Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 177 (всего у книги 249 страниц)

– Но я планирую еще…

– Неважно. Доброе начало тоже требует благословения.

Я не стала смотреть, как обследуют тело: хватало забот с пчелами. Нужно было успокаивать их магией и дымом, осторожно раскрыв колоду, пласт за пластом вынимать сломавшиеся соты и срезать те, что уцелели. Внимательно осмотреть их, прежде чем мягкой щеткой стряхнуть пчел в новый улей. По счастью, матка осталась невредима, и когда я переселила ее в улей вместе с куском сот, пчелы потянулись к своей королеве.

Солнце опускалось все ниже, тени становились все длиннее, и поэтому я не стала возиться с растопленным воском, чтобы вклеить в пустые рамки расплод и соты с медом, а просто и безыскусно привязывала подходящие по размеру куски бечевками к деревянной основе. Пчелы приклеют их прополисом.

Варенька помогала мне, и без нее я провозилась бы куда дольше. А что она старательно поворачивалась спиной к телу и лишний раз не оглядывалась – понятно и объяснимо. Впрочем, труп оставался на пасеке недолго. После осмотра Иван Михайлович заявил, что более обстоятельно изучит его в помещении, и я отправила Герасима за мужиками, чтобы помогли перенести тело.

Иван Михайлович собирался уйти в дом, но его окликнул Стрельцов.

– Иван Михайлович, отец Василий, я бы еще хотел попросить вас стать свидетелями при осмотре погреба. – Он обернулся ко мне. – Глафира Андреевна, вы не возражаете? Спуститесь с нами?

Показалось мне, или его слова прозвучали чуть напряженно? Будто он ждал, что я начну ему запрещать.

Как будто я могу что-то запретить должностному лицу при исполнении!

– Если одного раза вам не хватило, осматривайте сколько угодно.

– Я не успел обследовать стены и пол на возможные тайники, – зачем-то объяснил он. – Из-за… известных вам обстоятельств.

Интересно. Отец Василий был в курсе «обстоятельств», у Ивана Михайловича тоже наверняка возникнут вопросы, когда он увидит, что творится в омшанике. Стрельцов опасается, что в кустах еще кто-то сидит? Или что мужики, которые унесли труп, услышат что не надо?

– Делайте что считаете нужным. Только, пожалуйста, не заставляйте меня снова лезть в погреб. Я вполне доверяю батюшке и доктору, – я обозначила реверанс в их сторону, – чтобы не отрываться от более неотложных дел.

Стрельцов не стал настаивать. Уже когда он открыл дверь омшаника, я вспомнила кое-что.

– Не будете ли вы так добры заодно посмотреть, есть ли у этого погреба гидроизоляция?

– Что, простите?

Я мысленно хлопнула себя по лбу.

– Глиняный замок. Ну, знаете, слой глины вокруг, чтобы грунтовые воды не затапливали.

– Знаю, – кивнул он. – Удивлен, что и вы об этом знаете.

Наверное, стоило бы придержать язык, но я устала от его намеков.

– Барышня не значит дурочка. Возможно, многие из нас играют эту роль, чтобы кавалерам было проще чувствовать себя на высоте. Что может быть приятнее, чем объяснять восхищенной глупышке элементарные вещи?

Варенька хихикнула. Стрельцов на миг стиснул челюсти.

– Прошу вас помнить о том, какое влияние вы оказываете на мою кузину. Некоторые рассуждения не совсем подходят для ушей юной барышни.

– Потому что чересчур умная невеста – не лучший товар на брачном рынке? – окончательно взбеленилась я. – Возможно, даже хуже, чем порченая девка?

Варенька ахнула, закрыв рот ладонью. Отец Василий укоризненно покачал головой. Даже Иван Михайлович заметно смутился.

– Глафира Андреевна! – возмутился Стрельцов. – Я не позволю вам…

– Не позволите перестать делать вид, будто мир устроен не так, как есть на самом деле? Будто показная глупость – лучший способ потешить мужское самолюбие? Или будто целомудрие почему-то подобает только женщинам – и почему-то оно не в голове?

– Глафира Андреевна, не соглашусь с вами, – негромко заметил священник. – Грех остается грехом независимо от пола грешника.

– Правда? Отче, вы не хуже меня знаете, что женщина должна каким-то образом не только быть безгрешной, но и не допускать даже тени посягательств на свою честь, даже чересчур назойливых ухаживаний – но при этом у нее нет никакой возможности защитить себя от этих посягательств!

