Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 157 (всего у книги 249 страниц)

Глава 23

Герасим обнял воображаемый улей и похлопал себя по груди. Потом дворник огляделся, поманил меня вглубь сарая. У стены сиротливо стоял пяток досок вроде той, из которой он сделал ступеньку. На один улей, возможно, и хватит.

– Начни с одного, если этого достаточно, – сказала я. – Потом разбери гробы на доски.

Он расхохотался своим беззвучным смехом. Отсмеявшись, покачал головой.

– Нет? Почему? Пчелам ведь все равно.

Дворник нахмурился. Прошелся двумя пальцами по своей ладони, будто перебирая ногами. Помахал ладонью перед губами, покачал головой.

– Люди болтать будут? А кто им расскажет?

Он усмехнулся. Приставил ладони к ушам, оттопырив их, поводил лицом из стороны в сторону, шумно принюхиваясь.

Я задумалась.

– Может быть, ты и прав: любопытные соседи хуже шершней. Сегодня должна новая работница прийти, наверняка заметит, как ты доски с чердака вытаскиваешь.

Я устало потерла лоб. То дворянские предрассудки, то деревенские суеверия. Не видать пчелам элитных домиков из лакированного дерева.

– Так ведь, поди, и ненужный гроб дома держать – плохая примета.

Дворник энергично закивал.

– Кто бы об этом тетушке сказал, когда она гробы про запас покупала. Что мне с ними теперь делать, в театр их сдать, что ли, на реквизит?

Герасим моргнул, явно размышляя о значении неведомого слова. Вопросительно посмотрел на меня.

– В театре на сцене ставят разные вещи, чтобы выглядело как в жизни. Это и называется реквизит, – пояснила я.

Дворник снова покачал головой. Взмахнул сложенными руками, будто держа в них топор. Подхватил с пола метлу, замахал ей как банным веником.

– В бане сжечь? Где чистый огонь, на котором еду не готовят? – переспросила я. – Что ж, хоть какая-то польза. Займешься при случае. Только ульи сейчас важнее, и где прикажешь мне доски брать? Десять семей живы, их надо пересадить, чем скорее, тем лучше. И я надеюсь изловить еще пяток роев, а может, и больше, если пойму, что справляюсь.

Герасим взял меня за руку, тут же, опомнившись, выпустил и поманил за собой.

Мы подошли к яблоне, под которой все еще сидела Варенька, болтая с кузеном. Герасим изобразил, как размахивает топором.

– Мне нужны не колоды, а доски, – сказала я.

Дворник досадливо мотнул головой. Пошаркал лаптем по земле, разравнивая, начертил пальцем прямоугольник с отходящими от него палками-ветками. Энергично стер ветки. Рубанул ладонью вдоль прямоугольника, будто всаживая топор, и резко развел руки в стороны.

– Расколоть бревна на доски?

Он кивнул. Хлопнул себя по груди, поднял один палец. Нахмурившись, покачал головой.

– Одному не справиться. Сколько людей нужно?

Герасим показал три пальца.

– Трое?

Дворник обвел рукой небо с востока на запад. Снова указал на нарисованное бревно, изобразил, будто раскалывает его, и поднял восемь пальцев.

– Восемь досок за день?

Энергичный кивок.

– Вы могли бы заказать доски у Крутогорова, Дениса Владимировича, – вмешался Стрельцов, с интересом наблюдавший за пантомимой.

– Крутогоров – это тот…

Стрельцов едва заметно нахмурился, глядя на Вареньку. Девушка осеклась, надула губки и стала демонстративно разглядывать божью коровку на травинке.

– У него пильная мельница, – продолжал исправник, будто его и не перебивали. – Мне кажется, так будет быстрее, чем колоть бревна по одному.

Герасим покачал головой. Провел ладонью по стволу яблони, потом пальцем вдоль своей ладони прочертил прямую линию. Изобразив, будто пилит, провел по своей ладони волнистую линию. Повторил этот же жест на стволе яблони.

– Когда работаешь топором, дерево раскалывается вдоль волокон, – сообразила я. – А когда пилишь – как получится, может и под углом.

