Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 176 (всего у книги 249 страниц)

Интересно, хватит ли медвежьих лап на всех? Или мне срочно придется придумывать причину, по которой я не желаю вкушать мясо?

Извинившись перед гостями, я метнулась в кухню. Стрельцов подскочил при моем появлении, а я совершенно некстати подумала, что хоть мундир ему и идет, но без него…

– Хватит! – выпалила я.

– Прошу прощения?

Я опомнилась.

– Ох, это я не вам. В смысле…

– Что-то случилось?

– Да… Нет… – Я вздохнула. – Простите. Голова кругом идет. Приехали священник и доктор.

– Хорошо. – Он заметно расслабился.

– Чего тут хорошего? – возмутилась я. – В смысле, хорошо, что они приехали, согласна, но хватит ли лап на всех?

– Вы появились так неожиданно и выглядите такой взволнованной, что я испугался, – пояснил Стрельцов, придвигаясь ко мне.

Ну уж нет, пятиться я не стану! Я на своей кухне, в конце концов!

– Вы? Испугались? – хмыкнула я.

– Да. Испугался, что опять произошло что-то серьезное. А оказывается, вы просто переживаете за ужин. – Он улыбнулся. – Ну вы-то не откажетесь от своего кусочка?

– Придется, если гости…

– Не стоит лишать себя… – Он понизил голос. – … такого удовольствия. Хотя, должен отметить, у некоторых ваших гостей отменный аппетит. Куда больше, чем на одну лапу.

Почему мне начинает казаться, будто сейчас мы не о медвежатине?

– Придется удовольствоваться тем, что подадут на стол, – пожала плечами я.

– А как же долг хорошей хозяйки? Медвежатина – ценный трофей, но в вашем доме водится куда более опасная… и изысканная дичь.

– Не понимаю, о чем вы, – сухо произнесла я.

– В самом деле? – Он навис надо мной. – А мне казалось, что в этом доме началась увлекательная охота. Вот только,– его голос стал едва слышен, – уже трудно разобрать, кто охотник, а кто добыча. Кто первый поймет, что попался?

Я распрямила плечи, глядя ему в лицо:

– Вам мало медвежьей шкуры, Кирилл Аркадьевич? Хотите прибавить к списку своих трофеев еще один?

– Медвежья шкура – ваш трофей, раз уж он добыт на вашей земле, – так же негромко ответил он. – Можете бросить ее к камину или повесить на стену, мне все равно. Трофеи – для тех, кто любит мертвые вещи. Я предпочитаю сокровища… более эфемерные. Которые берегут. К которым возвращаются снова и снова…

Он помолчал, вглядываясь в мое пылающее лицо.

– И которые могут погубить своего обладателя.

Слова закончились. Просто закончились, и все. Потому что не осталось в его голосе ни игривости, ни двусмысленности, только горечь.

– Кирилл Аркадьевич, – выдохнула я.

– Но каждый уверен, что оно того стоит. – Он отступил на шаг и улыбнулся краем рта. – Я не привык бегать от опасности. Иногда цена не важна.

Он провел ладонью по лицу, словно стирая с него всякое выражение.

– А что касается медвежьих лап… их разрезают вдоль между косточками. Так что хватит на всех.

– Спасибо. – Я ухватилась за эту фразу, будто утопающий за соломинку. – Тогда я пойду, позову всех к столу. И отнесу ужин Марье Алексеевне.

– Это может сделать прислуга. Но хозяйку дома не заменит никто. Окажите нам честь – возглавьте стол, как подобает.

Он легко поклонился, словно мы были на официальном приеме, а не посреди кухни после разговора, от которого у меня до сих пор кружилась голова.

– Кирилл Аркадьевич…

– Глафира Андреевна, – перебил он, и сейчас в его интонациях не было ни тени той интимности, что слышалась минуту назад. – Гости ждут. А долг гостеприимства священен.

С этими словами он отступил в сторону, пропуская меня к двери. Но когда я проходила мимо, он негромко добавил:

– Помните: хозяйка задает тон всему дому. И всему, что в нем происходит.