Вот только мне бы лучше об этом не вспоминать. Потому что сегодня я активно поощрила… гм, посягательство.

И если он об этом напомнит… Кто меня за язык тянул!

– Довольно! – рявкнул Стрельцов. – Варвара, немедленно возвращайся в дом. Глафира Андреевна, ваше… вольнодумство просто неприемлемо, учитывая собравшееся общество.

– Ах, простите, господин исправник! – Да что ты будешь делать, язык словно живет своей собственной жизнью! – Вот уж не подумала, что размышления одной барышни могут попрать устои общества!

А еще я совершенно не подумала, что пчелы не терпят отрицательных эмоций. Разъяренное жужжание заставило меня опомниться. Я обернулась к улью.

Я здесь. Я чувствую, как ноги упираются в землю. В воздухе пахнет медом и вечерней росой. Я зла, потому что мы в очередной раз не сошлись во мнениях… по поводу одной цитаты из блаженного Августина. Но это не касается пчел. Я здесь. Меня никто не обижает. И пчел никто не обидит.

Магия потекла вокруг меня, беспокойное жужжание сменилось умиротворенным гулом.

– Значит, ваше благословение способно и на это, – улыбнулся Иван Михайлович. – Со стороны выглядит… необыкновенно.

– Пчелы не терпят ссор. – Злость не до конца остыла во мне, и я не удержалась: – В отличие от людей.

Стрельцов, кажется, собирался просверлить меня взглядом. Я не стала отводить глаза: стыдиться мне нечего.

– А вы можете усмирять только пчел или… других божьих созданий тоже? – Отец Василий лукаво покосился на исправника.

– Ментальной магии не существует, – сухо заметил тот.

– Но есть женская мудрость.

– Вот уж чего во мне никогда не было, – фыркнула я.

– Жаль. Господь наделил нас страстями, но не забыл и наградить разумом, чтобы тот направлял страсти в нужное русло. Когда мы забываем об этом, взрослые разумные люди превращаются в детей, которые дразнят друг друга, играя в родительском саду. Беда в том, что взрослые игры куда опаснее.

Он не пытался просверлить меня взглядом, как исправник, в голосе звучала лишь легкая укоризна, но мне почему-то показалось, что священник видит меня насквозь.

Вместе с моими дурацкими и совершенно неуместными чувствами.

– Спасибо, отче, – поклонилась я. – Я буду помнить о даре господнем.

7

Стрельцов вылез из омшаника, как раз когда я закончила работать и размышляла – дожидаться ли его или отправляться вместе с Варенькой домой. Устала я как собака, даже на любопытство сил не осталось.

Исправник внимательно посмотрел на меня. Я выдержала его взгляд ровно столько, чтобы не казалось, будто я прячу глаза. Играть в гляделки я не собиралась. Как и гадать по его каменной физиономии.

Доктор появился следом за Стрельцовым. Неодобрительно посмотрел на свои испачканные туфли и начал шоркать ими о траву. Священник вылез последним. Он выглядел умиротворенным, будто грязь на обуви и подоле рясы его вовсе не касалась.

– Ничего необычного, – соизволил наконец сообщить Стрельцов.

– Ну и славно, – кивнула я, раздумывая, катить ли обратно тачку с инструментами самой или заставить кого-нибудь из людей. У Вареньки, кажется, подобных вопросов не возникало, потому что она взяла меня под руку, намереваясь развернуть к дому.

В самом деле, пусть мальчишки укатят. Р-р-аботнички.

Исправник решил вспомнить еще кое о чем.

– Что касается гидро… напомните, как вы это назвали?

– Глиняная прослойка, – улыбнулась я с видом «прелесть какая дурочка».

– Она есть, так что по весне можете не беспокоиться за сохранность содержимого погреба.

– Но из-за нее сохнуть будет долго, потому что воде некуда уходить, – заметил священник. – Надеюсь, в сундуках, которые там стоят, нет ничего ценного? Тогда можно будет просто оставить дверь открытой. Иначе все зарастет плесенью.

Я покачала головой:

– Ничего ценного нет, но я бы не хотела оставлять дверь открытой. Не ровен час, приблудится какая-нибудь животина и свалится. Жалко. Надо придумать что-то вроде решетки…

Хватит ли обрезков досок, пошедших на ульи? Герасим старался кроить дерево как можно экономнее…

Полкан, который все это время валялся в траве, положив голову на лапы, поднял ее и гавкнул.