Он кивнул. Указал на небо, помахал ладонью с согнутыми пальцами сверху вниз. Ткнул в яблоню, опять провел по ладони волну, изогнул пальцы, скривил лицо, помотал головой.

Я нахмурилась, соображая. Дошло!

– Ульи будут стоять под дождем и солнцем. Пиленые доски будут сильнее впитывать воду и быстрее портиться.

Дворник захлопал в ладоши. Снова нахмурился, поводил пальцем по поднятой кверху ладони, будто пересчитывая монеты.

– Помощникам надо будет заплатить. – Я вздохнула. – Сейчас крепкие мужики все в полях, наверное, это будет недешево.

– За такую работу, учитывая посевную, полтину в день на человека, – ответил Стрельцов. – Но и доски у Крутогорова вряд ли выйдут дешевле. Может, отложите ремонт до осени, когда мужики от безделья цены на работу скинут?

– Пчелы ждать не будут, – снова вздохнула я. Обернулась к дворнику. – Герасим, начинай из того, что есть. После похорон разберемся.

Крутогоров и его жена Ольга были в списке, по которому я рассылала приглашения. Если завтра они приедут на поминки, после того, как будут соблюдены все приличия, спрошу про доски. Если не приедут – пошлю письмо. Надо бы нанять пару деревенских мальчишек курьерами, как это сделала Марья Алексеевна, похоже, мне предстоит обширная переписка не только сегодня.

– Вы можете использовать Гришина как посыльного, – предложил Стрельцов, будто прочитав мои мысли. – На первое время, пока не обзаведетесь своими работниками.

– Разве это входит в его должностные обязанности? – полюбопытствовала я.

Стрельцов отвел взгляд.

– В его обязанности входит следить за порядком, собирать сведения о происшествиях и помогать мне в расследовании. У нас убийство, попытка незаконного проникновения в дом, нападение на его хозяйку и должностное лицо при исполнении. Разъезды с вашими письмами дадут ему повод поговорить с разными людьми, не вызывая подозрений. Люди вообще куда охотнее разговаривают с посыльным, чем с представителем правопорядка.

– А мундир?

– Долго ли его снять?

Я мысленно перебрала все, что нужно сделать, и решила: даже если исправник недоговаривает – а он наверняка недоговаривает, – отказываться от помощника нет смысла.

Не дожидаясь моего ответа, Стрельцов махнул рукой, подзывая пристава.

– У Глафиры Андреевны есть для тебя задание. – Он снова повернулся ко мне. – Герасим ходил в Чернушки, похоже, это его родная деревня, где его знают и понимают. Но я бы посоветовал вам послать за людьми в Воробьево, туда полчаса пешком.

– Да, спасибо, – кивнула я.

До чего неудобно, когда мне объясняют вещи, которые я как хозяйка этих земель должна знать самостоятельно! Вот и во взгляде Гришина промелькнуло любопытство. Но взгляды к делу не пришьешь, так что я с невозмутимым видом проинструктировала Гришина, что мне нужны люди для похоронных услуг. Будь я просто соседкой, такой же деревенской бабой, помогли бы бесплатно, рассчитывая на ответную помощь. Однако я была барыней.

– Положите полтину на все плюс угощение на поминках, – сказал Гришин, выслушав меня. – Они сами между собой разделят.

Мою идею с мальчишками-посыльными он одобрил, как и мысль о девочках-поденщицах, кроме Стеши, на первое время.

– Да и на поминки я сам продукты куплю, ежели захотите, – предложил он. – Только скажите, чего и как.

Я задумалась.

– Пригласили пятьдесят человек…

– Приедет хорошо если половина, – подсказал Стрельцов.

Живущие в доме, священник, работники на похороны и дети – посыльные и поденщики. Все равно придется человек на сорок готовить.

– Телегу надо брать, – задумчиво сказала Варенька, когда я изложила все это. – Одной муки не меньше пуда. На кулебяку и блины, без блинов поминки нельзя. И пшеницы на кутью… Или мука есть?

– Гречневая и ржаная.

Девушка скривила носик, без всяких слов показывая, что она думает о ржаных пирогах. Я вопросительно посмотрела на Стрельцова, тот развел руками.

