Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 173 (всего у книги 249 страниц)

– Знатный сбор; маменька ваша тоже, говорят, так в травах разбиралась, что никакого хатайского чая не надо было, – сказал он. – Но те сборы я не имел чести попробовать. А вот медок вашего батюшки, светлая ему память, помню, знатный был медок, белый да душистый.

– Светлая память, – согласилась я. – При батюшке все по-другому было.

– И то правда. Не в обиду тетушке вашей покойной будь сказано, при батюшке все на широкую ногу было поставлено. И дом полон дворни, и во дворе работников полно. А тетушка ваша всех разогнала. Ну да не мне судить, наверняка были у нее причины.

– Были, – подтвердила я. – Но я надеюсь, что скоро все изменится.

– Дай-то бог. – Он пригубил из чашки. – Слыхал я, Глафира Андреевна, что вы батюшкино дело восстанавливать взялись?

– Взялась. И надеюсь, что вы будете с такой же охотой покупать мой мед, как и батюшкин.

– Это уж завсегда с нашим удовольствием. Однако до большого сбора, как липа отцветет, еще полтора месяца. Тогда и приеду, если у вас будет что предложить.

– Возможно, у меня появится мед и раньше.

После пересадки пчел в улей в колоде останутся соты. Конечно, те, что с расплодом, я прицеплю на рамки, как уже делала, чтобы семья была сильнее. Но медовые я переносить не собиралась – проще дать пчелам подкормку из стоявшего на кухне старого меда. Тем более что он мне не нравился. Нет, он не прокис, не заплесневел, только засахарился. Но по моим меркам в нем было слишком много примесей. Кусочков воска, прополиса, а уж после того, как я выковыряла из него мумию пчелы, я отставила горшок в погреб, решив пустить этот мед на подкормку.

– Неужто вы перед самым медосбором собрались пчел закуривать? – удивился купец. – От слабых семей много меда, конечно, не получить, но все прибыток.

– Закуривать? – переспросила я.

Медведев ошарашенно посмотрел на меня, потом расплылся в улыбке.

– Должно быть, батюшка вас от этого берег, ежели вы пчелок любите. Оно, конечно, божьи твари, труженицы. У него самого рука не поднималась, я с серником приезжал.

– Расскажите, – попросила я. – Возможно, батюшка, делясь со мной, что-то упустил, а может, и вправду меня щадил.

– Как оно обычно бывает. Ежели колода потолковей сделана, из нескольких венцов, с должеей…

Я отметила себе незнакомое слово, но переспрашивать не стала: и без того, похоже, вопрос о закуривании был лишним.

– … да с задвижкой, тогда умный пасечник, вроде вашего батюшки, по весне, когда пчелы перезимовали, должею открывает и сам вырезает медовые соты, светлые да чистые.

– Такой мед самый дорогой, – негромко заметил Нелидов.

– Да, его только богатые господа берут. А ежели долбленки простые, тогда и выбора у пасечника особо нет. По осени продает по весу на пень.

– За пень, а не за пуд меда, – так же негромко пояснил управляющий. – С одной стороны, это дешевле, с другой – и переработка лежит на покупателе.

– А раз пчелки мед свой добром не отдают – да и мы бы на их месте не отдали, чего греха таить – их серным дымом закуривают.

– Варварство какое! – возмутилась я.

– Видать, потому батюшка с вами этим и не делился, – сказал купец. – Он мне по осени обычно самые слабые семьи отдавал, которые все равно зиму не переживут. И то не смотрел, мне казалось – вот-вот заплачет, как ребенок.

23

Да я бы и сама заплакала, глядя, как травят серой пчел. Слабую семью можно укрепить, соединив с другой, а не губить. С другой стороны, холят же в деревне и поросят, и птицу…

– Вот из таких дуплянок битый мед, конечно, совсем не по той цене идет, что светлый, – закончил Медведев.

Я едва не спросила, почему битый, Нелидов успел подсказать мне первым:

– Все содержимое улья перекладывают в бочку, соты уминают палками. Мед вытекает, а остатки сот купцы потом на воскобойни продают.

Теперь понятно, откуда в моем меде столько примесей.

– Истинно так, Сергей Семенович, – кивнул купец.