5

«Беседа должна быть легкой, познавательной и приятной для всех участников», – твердила я мысленно, разливая уху из фарфоровой супницы. Правда, мои совершенно отупевшие от сегодняшних событий мозги категорически отказывались придумывать познавательные и приятные для всех участников темы. На мое счастье, Варенька впитала искусство легкой беседы с молоком матери, так что гости не скучали. Даже землемер, явно чувствующий себя неловко за столом с графом.

Я думала, Стрельцов сегодня уже ничем не сможет меня удивить, но он болтал за столом не меньше Вареньки. Еще и ударился в воспоминания, от Марьи Алексеевны заразился, что ли. Впрочем, какая мне разница: пока они болтают, мне можно отдохнуть от обязанностей хозяйки, «которая задает тон всему дому», чтоб его.

– Надо сказать, украденной полковой кассой этот шельмец, несмотря на свои семнадцать лет, распорядился отменно. Сделал подложные документы, заказал мундир с золотым шитьем и явился в Скалистый край. Заявил, что он направлен самой императрицей. Якобы та собралась заключать военный союз с Данелагом и в знак дружбы намеревается послать туда отряд горцев, чтобы те сражались в Агре за интересы данелагской короны.

– Горцев? – расхохотался доктор. – Тех самых горцев, которые не признают власть императрицы и грабят окрестные селения? На помощь Данелагу? Хотел бы я на это посмотреть!

– Якобы им привычно воевать среди скал и в лютой жаре, – улыбнулся Стрельцов. – А сам Всеславлев должен был нанять этот отряд.

Отец Василий покачал головой.

– Не может быть, чтобы ему поверили!

Исправник пожал плечами.

– Поверили. Может, кто-то и усомнился поначалу, но у этого прощелыги на всех окрестных почтовых станциях были сообщники, которые перехватывали депеши в Ильин-град. Он сам и ответы писал, подтверждая собственные полномочия.

– В семнадцать лет – и такая предусмотрительность? – удивилась я.

– В семнадцать, – подтвердил Стрельцов. – А хитрости, как у седого интригана. Похоже, некоторые рождаются с особыми талантами, например, вызывать доверие к себе. Вице-губернатор выдал ему десять тысяч рублей на расходы. Безо всякого приказа и расписок, заметьте.

– Кир, ну правда, скажи, что ты преувеличиваешь! – не выдержала Варенька.

– Хотел бы, но не могу. Все так и было. Всеславлев мог бы убраться из Скалистого края с приличной суммой, выправить себе документы и жить припеваючи, если бы сумел вовремя остановиться. Но этого дара ему, видимо, не досталось. Когда обман вскрылся, он заявил, будто намеревался спасти отечество.

Варенька возмутилась:

– Обманом, подлогом и воровством? Или у него не хватило фантазии придумать, что он собирался бы делать дальше?

Стрельцов развел руками.

– Не знаю. Я на допросе не присутствовал. Но приятель, который его вел, говорил, что этот проходимец блистал бы на сцене императорского театра. Немало трудов пришлось положить просто для того, чтобы выяснить его настоящую личность. На каждом допросе Всеславлев менял имена и выражения лица, даже голос, говорят, менялся.

– Неужели такое возможно? – ахнула Варенька.

– Удивительный человек, хоть и преступник. Тот мой приятель не склонен к странным фантазиям. Но признался, что этот жулик так хорошо лицедействовал, что его посещала идея призвать батюшку отчитывать бесноватого.

– Он был одержимым? Какие ужасы ты рассказываешь!

– Люди и без помощи нечистых могут быть очень изобретательны во зле, – задумчиво произнес отец Василий. – Будто испорченные дети, которые, вырвавшись из-под родительского присмотра, пускаются во все тяжкие. Думаю, Кирилл Аркадьевич со мной согласится.

– Увы. – Исправник кивнул. – Моя должность быстро избавляет от иллюзий в отношении рода человеческого. Взять хоть ограбления купцов несколько лет назад.

– В соседнем уезде? – оживился Иван Михайлович.

– Да, на границе с нашим. Душегубец кидал гранаты под ноги лошадям, а потом добивал раненых и обирал обоз.

– Ужас! – воскликнула Варенька.

– Его нашли? – полюбопытствовала я.

– Свидетелей он не оставлял.