– Черный хлеб мало кто ест.

– Отрубов двадцать пять на все выйдет, – сказал пристав.

Я мысленно охнула. Четверть выданных мне на год денег за один день! Но никуда не денешься. Это не просто дань уважения покойнице, которую я толком и не знала, а мой первый контакт с местным обществом. В нашем мире мне было бы наплевать, что скажут соседи. Здесь я либо заявляю о себе как о полноправной хозяйке, с уважением относящейся к соседям и обычаям, либо подтверждаю, что я девица, неспособная вести себя как полагается – и с которой, в ответ, тоже можно обращаться как угодно. В одиночку мне не выжить. Марья Алексеевна не всесильна и одна примирить меня с местным обществом не сможет, особенно если я демонстративно пойду ему наперекор.

– Что ж, надо значит надо. Пойдем, поговоришь с Марьей Алексеевной, если что, она меня поправит, а я пока схожу за деньгами.

– Раз ты все равно идешь в дом, может, захватишь из моей комнаты платье и корзинку для рукоделия? – спросила Варенька. – Я обещала помочь тебе подогнать платье поприличнее, но в доме, где покойник, не шьют.

Я изумленно моргнула.

– Правду барышня говорит, коли шить, когда покойник в доме, смерть к живым пришьешь, – кивнул Гришин. – Во дворе в самый раз будет, да и погодка чудо как хороша.

Когда, вернувшись, я вручила Вареньке рукоделие, Полкан выбрался из будки и растянулся рядом с ней, всем видом показывая, что с места не сдвинется.

Так, все при деле. Герасим мастерит ульи, Марья Алексеевна хлопочет на кухне, и к ней присоединится Стеша, как только придет, – судя по всему, до Чернушек путь неблизкий, а Прасковья должна была еще и в Воробьево заглянуть. Варенька шьет, Полкан ее охраняет. И у меня наконец-то появилось время…

– Кирилл Аркадьевич, не могли бы вы передать мне документы?

Он поднялся из-под яблони.

– Я сам еще не все изучил, так что кое в чем придется разбираться вместе. Надеюсь, вы не против?

– С чего бы мне быть против? – пожала плечами я.

Я ожидала увидеть пухлую папку, и Стрельцов ее действительно принес. Но в другой руке он тащил полузаполненный холщовый мешок.

– Как я уже сказал, разобраться во всем я не успел. Начнем с главного. – Он раскрыл папку. – Выписка из родословной книги дворянства Комаринского уезда и ваша родословная роспись.

Я осторожно развернула второй документ. «Андроник Михайлов Верховский» значился как основатель Глашиного – или теперь мне нужно думать «нашего»? – рода. Дальше следовало генеалогическое древо с именами и датами рождения и смерти. Если верить им, род Верховских уходил на полтора века назад, но как-то так получилось, что потомками особо богат не был. Я разглядела после одного из имен четырнадцать сыновей, проживших не больше года, и поежилась. Подле последнего на странице имени – Павел Андреевич – тоже стояла пометка о смерти.

– Двадцать лет, – прошептала я.

Вроде бы я и не знала никого из них, но на глаза все равно навернулись слезы.

Стрельцов накрыл мою ладонь своей, успокаивая, и тут же, опомнившись, отдернул ее. Прочистил горло.

– Глафира Андреевна, мне жаль…

– Ничего. – Я тряхнула головой. – Жизнь продолжается.

Я снова вгляделась в родословную, увидев то, чего не заметила раньше. Слишком мало женских имен, и те появлялись, только когда по какой-то причине нужно было указать супругу. Дочерей будто не существовало. Вот разве что в выписке из родословной книги дворянства последним значилось мое имя с припиской «разрешено усыновление фамильного имени и герба указом №4876 от 25 листопадника 7317 г.».

Я подняла глаза.

– Что это значит?

– В вашем роду вы – последняя, – негромко сказал Стрельцов, кладя передо мной еще один лист. – Так делается, чтобы род не пресекся. Редко, очень редко, когда дело касается древних и знатных родов. Признаться, я удивлен…

– Верховские не настолько древние и знатные? – поинтересовалась я, придвигая к себе лист, усыпанный печатями.