– Нет, закуривать пчел я не буду, – решительно заявила я. – И мед для вас у меня через неделю найдется не битый. Сколько-то в запечатанных сотах, а сколько-то и обычного. Не могу обещать, что весь будет светлый, какой вы больше всего цените. Но чистый, без дохлых пчел.

– А парочку-то можно и подкинуть, – усмехнулся в бороду купец.

– Зачем? – оторопела я.

– О прошлом годе слух прошел, будто в Иберии научились из тростниковой патоки мед варить, там-то она дешева. Так некоторые господа, ежели дохлой пчелы в меде не было, кричали, что подделка. Хотя, между нами, зачем в мед дорогую в наших краях патоку подмешивать, когда можно мел или опилки насыпать.

Меня передернуло. Медведев заметил мою реакцию.

– Уважаемые люди, конечно, так не делают. А шелупонь всякая на многое горазда. Ну да от вас я подвоха не жду.

– Подвоха и не будет, – заверила его я. – Я своих пчел собираюсь пересаживать в ульи моей собственной конструкции. А тот мед, что они успели собрать, отдам по ценам, которые вы батюшке моему платили.

– Бог в помощь с вашими новыми ульями. Сейчас спрашивать не буду, чтобы не сглазить, но, надеюсь, потом покажете и расскажете.

Я кивнула.

– А что до цен… Глафира Андреевна, батюшки-то вашего мед я сам видел и пробовал не один год. А ваш, уж простите, оценивать не доводилось.

– Мед-то у меня такой же, только я пчел убивать не собираюсь. Но и сомнения ваши мне понятны. Приезжайте через неделю, оцените сами, но думаю, что разочарованным вы не останетесь.

– А воск у вас найдется? Ежели свечи, как я у батюшки вашего покупал, так еще лучше. Воск я беру по тридцать отрубов за пуд, а за свечи и поболе дам.

Тридцать отрубов за пуд воска? Я думала, куда меньше. В нашем-то мире сушь – пустые пчелиные соты – скупают куда дешевле меда. Впрочем, если подумать еще раз, только в одних церквах здесь сколько воска уходит. А смазки, а пропитки? Синтетических-то масел нет.

Как же удачно, что Софья обещала пресс! А если подумаю, глядишь, и соображу, как экстрагировать из мервы воск химически. Спиртом, например. Или скипидаром. Правда, после скипидара останется запах, но для смазок, полиролей и прочих технических товаров это неважно. Марья Алексеевна упоминала, что у Северского химическая фабрика и он закупал воск для своего сахарного завода. Надо съездить и обсудить. Только сперва посчитать, сколько я могу ему продать. Вряд ли князя устроит пара фунтов воска в год.

– Глафира Андреевна? – осторожно окликнул меня купец. Кажется, еще немного, и помашет ладонью перед глазами: «Ау, вы здесь»?

– Прошу прощения, – опомнилась я. – Свечи у меня есть.

Я кликнула мальчишку, и вскоре Герасим внес в кабинет сундук. Медведев откинул крышку.

– Лежалый товар-то. Ежели эти свечи батюшка ваш делал, о том годе воск дешевле был. Сорок пять отрубов могу дать за весь пуд.

Так, похоже, мне срочно нужно найти формы для изготовления свечей. Если простейшая переработка повышает цену в полтора раза, то нужно продавать готовые свечи, а не воск.

– На нем не написано, что лежалый, – вступил в игру Нелидов. – И мы в тот год вернуться не можем, а нынче цены совсем другие. Свечи ровные, тонкие, светлые. Такие и в сам дворец не стыдно продать. Пятьдесят пять.

Я прикусила язык. Управляющий явно знал цены лучше меня. Посмотрим, умеет ли торговаться.

– Э-э-э, барин. Где мы, а где дворец. Я – мужик простой, в такие выси не летаю. Сорок семь.

– Простой мужик вон только что сундук этот принес. А вы – купец второй гильдии. Ни за что не поверю, что у вас выходов на хороших покупателей нет. Пятьдесят два.

– Первой гильдии.

– Прошу прощения.

Медведев сокрушенно вздохнул:

– Анастасия Павловна с ее сухим вареньем да рыбой много денег принесла, а конкуренты не дремлют, мигом донесли, что у меня капитал увеличился. Теперь изволь гильдейский взнос как с первой гильдии платить. Сорок восемь.