– Хочешь сказать, что присмотришь? – хмыкнула я.

Он бодро завилял хвостом. Варенька рассмеялась, я тоже улыбнулась.

Послать кого-то из парней сколотить решетку? Но скоро станет совсем темно. Так ничего и не решив, я вернулась в дом. Расплатилась с мужиками, закончившими свою скорбную работу, и направилась в людскую.

– Вы хотели настоящего мужского дела? – заявила я подскочившим мальчишкам. – Завтра все, кроме Антошки, который идет с Герасимом, займетесь омшаником. Вынесете все, что там есть, на поверхность. Снимете всю мокрую землю до глины, насыпете песка. И сверху сухой земли. А то, что вытащите из ямы, отнесете к краю огорода, пересыпать компост.

Копорка – тоже органика, перегниет как милая. Заодно и навоз из навозника в дело пустим, нечего ему просто так воздух портить. В этом году огород уже не спасти, но ведь будет и следующий.

И после того, как мальчишки заменят земляной пол, нужно будет обработать омшаник серой, чтобы плесень не развелась в деревянных стенах, пока они сохнут. Заодно и от грызунов избавлюсь.

– Как прикажете, барыня. – Федька вытянулся «во фрунт», но получилось у него так потешно, что я едва скрыла улыбку.

– А что такое компост? – полюбопытствовал Данилка.

– Куча особым образом заготовленной гнили для огорода, – отмахнулась я. Заниматься прямо сейчас просвещением не было сил.

Мальчишки переглянулись с видом «опять барыня чудит». Придется все-таки объяснить.

– Земля в растения свои соки отдает. Чтобы она лучше восстанавливалась, надо хоть часть того, что взяли, вернуть. Поэтому сорняки, ботву по осени и прочее ненужное собирают, переслаивают навозом да землей и оставляют перепревать. Через полгода-год получается добрая жирная земля, которую потом хорошо на грядки добавить.

Данилка нахмурился.

– Дядька говорит, нехорошо навоз в поле закапывать, пусть и перепревший. Стебель у пшеницы да ржи выходит длинный, но слабый, ложится и зерно прорастает прямо в колосе.

– Правильно, потому что…

И как, спрашивается, объяснить неграмотным мальчишкам, что причина – в избытке азота, который пускает стебли в рост, при недостатке калия и фосфора, придающих им прочность?

– Потому что навоз сам по себе для растений слишком жирный. Это как человеку дать масло ложками есть.

– Вкусно… – вздохнул Кузька.

– Вкусно. Но съешь ты ложку, съешь две, а на пятой стошнит. Поэтому масло на хлеб мажут да в кашу кладут. А навоз нужно с золой, известью и костной мукой перемешать.

– Зола – это от дров, получается, мы то, что осталось от дерева, земле возвращаем, – задумался Данилка. – Костная мука – чтобы стебель крепкий, как кость, был?

– Можно и так сказать. То, что кости крепкими делает, сделает крепким и стебель.

Костная мука – источник фосфора и кальция. И если кальция вокруг сколько угодно – мел, известка – то другой относительно доступный источник фосфора не найти.

– Так что зола и костная мука крепость дают. А навоз – рост. Вместе получается как надо. Еще можно растения не сжигать, чтобы золу получить, а просто дать перепреть, как я и говорила. Хотя у нас нескоро будет столько компоста, чтобы на поле хватило. Пока только на огород. Поняли, что к чему?

Мальчишки закивали.

– Вот и хорошо. А потом ямы для силоса сделаем. Силос – это… – Я вздохнула. – Потом расскажу.

Софья говорила про «сезон». В самом деле, в природе предки молочного скота зимой ели сухую траву и побеги из-под снега. Но в природе они зимой и молоко не дают. Так что придется мне позаботиться и о сочном зеленом корме, если я не хочу лишиться молока на зиму. Да и курам в мешанку силос пойдет. Это только кажется, что до зимы далеко, моргнуть не успеешь – и холода.

– Барышня, дозвольте еще спросить, – снова подал голос Данилка. – Вам самой кто об этом рассказывал? Что крепость дает, что рост прибавляет?

– Книги. Умные люди изучают, как мир устроен, а потом пишут книги, чтобы рассказать об этом другим.

