из соседней комнаты донеслась могучая рулада. – Вот, слышишь!

Я кивнула.

– Это же просто невозможно! Я всю ночь глаз не сомкнула!

На ее свежей мордашке, однако, не было ни следа недосыпа.

– Можешь доспать у меня, – предложила я, но Варенька отмахнулась.

– Я уже не усну.

– Тогда помочь тебе одеться? Я собираюсь погулять с Полканом, а заодно осмотреть… полюбоваться имением.

– Я с тобой!

Она скрылась в комнате, чтобы вскоре вернуться с охапкой одежды.

– А нагреть воду поможешь? Собрать я себе сама соберу.

– Помогу, – улыбнулась я.

Я не стала говорить ей, что скакать по тропинкам на костылях будет сложно. В конце концов, я никуда не тороплюсь.

Чтобы никого не беспокоить, мы спустились по лестнице во флигеле. Оказавшись на улице, Варенька глубоко вздохнула.

– Как хорошо!

Где-то в ветвях заливалась птаха, приветствуя новый день. Воздух, свежий, будто родниковая вода, нес запах черемухи и первых яблонь. Золотисто-розовые лучи солнца пробивались сквозь ветки, искрились в каплях росы, превращая каждую травинку в драгоценность. На миг я словно бы вернулась к дедушке в деревню – вот сейчас за забором задребезжит колокольчик, замычит стадо, бредущее на пастбище. Заголосят, перекрикиваясь, петухи.

В самом деле, на поленницу взлетел петух, закукарекал, вытягивая шею. Замер, расправив крылья – вот он я, любуйтесь!

– Хорошо, – согласилась я, улыбаясь. – Пойдем позавтракаем.

Герасим уже поднялся. Бочка на кухне была полна воды, у печи сохла охапка поленьев, оставленная с вечера каша переместилась с пода на загнетку, а в топке весело трещали дрова. Сам дворник вместе с сотским сидел за столом, жуя черный хлеб. Когда мы с Варенькой появились на кухне, оба подскочили, кланяясь.

– Не извольте беспокоиться, милостивица, мы сейчас… – засуетился сотский.

– Сядьте… оба, – добавила я, вспомнив, как разобиделся он на «выканье». – Хлеб да соль.

На лицах мужиков отразилось замешательство. Я тут же поняла свою оплошность: приветствие «хлеб да соль» требовало определенного ответа – либо пригласить говорящего к столу, либо ответить «ем, да свой». Но ни то, ни другое простолюдины не могли себе позволить по отношению к барышне – это было бы верхом дерзости. Они застыли в нерешительности, не зная, как выкрутиться из неловкого положения, которое я создала. Сообразив это, я поспешила добавить:

– А чего вы сухомяткой пробавляетесь? Герасим, помоги отнести в столовую кашу для нас с графиней, а потом и себе возьми каши, и гостя накорми.

Оба снова поклонились.

– Спасибо, милостивица, – сказал сотский. – Не извольте гневаться, дозвольте попросить. Ежели вы на улицу соберетесь, кликните меня. Ночью-то вон что творилось, как бы тот тать до сих пор в кустах не сидел.

– У меня есть Полкан, но, если ты так хочешь, позову, – согласилась я.

– Зачем нам соглядатай? – зашептала Варенька, едва мы с ней остались в столовой вдвоем.

– Не соглядатай, а охранник, – поправила ее я. – Незачем, но так твоему кузену будет спокойнее.

– Кузену! – Варенька фыркнула, зачерпнула ложкой кашу. – Я-то думала, он герой, а он даже одного разбойника поймать не смог.

– Зря ты так. Видела бы ты, что там творилось! Я только и могла, что стоять столбом, а Кирилл Аркадьевич действовал.

– А кто топором кинул?

– Это случайно вышло. Был бы в руках не топор, а букет с цветами – кинула бы букетом.

Варенька захихикала.

– Думаю, это произвело бы неизгладимое впечатление. На обоих.

Я тоже рассмеялась, представив темную фигуру со стекающей по отсутствующему лицу водой и с висящими на ушах ромашками.

– Признайся, он тебе нравится, – заговорщическим тоном сказала Варенька.

– Глупости какие, – проворчала я. – Он отогнал злоумышленника от Полкана и не позволил ему пробраться в наш дом. Конечно, я ему благодарна, не более того.

– Нравится, нравится! – Она захлопала в ладоши. Потом понизила голос: – А если это в самом деле был тот гусар?

– Опять ты за свое. Ты всерьез считаешь, будто я могу испытывать какие-то чувства к человеку, который меня опозорил и погубил всю мою семью?

– Глашенька, прости, милая! Я не хотела напоминать тебе…

– Вот и не напоминай, – буркнула я.

Выполняя обещание, я позвала сотского, и мы не торопясь двинулись в сторону парка. Вареньке было явно тяжелее скакать на костылях по тропинке, чем по гладкому полу дома, но она не жаловалась. Только когда мы вышли к пруду, попросила:

– Полюбуемся?

Я не стала спорить. Серебристая гладь пруда, обрамленная старыми липами, едва заметно подрагивала от утреннего ветерка. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на воде причудливые узоры. Вдруг поверхность вздрогнула, пошла кругами. Через мгновение в другом месте блеснула рыбья спинка. Полкан, заинтересовавшись, подбежал к самой кромке воды и застыл, внимательно наблюдая, как тут и там расходятся по воде круги от рыб, хватающих насекомых.

– Эх, хороша тут, наверное, рыбалка, – вздохнул сотский. Тут же спохватился. – Вы не думайте, милостивица, это я так… Это же понятно, что барское.

Я посмотрела на графиню. Она явно устала добираться сюда на костылях, все же тропинки запущенного парка – не гладкий пол, но сдаваться не собиралась. Меня осенило.

– Варенька, а ты когда-нибудь удила рыбу?

– Глаша, разве барышням пристало! – Она не договорила, что-то сообразив. – С другой стороны, Кир наверняка взбесится, когда проснется и узнает. Расскажи, как это?

Сотский почесал бороду.

– Так он проснулся уже. Едва рассвело, по двору бродил да в землю смотрел, а потом в лес пошел. Меня не взял, велел за барышнями приглядывать. – Он помолчал. – Оно, конечно, его сиятельство сердить не стоит…

– Его сиятельство я беру на себя, – вздернула носик Варенька. – В конце концов, разве в рыбалке есть что-то зазорное? Глаша, расскажи!

– Кто-то считает, что это очень скучно, – предупредила я. – Сидишь себе, смотришь на поплавок и ждешь.

– Да что вы такое говорите, милостивица! – не выдержал мужик. – Рыбалка – это ж какое душе благолепие! Сидишь на бережку, тишина да покой кругом, только водица плеснет да птички щебечут. А когда поплавок дрогнет – вот тут-то сердце и замрет! Каждая рыбка – что битва: то подсечь надо вовремя, то вываживать умеючи. А добыча-то какая! Вам, господам, наверное, не понять, но ароматная ушица, когда ложится в живот, до того славно становится. Да под стопочку… Гм. – Он осекся. – Прощения просим, разболтался я.

У Вареньки загорелись глаза.

– Научи! Я скажу, что это я тебе приказала!

Тот опять почесал бороду, растерянно посмотрел на меня.

– Раз графиня приказывает… – сказала я. – Можешь и себе домой наудить, это мой пруд, я разрешаю.

– Ну, коли не шутите… – Он потер ладони. – Сейчас все сделаем в лучшем виде, и вам, барышня. – Он поклонился Вареньке, снова повернулся ко мне. – Только дозвольте у вашего жеребчика прядку из хвоста срезать. На лесу.