Торг продолжался. Обе стороны явно получали от него огромное удовольствие. Да и я, что греха таить, увлеклась. Варенька и вовсе смотрела на Нелидова будто завороженная.

– Пятьдесят, – наконец сказал Медведев. – Больше не могу, детей голодными и босыми оставлю.

Я очень сомневалась, что у купца первой гильдии дети могут остаться голодными, но, похоже, таковы были правила игры, потому что Нелидов кивнул.

– По рукам.

Наконец переговоры закончились, и мы спустились во двор. Стрельцов вышел следом, будто специально караулил. Купец поклонился ему в пояс.

– Наше почтение, Кирилл Аркадьевич.

– И вам здравствовать, Савва Петрович, – кивнул исправник. – Надеюсь, ваш визит был успешным?

Он шагнул чуть ближе ко мне, пожалуй, даже слишком близко, остановился за правым плечом. Ну ангел-хранитель, не иначе. Кажется, намек дошел не только до меня, потому что купец снова поклонился.

– Благодарствую за заботу. Глафира Андреевна – хозяйка, каких мало.

– Согласен с вами. Я уверен, Глафира Андреевна сумеет приумножить то, что получила. Рад, что такие уважаемые люди, как вы, тоже это понимают.

– Как не понять, Кирилл Аркадьевич.

Коляска с купцом укатила. Я развернулась к Стрельцову, не зная, что хочу сказать ему на самом деле и стоит ли что-то говорить.

Да как вообще прикажете понимать этого человека? То я на Вареньку дурно влияю, развращая невинных барышень, то встает за моей спиной, намекая купцу, что я под его особым покровительством. Сперва упрекает в любопытстве и попытках «использовать женские чары» – потом сам напрашивается сопровождать в деловых поездках, скучных для любого нормального человека. Кто я для него – неразумный ребенок, которого нужно оберегать от жизни? Испорченная девица? Взрослая женщина?

Хотелось встряхнуть его за плечи и закричать: «Да определись ты уже!»

Но только ли в этом?

Я сама не знала. Что я хочу от него услышать? Что он вляпался по уши так же, как и я – а я-то определенно вляпалась, иначе бы меня так не штормило под его неодобрительным взглядом? Или что мне совершенно не на что рассчитывать – и успокоиться наконец! Тем более, если посмотреть на вещи здраво: он – должностное лицо при исполнении, я – подозреваемая в убийстве. Он – столичный граф, я – провинциальная дворяночка с напрочь загубленной репутацией.

Взрослой женщине, которой я хочу себя считать, не стоило бы строить воздушных замков. Но у восемнадцатилетней барышни, которой меня угораздило стать, дыхание перехватывает и сердце пускается вскачь, когда мы вот так, как сейчас, смотрим друг другу в глаза, стоя едва ли в паре ладоней друг от друга.

Стрельцов прочистил горло.

– Глафира Андреевна, тянуть больше некуда. Проводите меня, пожалуйста, к вашему омшанику. Вы, Сергей Семенович, побудете свидетелем.

– А я? – возмутилась Варенька.

– И ты, – хмыкнула я. – По крайней мере, не придется пересказывать. И Марья Алексеевна.

Конечно же, генеральша уже стояла на крыльце.

Так, дружной толпой, мы и пришли на пасеку. Гришин вырос из травы так неожиданно, что я подпрыгнула, а Варенька взвизгнула.

– Чего барышень пугаешь? – проворчал Стрельцов.

– Ваш-сиятельство, так разве ж я виноват, что трава выше пояса? Вы не велели столбом стоять, а в ногах правды нет.

– Мог бы предупредить, – сказала графиня. – Или появляться не так внезапно.

– Как пожелаете, ваше сиятельство, – не стал спорить Гришин. – Прощения прошу, не подумавши поступил. – Добавил: – Но и хитро же спрятано. Вроде и на виду, но пока этот омшаник отыскал, раза три поляну обошел.

Я провернула ключ в замке – кажется, с прошлого раза он стал еще туже – и распахнула дверь.

– Гришин, – скомандовал Стрельцов, запуская внутрь светящийся шарик.

Пристав ловко спустился внутрь, следом сбежал и исправник, едва касаясь ступеней. Посмотрел на нас снизу вверх.