– По товарам. Вряд ли кто-то стал бы убивать ради мешка муки.

Стрельцов смерил меня нечитаемым взглядом.

– Шелка, чай, пряности, женьшень… Сорви печать таможни – и товар становится неузнаваем. В Белокамне чай пьют десятками пудов. А спрос на шелк в Ильин-граде? Не будут же модницы весь сезон щеголять в одном платье?

– Это просто неприлично – появляться в одном и том же платье на двух балах подряд, – прощебетала Варенька.

– Наверняка злоумышленник сбывал товары не сам, а через посредника, но отыскать его не удалось, – закончил Стрельцов.

– Не может ли быть… – начала Варенька.

Я наступила ей на ногу под столом, поняв, что она хотела спросить.

Не мог ли Савелий быть тем грабителем? И тогда чай в моем омшанике не просто контрабандный, но и полит кровью? Хотя нет, Стрельцов говорил о купеческих обозах и печатях таможни.

Интересно, насколько легко здесь раздобыть гранаты?

Может, мне прикупить себе пару пушек – отгонять женихов? И начать с внезапно разболтавшегося о служебных делах исправника? То клещами из него ни слова не вытянешь о расследовании, а то заливается соловьем!

– Не может ли такое злодейство совершить одержимый бесом? – выручил Стрельцов кузину. – Кто знает?

Голос его звучал задумчиво и мягко, контрастируя с острым внимательным взглядом.

– Отец Василий, а часто ли вам приходилось встречать одержимых?

– Ни разу, – покачал головой священник.

– За все время службы?

– Да, за все полтора десятка лет. Были те, кого приводили как бесноватых. Но ни одного настоящего. Все оказались по части Ивана Михайловича и его коллег.

– Душевнобольные? – полюбопытствовала Варенька.

Священник кивнул.

Стеша забрала опустевшие тарелки и внесла блюдо с медвежатиной. Не знай я, что это за продолговатые брусочки в панировке, ни за что бы не догадалась.

– Изумительно, – не удержалась я от комплимента. – И совершенно нет этого привкуса дичины.

– Кир, ты должен поделиться рецептом! – сказала Варенька.

Стрельцов улыбнулся.

– Предпочту оставить его при себе.

Переждав поток восхвалений, исправник решил вернуться к прерванному разговору.

– В самом деле, отец Василий? Ни одного одержимого, только душевнобольные?

– Как я уже сказал, человеческий разум и без подсказок потусторонних сил на редкость изобретателен, на радость нечистому. Хотя, признаюсь, жутко видеть, как человек покрывается волдырями после того, как на него плеснули водой.

– Святой водой? – ахнула Варенька.

– Обычной, колодезной. Но я сказал, будто это святая вода. И она обожгла. Согласитесь, таким мелким обманом нечисть не провести.

– Иван Михайлович, как такое возможно? – Графиня переключилась на доктора.

– Хотел бы я знать, – вздохнул доктор. – Многое было бы куда проще. К сожалению, медицина еще очень далека от того, чтобы полностью понять, как устроен человек и каковы его возможности.

– При такой обширной практике, как у вас, вы наверняка встречали немало странного, – сказал Стрельцов.

– Конечно. Но большинство этих историй о болезнях души и тела – неподходящая тема для застольной беседы в кругу барышень.

– Расскажите! – воскликнула Варенька.

Стрельцов смерил ее осуждающим взглядом, но вслух одергивать не стал. Варенька сделала вид, будто не заметила, и уставилась на доктора глазами несчастного котика. Иван Михайлович сдался:

– Была в моей практике хрупкая барышня, которая уверовала, будто за ней явился возлюбленный на небесном корабле. Она собиралась выйти к нему в окно третьего этажа. Ее отец и трое взрослых братьев не могли оттащить ее от окна – к счастью, пока они боролись, успели прибежать дворник и кучер.

Он покачал головой.

– Удивительно, на что порой бывает способен человек.

– В самом деле, – кивнул Стрельцов. – Жаль, что нам неизвестно, отчего случаются душевные болезни. Или внезапные выздоровления.

Я поперхнулась медвежатиной. Твою ж!.. За поцелуйчиками и неприличными предложениями я совершенно забыла, по какому поводу исправник здесь. Зато он не забыл.