' Внесено в третью часть дворянской родословной книги 1-го дня месяца травня лета 7318-го от сотворения мира

По указу Ея Императорскаго Величества Самодержицы Рутенской Марии Васильевны

'Всемилостивейшим Указом Ея Императорскаго Величества от 15-го дня месяца капельника лета 7318-го за № 182, данным Правительствующему Сенату, Всемилостивейше повелено:

Дворянке Глафире Андреевне Верховской, яко последней в роде своем, благородное достоинство, фамильное имя и герб рода Верховских во всей полноте сохранить и по женской линии наследование утвердить. Мужу, буде оный найдется, дозволяется по желанию супруги принять фамилию Верховских с присоединением к родовому гербу, а детям их обоего пола, законным браком прижитым либо усыновленным по закону, повелеваем именоваться Верховскими по матери их, со всеми правами и преимуществами, сему благородному роду присвоенными'.

В удостоверение чего, по силе Дворянской Грамоты, статьи 92-й, сия запись внесена в родословную книгу Ильинской губернии с приложением печати Дворянского Совета.

Выписано из Губернской родословной книги.

Засвидетельствовал:

Князь Дмитрий Юрьевич Свиридовский,

Действительный статский советник,

Кавалер ордена Святой Анны первой степени,

Губернатор Ильинской губернии.

Внесено в Уездную родословную книгу Комаринского уезда.

Свидетельствовал:

Светлейший князь Виктор Александрович Северский,

Надворный советник,

Председатель дворянского совета Комаринского уезда'.

Дальше шли еще три имени – двух дворян и секретаря совета.

Я медленно опустила листок.

– Вы сказали, что такое делается редко.

– Да. – Стрельцов заметно поколебался, но все же добавил: – Похоже, вашей тетушке было настолько важно сохранить фамилию Верховских, что она не пожалела немалых денег на взятки, чтобы представительница рода… простите, не слишком древнего, не слишком знатного и особо не отличившегося перед отечеством, получила право наследовать имя.

Тетушке или кому-то еще?

– Как только это всплывет, здесь отбоя не будет от желающих заполучить титул…

Я с надеждой посмотрела на Стрельцова. Скажи, ну скажи, что это не так и я зря испугалась!

– Этому не понадобится «всплывать», – очень серьезно ответил он. – Такого рода указы регистрируются в Сенате и публикуются в «Сенатских ведомостях». – Он улыбнулся краем рта. – На ваше счастье, большинство людей не читают столь скучные газеты. В уезде даже не сплетничали по этому поводу. Разве что Северский приезжал ко мне посоветоваться, можно ли дать делу обратный ход.

– Да? – вскинулась я.

Исправник молча покачал головой.

– Странно, вы не рады, что ваш род не прервется.

Я сложила бумагу и машинально разгладила ее дрожащими руками.

– Не рада? – Я подняла на него взгляд и не смогла сдержать нервный смех. – Чему мне радоваться? Моя родственница убита, меня подозревают в убийстве, а теперь еще оказывается, что… – Я замолчала, мучительно подбирая слова.

– Вы боитесь, что найдутся желающие воспользоваться вашим положением? – негромко спросил Стрельцов, наклоняясь ко мне через столешницу.

– А вы считаете, что я зря боюсь? Молодая девушка с правом передать дворянство и фамилию… С большим имением. Без родственников мужчин, да просто без старших родственников. Идеальная добыча! Как только слухи все же разойдутся, сюда слетятся все охотники за приданым из трех уездов, забыв и о долгах, и об испорченной репутации! А я…

Голос сорвался. Я зажмурилась, пытаясь удержать слезы.

Скрипнул стул, послышались шаги. Я открыла глаза. Стрельцов смотрел в сад, заложив руки за спину.

– Вас есть кому защитить, Глафира Андреевна, – произнес он наконец, не оборачиваясь.

– Правда? – Я пыталась сказать это с иронией, но вышло жалко.

Стрельцов резко повернулся, и лицо его было непривычно суровым.