– По этикету вниз по лестнице первой спускается дама, а мужчина отстает на пару ступеней, – проворчала Варенька.

– Если лестница небезопасна, то мужчина, – парировала Марья Алексеевна. Заглянула через порог. – Я туда не полезу. При всем уважении, граф, если я оттуда сверзюсь… свержусь…

Варенька прыснула, генеральша сурово посмотрела на нее.

– В общем, если я свалюсь, то от графа мокрое место останется.

Жаль, что из-за спины генеральши я не видела лица Стрельцова.

– Вы меня недооцениваете, Марья Алексеевна.

– Проверять не стану. Пусть молодежь по этим жердочкам скачет, а мне не хочется шею свернуть.

Она отступила. Варенька тут же шмыгнула вперед. Лично я бы не решилась лезть вниз с тростью и ногой в гипсе, но, кажется, графиня была из тех, кто способен на все, чтобы утолить любопытство.

– Позвольте, я помогу вам, – сказал Нелидов, пододвигаясь к порогу.

– Я сам могу позаботиться о кузине, – резко сказал Стрельцов. Добавил с нажимом: – И о Глафире Андреевне.

Я закатила глаза, надеясь, что они не стукнутся о затылок. И что Стрельцов меня не увидит, пока поднимается по ступеням. Варенька, фыркнув, оперлась на руку кузена, начала спускаться медленно и осторожно. Нелидов едва заметно вздохнул. Я проследила за его взглядом и чуть не рассмеялась: девушка приподняла подол, чтобы не запутаться в нем, и обнажила щиколотку в синем чулке с золотистой змейкой.

Я не стала дожидаться, пока Стрельцов обнаружит, что молодой управляющий пялится на его кузину. Отодвинула Нелидова и сама шагнула на ступеньки. Да, крутовато. И перил нет. Как только работники таскали тут тяжеленные колоды? Я повернулась боком и начала спускаться.

– Глафира Андреевна! – возмутился Стрельцов.

Я вздрогнула, обнаружив, что умудрилась задрать подол едва ли не до колен. Оступилась и с визгом рухнула.

Прямо в руки исправника.

Не знаю, каким чудом он сумел, поймав меня, устоять на этих узких ступенях. Развернулся легко и уверенно, словно на бальном паркете, и через несколько мгновений осторожно поставил меня на землю. Гришин отступил в темноту. Варенька разулыбалась, но, поймав взгляд кузена, попыталась повторить его фирменную бесстрастную физиономию. Получилось так себе. Впрочем, лет через пять практики, может, и выйдет. Не то что у меня.

– Могли бы сделать вид, будто не заметили, – проворчала я. Щеки горели, и шея тоже, кажется, до самых ключиц. – А если бы вы меня не поймали? Или сверзились вместе со мной?

Гришин закашлялся. Варенька захихикала. Стрельцов пожал плечами с видом «поймал же». Огненный шарик бросил на его щеки красные блики. Исправник отвернулся.

– Сергей Семенович, ждем только вас, – сообщил он ближайшему мешку.

Нелидов спустился – не так легко, как Стрельцов, но достаточно ловко, чтобы заслужить восхищенный взгляд Вареньки.

– К делу, – сурово проговорил исправник. – Сергей Семенович, вы свидетель.

Он коснулся магией сваленных мешков.

– Заклинаний нет. Даже охранных.

– Зачем тут охранные заклинания? – заметила сверху генеральша. Она стояла в дверном проеме, вытянув шею. – Кто в эту дыру по доброй воле полезет?

– Осторожней, Марья Алексеевна, – оглянулся Нелидов.

– Я смотрю, куда ступаю, – отмахнулась она.

Стрельцов снова потянулся к магии. Ткань мешка стала прозрачной, но разглядеть, что внутри, я все равно не смогла. Какая-то равномерная темная смесь. Стрельцов кивнул Гришину, тот переставил один из мешков поближе. Судя по тому, как легко он это сделал, внутри была не земля. Пристав распутал завязку. Запахло пылью и болотом. Гришин сунулся в мешок, достал и высыпал обратно горсть черного порошка.

– Копорка, ваше сиятельство.