– Глафира Андреевна? – Исправник налил кваса мне в стакан. – Выпейте. Это поможет.

– Прошу прощения. – Я натянула на лицо улыбку.

Выплеснуть бы этот квас ему на голову с воплем «ты на что намекаешь, гад!». Впрочем, он не намекает. Он говорит прямо, как всегда.

Интересно, только ли в убийстве старухи он меня подозревает или еще что собирается инкриминировать? Контрабандный чай, например?

Иван Михайлович всплеснул руками.

– Как я бестактен! Глафира Андреевна, простите старого дурня! И ни в коем случае не принимайте…

– Что вы, Иван Михайлович! За что же мне обижаться на вас? – Я покосилась на исправника, сидевшего с невинным видом. – Из песни слов не выкинешь. Я действительно болела, правда, причина была вполне очевидна. Как сказал отец Василий, зло довольно изобретательно и без подсказок потусторонних сил. К счастью, сейчас я здорова. Не могу назвать это иначе как чудом, дарованным мне Господом, но я не собираюсь пренебрегать этим чудом и постараюсь сделать все, чтобы оно произошло не напрасно.

Сущая правда, между прочим.

– И, конечно, Кирилл Аркадьевич, находясь здесь по долгу службы, имеет право быть бестактным, – продолжала я.

Стрельцов покаянно склонил голову:

– Прошу прощения, Глафира Андреевна. Иногда я в самом деле веду себя как сущий солдафон.

Так я и поверила, что он не уследил за языком! Вопрос только – с какой целью?

– Не расстраивайся, Глаша, – прощебетала Варенька. – На самом деле я очень рада, что ты здорова! Что бы мы все без тебя делали!

Как же я устала от намеков различной толщины и разговоров с двойным, а то и тройным дном! Я посмотрела исправнику в глаза.

– Вы не успели спросить Ивана Михайловича, возможно ли изобразить душевную болезнь. Думаю, я смогу ответить вместо него. Возможно. Даже сломанную кость не всегда можно определить сразу, что уж говорить о сломанном разуме? Только Господу ведомо, что в душе у человека, а люди, пусть даже врачи, вынуждены делать выводы из того, что видят. Или из того, что им показывают.

Стрельцов снова едва заметно склонил голову.

– Вы совершенно правы, Глафира Андреевна. Умный человек не выворачивает душу всем подряд, а показывает лишь то, что хочет показать. Но тем интересней все же увидеть его настоящим.

Ах, так? Сам напросился!

– В самом деле. Не каждый позволит застать себя без мундира… – я скопировала его полуулыбку, – в который почти все из нас запаковывают свою душу. Наверное, только священникам часто доводится видеть обнаженные человеческие души. Что скажете, отец Василий? – повернулась я к священнику.

Стрельцов стиснул черенок вилки, но перебивать священника не мог. Неприлично. В кои-то веки приличия играют на моей стороне!

– Не так часто, как вы думаете, Глафира Андреевна, – задумчиво произнес отец Василий. – Большинство людей лгут себе даже охотнее, чем другим, и не осмеливаются быть собой даже перед лицом Господа нашего. Пожалуй, тут снова к Ивану Михайловичу. Говорят, страдания очищают, а кому, как не доктору, знать о страданиях?

Глаза Вареньки начали стекленеть – похоже, оборот, который приняла беседа, стал ей скучен.

– Я бы не сказал, что страдания очищают, – медленно проговорил доктор. – Они обнажают душу. А души, как и тела, бывают разными. Иные прекрасны, иные – в шрамах…

Я не удержалась – глянула на Стрельцова. На скулах исправника заиграл румянец.

– … а некоторые просто уродливы, – закончил доктор.

– Мне кажется, иные шрамы могут быть интересней гладкой, но безликой красоты, – не удержалась я. – Шрамы, которые мы носим на теле и душе, – свидетельство того, что мы оказались сильнее того, что пыталось нас убить. Возможно, это что-то искалечило нас непоправимо, но все же – мы оказались сильнее. Потому что мы живы. И будем жить.

Господи, что я несу! Еще немного – и начну проповедовать современную психологию! «Посттравматический рост», «жизнестойкость»…

Но было что-то во внимательном взгляде Стрельцова. Что-то, что заставило меня продолжить.