– Пока я исправник в этом уезде, вам нечего бояться. Ни охотников за приданым, ни ночных татей.

Внутри словно развязался ледяной узел. Хотя умом я прекрасно понимала, что он не сможет охранять меня бесконечно, что-то в голосе исправника заставило поверить ему.

– Спасибо, – вздохнула я. – Я… очень вам благодарна.

– Не за что благодарить. Вы не заслуживаете ничего иного, – твердо ответил Стрельцов и вдруг, словно осознав сказанное, смутился. – То есть… я хотел сказать, что каждая барышня заслуживает защиты и… и правосудия.

Его шея над воротником мундира пошла красными пятнами, и мои щеки тоже запылали. Я прочистила горло, снова подняла документ.

– Говорите, князь Северский хотел его аннулировать?

– Да. Он помнил, что вы недееспособны, и опасался злоупотреблений со стороны вашей опекунши. Я успокоил его, напомнив, что как председатель дворянского совета он контролирует и дворянскую опеку и может в любой момент запретить ваше бракосочетание, пока вы недееспособны. – Он тоже прокашлялся, вернулся за стол. – К счастью, теперь вы сами себе хозяйка. Давайте продолжим.

Глава 24

Стрельцов протянул мне метрическое свидетельство – местный аналог свидетельства о рождении. Оказывается, Глафире исполнилось восемнадцать только неделю назад. Я погладила уже начавшую желтеть бумагу. Странным образом этот документ делал существование прежней Глаши реальным. Я хмыкнула – насколько же въелось в меня «без бумажки ты букашка». Но, похоже, это было верным и для здешнего мира, потому что документы ложились на стол один за другим – метрические выписки родителей и брата, свидетельства о смерти, подписанные незнакомыми врачами. «Скоропостижно скончалась вследствие нервического потрясения и сердечной слабости». Интересно, если бы Глаша не проснулась вчера утром, в ее свидетельстве о смерти было бы написано то же самое? Или сошлись бы на том, что она угорела? И отчего все же умерла несчастная девочка?

– Я не намеревался расстраивать вас, но, если вы хотите полностью представлять свое положение, это необходимо, – негромко сказал Стрельцов. – Особенно с учетом ваших… пробелов в памяти.

– Знаю. И вам совершенно не за что оправдываться.

Я собрала документы – старые и свежие, зафиксировавшие смерть тетки, мою дееспособность. А вот и что-то новенькое. Распоряжение дворянской опеки, подтверждающее мое право управлять имением, но ограничивающее возможность продажи недвижимости. Документ был подписан председателем дворянского совета Северским, число стояло вчерашнее. Я подняла изумленный взгляд на исправника.

– Когда он успел, и откуда это у вас?

– Передал еще вчера, когда я заезжал за доктором для Вареньки. Как сказал князь – пока у него есть время этим заняться. Однако он попросил не отдавать документ вам, пока он сам не приедет и не удостоверится в вашей дееспособности.

– И вы молчали⁈

Он виновато вздохнул.

– Глафира Андреевна, вчера творилось столько всего, что я и собственное имя едва не забыл. Да и что бы изменилось, если бы вы узнали, что сегодня князь собирается нанести вам визит, чтобы освидетельствовать? Только зря изнервничались бы.

– Или подготовилась бы как следует, – буркнула я. – Это все? Или вы прячете в рукаве еще парочку сюрпризов?

– Когда мы с вами закончим с разбором вашего имущества, я оставлю вам охранительное свидетельство, означающее, что собственность передана вам во временное управление.

– Временное?

– Вы отправите прошение в губернский суд, чтобы он выдал вам вводный лист, подтверждающий ваши права на владение имением. На самом деле это следовало сделать еще после смерти ваших родителей. Возможно, Агриппина Тимофеевна не занялась этим из-за вашей недееспособности.

Или из-за каких-то своих соображений, о которых ее уже не спросить, а жаль.

– Получается, я могу оспорить решения, принятые тетушкой, потому что официально не вступила в наследство?

– Можете. Однако я бы не советовал вам торопиться.