– Барышня, дозвольте мне с Герасимом грамоте учиться, – попросил Данилка.

Антошка хихикнул.

– Будешь ворон считать и звезды на небе?

– Дурак ты, дураком и помрешь, – огрызнулся Данилка.

– Конечно, учись, – вмешалась я. – Можешь прямо сейчас пойти и сделать себе дощечку для письма.

Я еще раз объяснила, как сделать церу. Убедилась, что мальчишка все понял. Задержалась в дверях, прежде чем уйти.

– Дурак не тот, кому господь ума не дал, а кто и даденым не пользуется, голову на плечах носит лишь для того, чтобы в нее есть.

Федька хмыкнул, ткнул Антошку кулаком в бок. Тот скривился, но отвечать не стал.

– Барышня, а мне учиться дозволите? – попросил Федька. – Раз уж дядька Герасим для такого не старый, то и я, наверное, могу.

– Дозволяю, – кивнула я.

И, кажется, мне нужно подумать, как организовать им место для занятий.

Но это может немного подождать. Зато распоряжения насчет завтрака-обеда-ужина ждать не будут. Я направилась на кухню.

Первое, что бросилось мне в глаза, – два накрытых тряпицей ведра на лавке.

Молоко!

– Сколько вышло? – спросила я.

Стеша разогнулась над тазиком с посудой.

– Два полных ведра. Хорошие коровы, удоистые. Что с молоком делать прикажете?

Два ведра. И это только после вечерней дойки. Пожалуй, я погорячилась с тремя коровами, но согласиться на две было бы слишком большой уступкой Софье. Уступкой, которую могли снова принять за слабость. Однако молока выходило явно больше, чем могли выпить мои гости и мои работники. Разве что три раза на дню готовить молочные каши, а в обед радовать всех молочной лапшой. Я мысленно хихикнула, вспомнив, что не пробовала это блюдо со времен детского сада. И, пожалуй, не хочу пробовать сейчас.

Воображение – от усталости, не иначе – тут же нарисовало мне Стрельцова на детском стульчике. Согнутые колени торчат едва ли не до плеч, кружевной слюнявчик. А на столе тарелка молочного супа с расплывающимся маслом и пенкой – как без пенки! И я с ложкой наперевес: «Это за маму, это за папу».

Не выдержав, я захихикала вслух. Опомнилась, увидев удивленные лица девочек.

– Подумала про молочные реки и кисельные берега, как в сказке. – Не говорить же им правду.

Девочки тоже разулыбались.

– Кисель вкусный.

Я не была уверена, что понятия о вкусном у нас совпадают. Судя по записям Глашиного батюшки здесь кисели варили из овса или гороха, плотные настолько, что можно было резать ножом, и считались они основным блюдом, а не десертом.

Впрочем, кисель тоже можно сварить молочный. Что еще? Экзотическая по местным меркам панакота, десерты с заварным молочным или сливочным кремом, зимой – мороженое. Блины и оладьи. Творог, сырники и запеканки. Манная каша – если я придумаю, как быстро и без усилий раздробить пшеничные зерна в манную крупу. Тогда и кашей по-гурьевски можно побаловаться. Молочные супы, и не обязательно та же лапша – скажем, крем-суп с грибами или тыквой. Или уха на сливках. Печенка тушеная в молоке. Смузи – тут я снова едва не захихикала, слишком уж не сочетался этот напиток с обстановкой моей кухни.

Но рано или поздно я сама взвою от молока на завтрак, обед и ужин в любых вариантах. А продавать некому: у всех вокруг свое хозяйство и свой скот. Значит, придется перерабатывать, как и все остальное, во что-то, что будет храниться, а в идеале – и продаваться.

Вот только во что? Сливки, сметана, творог… Всего этого много не съешь, и лежит оно относительно недолго, даже в леднике, за исключением разве что масла. И все это есть у всех.

Сыры? Разве что для собственных нужд, конкуренцию Софье с ее налаженным процессом и связями мне не составить, да и ссориться с ней не стоит.

Мысль крутилась, но отупевшая от усталости я никак не могла ухватить ее за хвост.

В каком виде молоко можно хранить долго? Сухое? Я примерно представляла технологию, и воспроизвести ее местными средствами нереально. Как и сгущенку. Все, что можно сделать в этих условиях – тянучку и щербет, однако сахар чересчур дорог.