– У человека всегда есть выбор, даже когда кажется, что его нет. Озлобиться или остаться человеком, оглядываться назад, оплакивая прошлое, или, отдав ему должное, идти вперед.

– Как хорошо ты говоришь, Глаша! – воскликнула Варенька.

– Возможно, вы правы, Глафира Андреевна, – ответил вместо доктора отец Василий. – Иных шрамы действительно украшают. Хотя мне как священнику не подобает судить о внешней красоте, лишь о душевной. Но трудно не заметить, что некоторые в старости становятся красивее, чем в юности.

– Разве это возможно? Чтобы старость не уродовала?

Варенька смотрела не на священника, на меня. Как и все собравшиеся за столом. Отмолчаться не получится – и кто тянул меня за язык, спрашивается?

– Да, для тех, кто умеет смотреть и умеет думать, – кивнула я. – Узор морщин, который создается привычным выражением лица. Мудрость прожитых лет – если человек сумел извлечь из них уроки. Да посмотрите хоть на Марью Алексеевну – разве она не красавица, несмотря на возраст?

Графиня заколебалась – она успела привязаться к Марье Алексеевне, как и я, и не хотела за глаза говорить о ней плохо, но и признать ее красавицей тоже не была готова.

– Марья Алексеевна – удивительная дама, – сказал Стрельцов, в упор глядя на меня. – И я предлагаю выпить за удивительных дам и прекрасных барышень, без которых наша жизнь была бы слишком пресной.

Я опустила ресницы, в который раз за день проклиная краснеющие щеки. К счастью, гостям стало не до меня: мужчины подхватили тост, Варенька снова защебетала о прелестях деревенской жизни, и разговор перетек в безопасное русло.

Вот только я то и дело ловила на себе слишком внимательный взгляд исправника. Это раздражало, так что я буквально вылетела из-за стола, едва успев допить чай.

– Полагаю, покойник может подождать, – сказал доктор. – С вашего позволения, сначала я осмотрю Марью Алексеевну.

Разумеется, спорить никто не стал. Нелидов, извинившись, ушел к себе работать, землемер, весь ужин просидевший молчком, вернулся в отведенный ему флигель. Остальные перебрались в гостиную.

Я совершенно не изящно плюхнулась на диван – вроде бы весь день то в повозке, то в гостиных, а устала так, что короткой передышки за ужином явно не хватило.

Да и была ли передышка? Расслабиться-то за столом не получилось. И сейчас вряд ли получится, по крайней мере пока Стрельцов крутится рядом, а я не могу послать его и запереться у себя.

Варенька села рядом со мной – легко и грациозно. Взяла меня под руку, с вызовом глядя на кузена – будто собиралась прямо сейчас защищать меня от его возможных нападок. Я улыбнулась ей, на душе потеплело. Отец Василий опустился в кресло, Стрельцов занял второе, и, глядя, как он двигается – с идеально прямой спиной, как всегда – я бы ни за что не поверила, что этот человек весь день провел в седле. Железный он, что ли?

– Глафира Андреевна, мне искренне жаль, что в ваш дом снова пришла беда, – сказал священник.

– Спасибо, отче.

Очень не хотелось вставать с дивана, но уж слишком мне не понравились вопросы Стрельцова об одержимых и бесах. Разумные вопросы, если начистоту. Но ответить на них следовало как можно быстрее. Поэтому я склонилась перед священником, сложив руки на груди.

– Благословите.

– Господь благословит. – Он опустил ладонь мне на затылок. Добавил: – Помни, что Господь не посылает нам испытаний больше, чем мы в силах выдержать. И что любимых своих чад он испытывает с особой строгостью.

6

Я снова поклонилась ему.

– Буду утешать себя этим, если случится еще один денек, подобный сегодняшнему.

– Глаша, сплюнь трижды через левое плечо, чтобы ничего подобного больше не произошло! – воскликнула Варенька. – Конечно, все обошлось, но… – Она поежилась, будто только сейчас по-настоящему осознала, как близко к смерти была.

Я обняла ее, и она благодарно обняла меня в ответ.