Я вопросительно посмотрела на него, и исправник добавил:

– Без подтверждения ваших прав на имение Агриппина Тимофеевна не могла продавать земли. Но могла сдавать их в аренду, брать и давать займы от вашего имени. Вы имеете право оспорить сделки, которые явно идут вразрез с вашими интересами, но это будет долго и дорого. Семьи поколениями судятся из-за пары десятин земли. К тому же для начала придется доказать однозначные злоупотребления, и это будет непросто.

Что здесь вообще просто? Я-то думала, что знакома с бюрократией во всех ее проявлениях, но, кажется, здорово ошибалась.

– Бумаги в ужасном беспорядке, впрочем, сами увидите. И перед тем, как что-то оспаривать, нужно все-таки получить у суда вводный лист. Это тоже время.

– Сколько?

– От пары месяцев до… – Исправник покачал головой. – Суды бывают очень неторопливы.

– Если нужно прошение, значит, могут и отказать?

– В вашем случае претендентам на наследство мужского пола взяться неоткуда. Еще убитому не может наследовать его убийца – но имущество принадлежало вам, а не тетушке…

Он осекся, и это лучше любых слов сказало, что исправник по-прежнему не исключил меня из списка подозреваемых.

– Агафья успела рассказать вам о скандале из-за сватовства? – прямо спросила я и тут же пожалела об этом. Взгляд Стрельцова стал острым.

– Вы утверждали, будто ничего не помните.

– Я и сейчас это утверждаю.

Как бы мне выкрутиться? Признаваться в сне-не-сне не хотелось, выдавать генеральшу тоже. Стрельцов догадался сам.

– Марья Алексеевна. – Он вздохнул. – При всех достоинствах этой дамы, ей следовало бы понимать, какими сведениями делиться не стоит.

– Агафья так громко жаловалась вам на мою неблагодарность, что весь дом слышал.

– В самом деле… Позвольте личный вопрос. Почему вы протестовали? Замужество – конечно, если бы дворянская опека не запретила – позволило бы вам отчасти восстановить свою репутацию.

– Возможно, потому, что я уже сходила замуж и мне там не понравилось, – пожала плечами я. – Я действительно не помню, но, судя по тому, что я впервые за все время осмелилась возражать тетушке, мне эта затея оказалась очень не по душе.

– Простите. Вы понимаете, что я интересуюсь не из праздного любопытства.

– Понимаю.

– Итак, что касается вашего имущества, – с деланым энтузиазмом сказал исправник, разворачивая передо мной карту. – Вот план вашего имения по результатам генерального межевания. А вот межевая книга.

Поверх карты легла амбарная книга в кожаной обложке. Я заглянула внутрь – в глазах зарябило от убористого почерка.

– Здесь описание ваших угодий и их качества. Пахотная земля, луга, лес, в том числе строевой. Огороды, выгоны и дороги.

Поняв, что сквозь почерк составителя я не продерусь, я отложила межевую книгу и вгляделась в карту. Ни сетки, ни масштаба, ни легенды. Впрочем… Вот это – дом и надворные постройки, вот парк и пруд в нем, а вот луг, рядом с которым стоит пасека. Эти маленькие прямоугольники рядом с усадьбой, подписанные «Воробьево», – деревня, а вон там, на краю карты – Чернушки. С одной стороны вдоль границы вилась река – должно быть, за ней соседний уезд, про который говорил Стрельцов.

Я попыталась все это представить – но вместо радости обладания плечи передернуло ознобом. Что станет с этой землей и с людьми, живущими на ней, теперь будет зависеть от моих решений.

– У вас богатое имение, – сказал исправник.

Я перевела глаза на трещину в потолке, явно демонстрирующую «богатство».

Стрельцов проследил за моим взглядом.

– Многие очень богатые люди не ремонтируют дома, пока те не развалятся окончательно, из суеверия.

– Не уверена, что это мой случай.

Он кивнул. Достал из мешка кипу бумаг.

– Это приходно-расходные книги приказчика и экономки. Как я уже сказал, я не успел просмотреть все. Давайте разбираться вместе.

Почему он не успел, стало ясно, когда Стрельцов начал выкладывать документы на стол.

– Это не бухгалтерия, это армагеддон в борделе! – вырвалось у меня. – Да пьяный дворник журнал учета метел приличней ведет!