Стрельцов кивнул. Лицо его вроде бы не изменилось, но у меня внутри что-то сжалось. Я попыталась поймать его взгляд. Разозлилась на себя – мне не в чем себя винить, так почему я хочу увидеть в его глазах свое оправдание?

– Я правильно понимаю, если все выращенное на земле принадлежит хозяйке, то и все найденное на земле считается собственностью хозяйки? – сухо поинтересовалась я.

– Правильно, – так же сухо ответил Стрельцов.

Они вскрывали мешок за мешком, и внутри было одно и то же. Копорка. Та же гадость, что лежала в шкатулке тетушки под видом чая. Под мешками обнаружился плотно оплетенный ящик. На кожаной полосе, опоясывающей его, виднелась печать с иероглифами.

– Этот настоящий. Хатайский, – сказал Гришин.

– Но не обшит и без печати, – кивнул Стрельцов.

Я не удержалась от вопроса:

– Что это означает?

– Это значит, что чай ввезли, минуя таможню.

Еще и контрабанда. Отлично. Интересно, Стрельцов будет мне передачки носить?

Гришин вгляделся в темноту у дальней стены и присвистнул.

– Ваш-сиятельство, гляньте-ка.

Стрельцов переместил огонек. У стены стоял еще пяток похожих плетенок – только с откинутыми крышками, в которых было прорезано что-то вроде дверцы. Видимо, настоящий хатайский чай планировали перемешать с подделкой, рассыпать по этим плетенкам и продать как подлинный. Отличный бизнес, учитывая, что кипрей, из которого делают копорку, растет даром.

Исправник повернулся ко мне.

– Глафира Андреевна, я вынужден требовать объяснений.

Наши взгляды встретились, и тугой узел, что успел скрутиться в животе при его словах, разжался. Он все понимал. Или мне хотелось в это верить?

Я развела руками.

– Прошу прощения, Кирилл Аркадьевич, но я не могу их дать. Я не помню. Но могу предположить, что…

Я сообразила, что Савелия и его возможные мотивы мы со Стрельцовым обсуждали только при Гришине, который тоже занят в расследовании, а остальных исправник, возможно, и вовсе не собирался ни во что посвящать.

– … что теперь становится яснее, кому и почему так мешала моя пасека. Пятьсот отрубов только цыбик чая. Не говоря о вещах противозаконных и потому обсуждению в присутствии властей не подлежащих.

Гришин кхекнул. Варенька открыла рот и тут же закрыла – похоже, выволочка от кузена все же чему-то ее научила.

А еще я, кажется, поняла, почему староста с такой готовностью послушался Савелия. Дело было не в привычке подчиняться. Собрать такую прорву травы и переработать ее невозможно в одиночку. Значит, староста был в доле, да и часть деревенских наверняка имели дополнительный приработок.

Которого я их лишила. И это еще одна головная боль. Да что же это такое: с одним разберешься – еще пяток дел навалится!

– Пожалуй, я… – начал Стрельцов. Вздрогнул. – Охранка!

Марья Алексеевна закричала. Попыталась вцепиться в косяк и потеряла равновесие. Взметнулись юбки, раздался глухой удар, еще один.

Мои руки будто сами подхватили мешок – не такой уж легкий он оказался, но то ли страх, то ли магия придала мне силы – и швырнули под летящий по лестнице ворох юбок.

А сверху лестницы что-то застучало, равномерно пересчитывая ступени. Захлопнулась дверь, и стал виден огонек, падающий все ниже и ниже.

– Граната! – крикнул Гришин.

Наталья Шнейдер
Хозяйка старой пасеки 3

1

Мир рассыпался на стоп-кадры.

Еще один мешок вылетает из моих рук.

Марья Алексеевна замирает у лестницы.

Нелидов отпихивает Вареньку к стене, закрывая собой.

Гришин увлекает меня за мешки.

Стрельцов хватает гранату.

Я кричу – от фитиля осталось меньше сантиметра, и взяться за него, чтобы выдернуть, просто не за что. Исправник начинает наклоняться, явно намереваясь упасть на гранату собственным телом. Медленно, так медленно, как бывает только в кошмаре.

С потолка обрушивается вода. Слепит, заливает рот и нос. Кажется, сам воздух стал водой, я хочу вздохнуть и не могу.