– И мы с тобой завтра же сходим в храм и поставим свечки за чудесное спасение и за избавление от новых неприятностей, – сказала Варенька, выпрямившись.

– Обязательно, – кивнула я.

Вряд ли это поможет, конечно, по крайней мере пока некоторые неприятности продолжают болтаться в моем доме. И ведь не выгонишь его! Чтоб тому гаду, который бабку убил, икалось как следует! Нет, чтоб ему всю жизнь с этим счастьем, исправником, общаться!

– Я бы не стал на твоем месте молиться о невозможном, – улыбнулся Стрельцов. – Некоторые люди всегда оказываются в центре бури. То ли Господь в самом деле испытывает их с особой строгостью… то ли они сами создают водоворот событий. В любом случае это признак яркой натуры.

Да заткнешься ты, наконец?

– Как мило, что вы находите во мне яркость, – не удержалась я. – А мне казалось, что вам по душе более приглушенные тона.

– Приглушенные тона хороши в пейзажах пастелью. В жизни я предпочитаю яркие краски. Впрочем, и яркость бывает разная. И закат, и пожар могут похвастаться яркими цветами, но один умиротворяет душу, второй – смертельно опасен. – Он повернулся к священнику. – Кстати, о душах. Точнее, о свежепреставившихся. Отец Василий, вам не впервой хранить чужие тайны, но все же я надеюсь, что вы простите, если, рассказывая вам, откуда взялся покойник, я умолчу о некоторых вещах.

– Разумеется, Кирилл Аркадьевич. У каждого дела свои секреты.

– Благодарю.

Он начал рассказывать, и снова я удивилась, как он умудряется, вроде бы ничего не скрывая, подать ситуацию так, будто не произошло ничего особенного. Подумаешь – чуть всех не перебили. Живы же, так чего трагедию на ровном месте создавать! А о собственной роли в этой истории и вовсе можно не упоминать, даром что собирался героически погибнуть.

Воспоминание об этом чуть пригасило раздражение. Мне нужно быть благодарной, а не злиться. Но не злиться не получалось.

Так же, как у самого Стрельцова не получилось обмануть священника показной легкостью тона. Услышав про гранату, он осенил себя священным знамением.

– Варвара Николаевна права, вам всем следует поблагодарить Господа за чудесное спасение.

– И за то, что она оказалась в погребе. Единственная с водным даром среди всех нас – и этот дар и ее находчивость нас спасли, – кивнул Стрельцов.

Варенька зарделась.

– Я просто очень испугалась…

– Но ты не паниковала, а действовала, – возразил он. – И действовала правильно.

Он снова повернулся к священнику.

– Поднявшись наверх, мы обнаружили тело Савелия Кузьмина, бывшего управляющего Глафиры Андреевны. Подробности я описывать не буду, чтобы, когда мы с вами и доктором пойдем осматривать тело, вы могли сами сделать выводы.

– Простите, – не выдержала я. – Разве дело священника осматривать криминальный труп?

– Как ты сказала? – оживилась Варенька.

– Варвара, это слово для полицейского протокола, и я не советую включать его в свой лексикон, – сухо заметил Стрельцов.

Так, кажется, однажды я закончу как любопытная Варвара. И не та, которая все еще сидит рядом. Исправник не унимался:

– Странно, что это слово известно Глафире Андреевне… и неизвестно, что священник должен присутствовать при осмотре умерших при подозрительных обстоятельствах, чтобы засвидетельствовать смерть.

– Засвидетельствовать смерть и исполнить свой долг, позаботившись о душе покойного. Особенно если при жизни тот не отличался праведностью, – кивнул отец Василий. – Глафира Андреевна, вы позволите сегодня остаться в вашем доме и прочесть молитвы над покойным? Я постараюсь вас не стеснить. Только на эту ночь. Завтра вы позовете деревенских, как обычно.

– Конечно, – согласилась я. – И вы нисколько меня не стесните. Кирилл Аркадьевич, вы не возражаете, если тело пока побудет в комнате Савелия? Человек все же, какой бы ни был, не в сарай же его.

– Да, я обыскал комнату, в том числе с помощью магии, и ничего подозрительного не нашел. Можете распоряжаться ею как угодно.