Стрельцов поперхнулся.

– Глафира Андреевна! – Он потряс головой, будто пытался вытряхнуть из памяти мои слова. – Будучи совершенно согласен с вами по сути высказывания, не могу согласиться с его формой.

Голос его прозвучал небрежно, но взгляд оставался слегка ошалевшим. А может, и не слегка.

– Если вы найдете более приличествующее барышне описание вот этого, – я указала на ворох документов, – буду вам очень признательна. Потому что у меня нет других слов.

Обгорелые, пропахшие дымом бумаги мешались с покоробившимися от влаги, хоть и просушенными. Записи экономки, пусть и не тронутые пожаром и потопом, выглядели не лучше – разрозненные листы, которые она не потрудилась сшить, корявый почерк, тут и там то жирные пятна, то кляксы чернил.

Стрельцов глубоко вздохнул.

– Я бы сказал, что эти документы демонстрируют вопиющее небрежение делами и неудавшуюся попытку то ли отвлечь внимание, то ли уничтожить нечто, не предназначенное для посторонних глаз. – Он вдруг широко улыбнулся. – Хотя должен заметить, что ваша формулировка при всей ее неизящности отличается редкой выразительностью.

Щеки зарделись. Чтобы сменить тему, я приподняла двумя пальцами лист, на котором не то ели борщ, не то пытались кого-то убить.

– Если тетушка допускала, чтобы дела велись в таком виде, убийца явно не Савелий и не экономка, – не удержалась я. – При таком, с позволения сказать, учете можно воровать, пока от дома не останутся одни стены.

Зато я снова становлюсь главной подозреваемой. Обнаружила, в каком состоянии дела, психанула да и двинула тетушку по голове первым, что под рукой оказалось. А почему под рукой оказался топор, а обсуждение дел началось, когда старушка уже приготовилась ко сну, – ну так когда всплыл бардак в делах, тогда и началось.

Я взяла со стола еще один листок.

– Куплен цыбик лучшего хатайского чая у купца Потемкина, заплачено 525 отрубов. Вышло 57 фунтов чая, пришелся фунт по 9 отрубов 23 змейки. Один фунт рассыпан, собранный с пола с сором отдан дворнику. Остальное убрано в комод под замок.

Я подняла взгляд на Стрельцова, пытаясь переварить прочитанное. Пятьсот двадцать пять отрубов! Генеральша говорила, что на шестьсот я смогу безбедно прожить год. Неужели чай настолько дорогой?

– Воля ваша, но то, что было в комоде, походит на лучший хатайский чай не больше, чем я на крокодила.

Стрельцов подавил улыбку.

– Смею заверить, что вы совершенно не похожи на крокодила. – Он вынул из моей руки листок. – Судя по дате, покупка совершена два года назад.

Я наконец пересчитала фунты в нормальные единицы. Выходило, что в цыбике было около двадцати трех килограммов чая.

– Даже если все в доме, включая Герасима, гоняли чаи с утра до ночи, должно бы еще остаться. А если там была та гадость – то осталось бы почти все.

– Возможно, ваша тетушка решила, что хатайский чай стал не такой, как во времена ее молодости, – со стариками это часто водится, и продолжала его пить. – Стрельцов пожал плечами. – Однако я не знаю купца Потемкина.

– Может быть, она решила сэкономить? Поэтому не взяла у Кошкина?

– Нет, это далеко не самая низкая цена на чай. Не чересчур высокая, но и на экономию не списать.

– Значит, либо купец продал подделку, либо экономка обманывала тетушку.

– Либо и то, и другое. Вот, посмотрите. Куплен пуд коровьего масла за шестнадцать отрубов. Или вот, сальные свечи по восемнадцать отрубов за пуд. Это цены в городских лавках. В деревне все дешевле минимум на четверть, а то и вдвое.

– Я вообще не могу взять в толк, почему это нужно было покупать, – призналась я.

Я успела пожить в деревне достаточно, чтобы помнить – там до сих пор во многом натуральное хозяйство, а в эту эпоху и подавно.