Курт? Говорят, он может храниться годами. И делается довольно просто. Заквасить молоко, но не молочнокислыми бактериями, а термофильными палочками – получается не простокваша, а йогурт. Отцедить сыворотку, чтобы получилась сюзьма – аналог привычной нам сметаны, но погуще. Смешать с солью, скатать шарики и высушить до твердости камня.

Но даже если проигнорировать йогуртную закваску и сделать на обычной, как для простокваши – я сама не уверена, что смогу его есть. К подобным блюдам нужна привычка, как к борщу или гречке. Даже в Средней Азии, откуда родом это блюдо, раньше его кидали в супы, а сейчас это чаще не самостоятельное блюдо, а закуска под пенное.

Если бы можно было долго хранить обычный творог… Вспомнила! Дед рассказывал мне, что в его молодости, когда не было холодильников, творог сушили в печи, раскладывали в крынки и заливали маслом. В таком виде он мог храниться несколько месяцев. Если делать все правильно – перекладывать просушенный творог еще горячим в стерильную посуду и заливать прогретым, но не перекипяченным маслом, закрывать провощеным пергаментом наподобие консервы то, возможно, и храниться будет и дольше, особенно если в леднике. Надо попробовать. И, может быть, на него найдутся покупатели.

– Поставим на завтра овсяную кашу на молоке, – решила я. – Готовьте, чтобы на всех хватило, и господам, и людям.

Как раз к утру стомится в остывающей печи.

– Остальное пока в ледник. Сливки снимем на сметану и масло, из остального сделаем творог.

Если сушеный заливать маслом, то и обезжиренный подойдет.

– Стеша, завтра с утра, как коров подоишь, сходи к своим. Матушке своей скажи, что в доме еще один покойник, посидеть бы надо.

– Как прикажете, барыня.

– И с подругами поговори, нужна скотница и горничная.

Дом огромный, две девчонки со всем не справятся, даже если я буду помогать им с утра до ночи.

– По змейке в день, как и вам.

Хорошо, что удалось продать Медведеву свечи и договориться о новой партии. Плохо, что в ближайшее время других источников дохода не предвидится.

Да, и еще надо купить еды в деревне, хоть пару кур. Не медвежатиной единой.

Это пусть сделает Акулька. Пришлось и ее подробно проинструктировать и выделить денег.

Заодно и проверю, насколько честна грамотная дочка дьякона. А что я буду делать, если выяснится, что она меня обманывает, – решу завтра.

Все завтра. А сейчас до спальни бы доползти.

Однако отложить все дела и разговоры на завтра снова не получилось. Выйдя из кухни, я столкнулась с землемером. Он поклонился.

– Искал вас попрощаться, Глафира Андреевна. Заключение исправнику оставил, он обещал вам передать. Так что работа моя здесь закончилась.

– Куда ж вы на ночь глядя, да пешком? – оторопела я.

– Иван Михайлович по доброте душевной согласился подкинуть меня до почтовой станции. А там, глядишь, и лошадка какая найдется. А не найдется, так заночую.

– Зачем же вам платить за ночлег на станции, когда можно остаться бесплатно?

– Погостил я у вас, пора и честь знать, – замотал он головой. Но быстрый взгляд в сторону комнаты Савелия выдал его с головой.

– Покойник в доме вас… смущает? – прямо спросила я.

Землемер кивнул.

Что ж, у всех свои предрассудки. Так что пришлось мне сбегать за деньгами, чтобы расплатиться – и не забыть добавить сверху «благодарность за усердие». Иван Михайлович от оплаты отказался, заявив, что раз он приехал по официальному делу, то и платить мне не за что.

– А Марья Алексеевна? – не поверила я.

– Кирилл Аркадьевич заявил, что поскольку несчастный случай произошел по его недогляду, то и ответственность на нем.

Я кисло улыбнулась.

– Как вам будет угодно.

Гордость требовала немедленно пойти к исправнику и закатить скандал – дескать, мне не нужны его подачки, а доктора вызывала я. Практичность подсказывала, что исправник живет и столуется в моем доме. Да, в законах прописана постойная повинность – я обязана принимать его. Или полк солдат, если вдруг им необходимо будет разместиться на моих землях. Однако никакой компенсации закон не оговаривал.

Практичность победила. Мне еще Савелия хоронить.

Простившись с доктором, я наконец могла пойти спать. Оставалась самая малость – одолеть лестницу. Признаться, меня подмывало просто сесть на ступеньку и отключиться так, но не поймут.