Я кивнула. Священник снова заговорил:

– По дороге сюда я попросил деревенских мужиков прийти обмыть тело. Они во дворе.

– Что ж вы не сказали, я бы не стала держать людей на улице!

Отец Василий удивленно посмотрел на меня.

– Для них было бы странно, если бы их пригласили ждать в доме. Ваш дворник пока за ними присматривает, когда понадобятся, позовете. А гроб, полагаю, можно взять тот, что вы собирались пожертвовать церкви.

Я вздохнула.

– Спасибо, отче. Огромное вам спасибо: вы позаботились о том, о чем я напрочь забыла.

– Не за что, Глафира Андреевна. Я привычен к таким делам, а молодой барышне вроде вас немудрено растеряться. Надеюсь только, что для вас подобные заботы еще долго не станут обыденностью.

– Я тоже на это надеюсь, – вздохнула я.

Повисшее молчание прервал вернувшийся доктор.

– Могу сказать, что жизни Марьи Алексеевны ничего не угрожает. Я оставил ей обезболивающее. Пару недель ей придется провести в постели, а ваша задача, барышни, сделать так, чтобы она не скучала в это время. Иначе, с ее неугомонным характером…

– Я все слышу! – донеслось из-за двери. – И я не собираюсь примерно лежать и смотреть в потолок, когда в доме столько дел.

Генеральша возникла на пороге, облаченная в шаль. Похоже, она отдохнула и обезболивающее подействовало, потому что держалась она куда уверенней.

Варенька подскочила.

– Марья Алексеевна, будьте же благоразумны! Пойдемте, я помогу вам лечь и почитаю жития святых.

– А ты злопамятная, графинюшка, – фыркнула генеральша. – Это в твои года надо быть благоразумной, а в мои уже поздно. – Она махнула рукой. – Давай сюда жития, в самый раз сегодня уснуть. Но завтра я лежать не намерена!

Доктор вздохнул и покачал головой с видом «ну что с вами поделаешь!».

– Завтра будет завтра, а сегодня вам нужен покой. Позвольте, я помогу вам.

– Сама справлюсь, – отмахнулась генеральша. Варенька поспешила за ней, судя по всему, собираясь осчастливить житиями святых.

– Что ж, пойдемте, господа, – сказал Стрельцов, когда дверь за дамами закрылась.

Я поколебалась, но все же решила спросить:

– Кирилл Аркадьевич, вы говорили мне, что я могу заняться пчелами.

Он кивнул.

– Тогда я была бы очень благодарна, если бы вы подождали меня несколько минут.

Стрельцов приподнял бровь:

– Вы хотите понаблюдать за осмотром трупа? Для этого вам как хозяйке дома не нужен предлог.

– Меня совершенно не интересует труп, – пожала я плечами. – Расследование – ваша забота. Моя – пчелы. Велика вероятность, что они еще злы. Я не знаю, сколько будет действовать та магия, которой я успокоила семью. Поэтому я прошу вас дождаться меня. Возможно, придется успокаивать пчел снова. Возможно, второй раз это не получится, поэтому нам всем может пригодиться дымарь.

– Вы умеете успокаивать пчел магией? – изумился отец Василий.

– Я бы не назвала это «умею», – ответила я. – Сегодня я попыталась просто потому, что не было другого выхода, и у меня получилось. Но я не могу гарантировать, что получится второй раз. Как говорят ученые, гипотеза считается доказанной, только если она воспроизводима в эксперименте, а эксперимент пока был только один.

Иван Михайлович улыбнулся:

– Словечки Анастасии Павловны невероятно прилипчивы. Но я рад, что вы с ней нашли общий язык.

– Я тоже очень рада. Она чудесная.

Я вопросительно посмотрела на исправника, ожидая его ответа.

– Несколько минут, пока вы соберетесь, ничего не решат, – пожал плечами Стрельцов. – Я хотел избавить вас от неприятного зрелища, но как вам будет угодно. Вы по-прежнему остаетесь заинтересованным лицом, раз уж все это произошло на ваших землях. Полагаю, вам даже нужно понаблюдать за ходом осмотра. Это исключит любые… недоразумения по поводу того, что мы обнаружили. Или не обнаружили.