– Получить молоко, масло и сало можно и от собственного скота, однако во дворе только куры и лошаденка.

Стрельцов развел руками.

– Я надеялся, вы ответите мне на этот вопрос.

– Я не помню.

Он кивнул, и по выражению лица было не понять, сочувствует ли мне исправник или осуждает. Я вздохнула и потерла лоб. От цифр рябило в глазах и начинала болеть голова.

– «Пала корова от неизвестной скотьей хвори. Во избежание дальнейших убытков проданы прочие коровы и две телки за восемьдесят отрубов. Скотница уволена за небрежение и ради экономии средств».

Вот и ответ, почему молоко и масло покупалось.

– Все же сколько это – «прочие коровы»?

Я пролистала обгорелые листы, но так и не нашла. Зато нашла «Списаны недоимки жителям села Чернушки из-за града, побившего рожь на пяти десятинах». Или вот еще…

– «На поле пшеницы за сосновым оврагом обнаружен закрут, – вслух прочитала я. – Послан Фомка к отцу Василию, однако тот отбыл в город к благочинному, а после убыл в Осинково к умирающему. Пока ждали священника, прошли дожди…»

Я недоуменно посмотрела на исправника.

– Крестьяне верят, что закрут или залом – узел на пуке колосьев – завязывают колдуны, чтобы свести с кого-то порчу. Любой, кто коснется его или пройдет мимо, примет эту порчу на себя. Поэтому срезать залом обязательно зовут священника с молитвой.

– Но это же бред!

Стрельцов пожал плечами, будто говорил: мы с вами это понимаем, однако что поделать.

– «…прошли дожди три дня кряду, отчего пшеница полегла и почернела. По сбору урожая недобрано пять четвертей пшеницы до ожидаемых двенадцати с десятины». «Из-за протечки крыши в амбаре испорчено пять пудов муки». Да это не имение, а тридцать три несчастья!

– Которые очень трудно проверить задним числом. Скот уже продан неизвестно кому, пшеница уже сгнила, мука выброшена. Якобы выброшена. – Он вздохнул. – Глафира Андреевна, я очень вам сочувствую, но нельзя же до такой степени не интересоваться собственными делами!

Наверное, он прав. И все же у меня не поворачивался язык обвинять девочку, не справившуюся с горем. А вот с ее теткой я бы поговорила. Как и с приказчиком и с экономкой. Но ни до кого из них сейчас не дотянуться – по разным причинам, и это только усилило раздражение.

– А вам не приходило в голову, что иногда просто нет сил? – огрызнулась я. – Что только осознание греха удерживает от… От того, чтобы перестать непонятно зачем коптить небо – но думать, видеть, жить просто невыносимо, и остается только…

Я махнула рукой. Попыталась встать из-за стола – слишком резко, голова закружилась, я пошатнулась.

Стрельцов подхватил меня под локоть.

– Иногда жить – слишком больно, – негромко сказал он. – Когда начинаешь думать – а стоило ли бороться, если одно испытание сменяется другим и кажется, будто этому не будет конца.

Почему-то мне стало стыдно. Да, я разозлилась не за себя – за Глашу, но все же этот человек тоже пережил такое, чего никому не пожелаешь.

– Меня удержала мысль, что Господь ничего не делает зря и, значит, моя жизнь еще зачем-то нужна ему. Как и ваша. – Он улыбнулся и добавил совсем другим тоном: – Возможно, для того, чтобы мы вместе разобрались в этом, как вы изволили выразиться, «армагеддоне в борделе».

– Это действительно станет эпическим подвигом. – Я была ему благодарна за легкость, с которой он сгладил неловкость внезапного откровения. – Но я надеюсь, что у Господа на уме не только это.

Я встретилась с ним взглядом. В груди потеплело, а сердце отчего-то понеслось вскачь. Нельзя же так, я же взрослая женщина, а не шестнадцатилетка! Раздражение на себя только добавило румянца на щеки, я торопливо опустила глаза. Стрельцов выпустил мой локоть, прокашлявшись. Сделал вид, будто снова заинтересовался документами, однако пальцы его зависли над столом, выдавая, что мысли его тоже где-то не здесь.