– Стоп! – Голос Стрельцова заполнил все помещение, и потоп прекратился. Мгновенно.

– Хватит меня поливать! – простонала Марья Алексеевна. Тяжело села. – Ну это уже ни в какие ворота не лезет, – заявила она. – Даме в моих летах не годится сидеть в луже, словно мокрая курица. Граф, сделай милость, помоги.

– Рад, что вы благополучны, Марья Алексеевна, – светским тоном сказал Стрельцов, протягивая ей руку.

Это было уже слишком. По щиколотку в воде, перемешанной с землей и рассыпавшейся копоркой, все еще держа в другой руке чугунный шар с остатком фитиля, в облепившей тело одежде этот… этот… вел себя, как будто не произошло ничего особенного. Как будто он только что не собирался умирать. Как будто каждый день его… и меня, между прочим! – запирают в моем же собственном! Погребе! Он даже магический свет не погасил!

Нет, мне просто необходимо закатить истерику!

Но Варенька успела первой, разрыдавшись.

Нелидов отступил на шаг, испуганно оглянулся на нас.

– Я не… я не хотел быть грубым. Варенька, вы не ушиблись?

Марья Алексеевна решительно отодвинула его в сторону. Охнула. Я дернулась к ней – она отмахнулась. Притянула Вареньку к себе, и та уткнулась в могучий бюст. Лицо генеральши на миг перекосилось, но, если ей и было больно, в голосе не отразилось ничего.

– Пореви, графинюшка, пореви. Этакую страсть пережить. Кабы не ты, всем бы нам конец.

– Правда? – шмыгнула носом Варенька.

– Правда, – очень серьезно подтвердил Стрельцов. – Ты спасла всех нас. Я горжусь тобой.

Варенька разрыдалась еще пуще.

Стрельцов растерянно посмотрел на меня.

– Как вы думаете, ей нужно помочь или посочувствовать?

Вопрос был настолько неожиданен и неуместен в этом темном погребе, что я хихикнула:

– С гранатами вы обращаетесь лучше, чем с барышнями.

Он помрачнел, а я никак не могла уняться:

– Неужели дамские слезы страшнее смерти?

Я судорожно всхлипнула, из последних сил стараясь не разрыдаться следом за Варенькой. Вцепилась зубами в ладонь – боль на миг отрезвила.

Стрельцов со вздохом сунул гранату в руки приставу, сгреб меня в охапку, прижимая к себе, и мои нервы сдали окончательно.

– Имейте в виду, я вас на том свете найду и выскажу все, что думаю о вашем поведении, – всхлипнула я, прежде чем спрятать лицо у него на груди.

Хорошо, что и мундир, и рубашка уже промокли насквозь, можно реветь сколько угодно.

– Кирилл Аркадьевич, – жалобно проговорил Нелидов.

– Помолчали бы вы, Сергей Семенович, – прогудел Гришин. – Понимать надо. Это мы, солдаты, к таким делам привычные, а у барышень чувства тонкие. И то сказать, вместо того чтобы в обморок хлопнуться, как им по званию положено, одна Марье Алексеевне соломки подстелила, вторая фитиль залила. Мой вам низкий поклон, барышни. И молиться за вас обеих до скончания века буду.

Судя по шороху, он в самом деле поклонился в пояс. Наверное, я должна была успокоиться, но вместо этого слезы потекли еще сильнее.

– Глаша, так это ты мешки под лестницей поставила? – спросила Марья Алексеевна.

– Я, – всхлипнула я. Заставила себя отстраниться. – Простите. Тут и так потоп, а я еще сырость развела.

– Перестаньте, Глафира Андреевна, – неожиданно мягко сказал Стрельцов. – Вы держитесь с удивительным мужеством, если это слово можно применить к барышне.

– Сейчас снова разревусь, – проворчала я.

Попыталась вытереть лицо рукавом, но только размазала по нему крошки копорки. Стрельцов выудил из-за обшлага носовой платок, грустно посмотрел на мокрую тряпку.

От нового витка смеха вперемешку со слезами меня спас Гришин.

– Но какой же душегуб по этому имению бродит? – проворчал он. – Это ж подумать только, на старуху… Ой, простите, барыня.

– Да что там, ясное дело, не юница, – отмахнулась Марья Алексеевна.