Я фыркнула:

– Кирилл Аркадьевич, я вас умоляю! Пока я уводила вашу кузину и помогала Марье Алексеевне, вы с Гришиным могли подкинуть или спрятать хоть… – Тьфу ты, чуть не сказала «атомную бомбу». – … хоть сокровища магараджи. Либо я доверяю вашей добросовестности, либо я ничего не могу поделать с возможными… недоразумениями.

Исправник хмыкнул, но, к моему счастью, спорить не стал.

Варенька выглянула из соседней комнаты.

– Глаша, ты идешь к пчелам? Возьми меня с собой, я помогу!

– Это может быть опасно, – сухо произнес Стрельцов.

Она опустила ресницы с видом паиньки.

– Я буду очень, очень осторожна.

Я мысленно хихикнула. Стрельцова, видимо, тоже не провело это показное смирение, потому что он в который раз хмыкнул и спросил:

– А как же мертвец?

Варенька побледнела, сглотнула. Стрельцов улыбнулся, однако улыбка померкла, когда его кузина вздернула подбородок:

– Отец Василий говорил, что успел привыкнуть к подобным вещам. Значит, и я смогу пусть не привыкнуть, но держать себя в руках.

– Неужели минутное любопытство того стоит?

– При чем здесь любопытство, когда Глаше нужна помощь! И вообще. Смерть, как и жизнь, всегда рядом, и всякое может случиться. Вдруг около меня не окажется кого-то старше и взрослее, способного помочь и поддержать? – Она осенила себя священным знамением. – Я, конечно, очень надеюсь, что Господь убережет меня от потерь в ближайшие годы, однако никто не вечен.

Стрельцов покачал головой, укоризненно глядя на меня. Отец Василий улыбнулся:

– Барышня права. Иногда мне кажется, что мы слишком уж оберегаем детей от превратностей жизни. И, столкнувшись со злом, они оказываются беззащитными перед ним. Глафира Андреевна, думаю, понимает это как никто. Прошу прощения, если обидел вас.

– Вы не обидели, – кивнула я. – И я согласна с вами. Впрочем, не так давно, – а кажется, целую жизнь назад, – мы говорили с графом об оранжерейных цветках.

Стрельцов отстроил свою фирменную морду кирпичом, которая должна была означать «я умываю руки».

– Хорошо, Варвара, поступай как знаешь, но имей в виду – если что, я не смогу тебя защитить.

– Разъяренные пчелы могут быть смертельно опасны, – добавил Иван Михайлович.

– Я буду очень, очень осторожна, – повторила Варенька.

Когда мы спустились во двор, трое мужиков, сидевших на скамейке и о чем-то негромко переговаривавшихся, как по команде замолкли, подскочили и низко поклонились нам.

– Спасибо, что пришли помочь, – сказала я. – Подождите еще немного. Герасим, проводи людей в кухню и проследи, чтобы им дали хлеба и каши. Передай Акульке, что я… – Спохватившись, я хлопнула себя по лбу. – Погоди, сама с тобой схожу.

Герасим с улыбкой покачал головой, похлопал себя по груди раскрытой ладонью.

– Справишься? Хорошо. Тогда как отведешь, кликни кого-нибудь из мальчишек, чтобы люди не скучали.

Чтобы приглядели за посторонними, хотя кто за кем еще приглядывать будет.

– И поможешь мне с пчелами.

Он поклонился, а следом и мужики.

Мы с Варенькой отправились в сарай, собирать инструменты и рамки. Я как раз намеревалась просить кого-нибудь из мужчин помочь перегрузить улей в тачку, когда появился Герасим.

Полированное дерево улья заблестело в закатных лучах, когда дворник выкатил тачку из сарая. Отец Василий улыбнулся.

– Смотрю, вы времени даром не теряете. Но действительно ли пчелы благосклонно примут ящик? Ведь они привыкли гнездиться в дуплах деревьев.

– Примут, – ответила вместо меня Варенька. – Уже приняли подобные. Глаша мне показывала, и наблюдать за пчелами так интересно!

– Тогда я в самом деле очень рад, что несостоявшееся вместилище смерти послужит новой жизни. Пожалуй, я мог бы освятить вашу пасеку прямо завтра с утра.