Поднималась медленно, почти как Марья Алексеевна совсем недавно. Разве что не задыхалась и не шаркала. Я-то была здорова. Так что к распахнутым дверям гостиной я подошла совершенно бесшумно.

Стрельцов сидел у стола, ссутулившись над какими-то бумагами, и одной этой позы – при его-то обычно прямой спине – хватило, чтобы внутри что-то сжалось. Он словно согнулся под невидимой ношей, и казалось, будто она вот-вот раздавит его.

Исправник потер переносицу, провел пальцем по бумаге жестом полуграмотного крестьянина, кое-как разбирающего буквы. Откинулся на спинку стула и закрыл лицо ладонями, с нажимом проводя ими сверху вниз.

Столько безнадежной усталости было во всем его облике, что мне захотелось обнять его, взъерошить волосы – интересно, какие они на ощупь? – и увести отдыхать. Похоже, не одну меня сегодняшний день укатал почти вусмерть.

Я тряхнула головой, как будто это могло выбить из нее нелепые желания, осторожно спустилась на несколько ступенек и нарочно оступилась. Правда, равновесие потеряла по-настоящему, так что и взвизгнула без фальши, и в перила вцепилась всерьез. Стрельцов вырос надо мной почти мгновенно, подхватил под руку.

– Глафира Андреевна? Все хорошо?

– Да, – процедила я, злясь на саму себя. Охота мне было щадить его самолюбие, он-то мое явно не щадит! Да и не привиделось ли мне – сейчас исправник выглядел прямым и уверенным, как всегда. – Оступилась, – зачем-то пояснила я вполне очевидное. – Спасибо, что поймали.

– Не стоит, – улыбнулся он. – Чем вы намерены занять вечер?

– Здоровым сном. И вам от души советую поступить точно так же. Сегодня у всех был трудный день.

– Благодарю за заботу. Но перед тем, как мы разойдемся по своим комнатам – хотите изучить протокол осмотра тела?

Я вздохнула.

– Там есть что-то заслуживающее внимания?

Продираться через врачебный почерк и заковыристые термины не хотелось совершенно. Но вместо ответа Стрельцов собрал со стола бумаги и всунул их мне в руки.

Впрочем, почему «вместо»? Вполне себе очевидный ответ.

Почерк у Ивана Михайловича оказался вполне разборчивым – совсем не такой, как у врачей нашего времени. И формулировки не походили на канцелярско-протокольные. «При первоначальном осмотре тела покойного Савелия Никитича Кузьмина, мужеска пола, обнаружено…»

Дальше шло подробнейшее описание позы тела и положения конечностей, лежащих рядом предметов (злополучной колоды), со следами крови и прилипшими волосами, одежды и ее состояния вплоть до целости всех пуговиц и пыли на обуви, хотя мне всегда казалось, что такие вещи – дело Стрельцова.

«На затылке рана овальной формы с истечением крови и мозгового вещества…»

Следует ли мне скривиться, как это сделала бы любая приличная барышня на моем месте? Не стоит. Актриса я отвратительная, да и в приличные барышни не гожусь.

«При повторном осмотре обнаружены отломки затылочной кости, вдавленные в вещество мозга с размозжением оного и повреждением оболочек мозга, что и послужило причиной смерти».

Я еще раз перечитала описание. В самом деле, очень неудачно свалился: костные отломки разорвали твердую мозговую оболочку как раз в месте слияния сосудов, собирающих кровь от мозга. Такие повреждения несовместимы с жизнью.

«По обе стороны от грудины следы заживающих ожогов…» Хорошо я его приложила, даже стыдно немного.

А это еще что?

«На груди и левом надплечье повязка, пропитанная сукровицей и гноем. После удаления повязки обнаружена сквозная рана, проходящая через переднюю грудную мышцу в подмышечную впадину и далее сквозь широчайшую мышцу спины…»

И было очевидно, откуда взялась рана. Вот ведь повезло гаденышу! Под мышкой проходит крупный сосудисто-нервный пучок, попади пуля чуть иначе – и никуда бы Савелий не убежал. Правда, допрашивать бы снова было некого, однако Марья Алексеевна сейчас спала бы с целыми ребрами, а остальные не получили бы впечатлений, без которых прекрасно можно обойтись.

Хотя Варенька, наверное, с последней фразой бы не согласилась.