– На даму в летах не постыдился руку поднять, – закончил пристав.

– Не знаю, – сказал Стрельцов. – Но непременно выясню. Теперь это личное дело.

Он начал подниматься по лестнице.

– Осторожней! – не выдержала я. – А вдруг он там караулит?

Исправник молча кивнул. Свилась магия – дверь стала прозрачной. Я ахнула.

– Пчелы!

Разъяренный рой кружил над пасекой – куда злее, чем тогда, ночью. Или мне так показалось в те мгновения, пока доски снова не обрели плотность.

– Стойте! – вскрикнула я. – Если вы сейчас выйдете…

Стрельцов кивнул. А до меня только сейчас дошло, что пчелы разозлились не просто так.

– Если этот гов… – Как выбирать выражения, когда трясет от злости? – Говяжий х… хвост все же разнес мою пасеку, я ему устрою с-с… сеанс апитерапии в летальных дозах.

– А что такое апитерапия? – полюбопытствовала Варенька.

Я медленно выдохнула. Зато рыдать расхотелось, все польза.

– Лечение пчелиным ядом, – проворчала я.

– Кажется, злоумышленник сам себе его устроил. – Стрельцов посмотрел на дверь.

– Не совсем же он идиот? – возмутилась я.

Исправник пожал плечами.

Надо было заткнуться, но пережитый страх и злость требовали выхода.

– Что это вообще за мир… в смысле, что за манера ходить в гости с гранатой!

– Да разве ж мир ему запретит? – философски заметила Марья Алексеевна. На мое счастье, слово «мир» она поняла так же, как местные крестьяне. – В наставлениях по поведению в свете про гранаты ничего не сказано.

– Не волнуйтесь, Глафира Андреевна, – сказал Стрельцов, и мне снова захотелось его стукнуть. Да кого и когда успокаивала фраза «не волнуйтесь»! – Допросим – узнаем. Пока могу только предполагать. Может быть, злоумышленник хотел разрушить мое охранное заклинание, гранаты оно бы не выдержало точно. Пока я бы добрался до пасеки, ему бы хватило времени закинуть цыбик с чаем за спину и удрать.

Я глянула на плетеную коробку. Пока я рыдала, Гришин вытащил ее из грязи и пристроил на пару мешков с копоркой. Но камышовая оплетка промокла. Жалко, если испортится столько чая. Стрельцов не заметил мой взгляд – или сделал вид, будто не заметил.

– Может быть, злоумышленник надеялся, что и торопиться не придется, потому что мы еще не вернулись. Не может же он сам круглосуточно караулить вас. – Стрельцов помолчал. – Вторая версия: он собирался уничтожить погреб с уликами.

– Дорого, – покачала я головой. – Это надо совсем отчаяться.

– Третья версия: он хотел взрывом отвлечь обитателей усадьбы, чтобы пробраться в дом. При всем уважении, Глафира Андреевна, в вашем доме сущий бар… – Кажется, Стрельцову тоже стала отказывать его обычная сдержанность. – Балаган. Как только что-то случается, все бегут туда, невзирая на опасность.

Ну здравствуйте! Опять я виновата!

– Все мои гости – взрослые дееспособные люди, – начала я. Вспомнив кое-что, добавила: – Кроме…

– Я уже имею право выйти замуж! – возмутилась Варенька, поняв, чье имя я собираюсь назвать. – Значит, я тоже взрослая! И дееспособная!

Она чихнула.

– Вот только замужа нам сейчас и не хватало для полного счастья! – рявкнула на нее я. Снова обернулась к Стрельцову. – Прикажете приставить к каждому личного надзирателя, который бы напоминал о возможной опасности? И вообще…

– И вообще, в данном случае тем, кто собрал всех обитателей дома в одном месте, на радость злоумышленнику, оказался я, – очень негромко и очень спокойно подтвердил Стрельцов. – Вы это хотели сказать?

– Да вовсе не в этом дело!

Я переступила с ноги на ногу, отчетливо ощутив, что мокрая до нитки стою по лодыжки в раскисшей грязи, а погреб – на то и погреб, что в нем нежарко в любое время года.

– Простите, Кирилл Аркадьевич. Лужа – не лучшее место для выяснения, почему нас чуть не взорвали и кто в этом виноват. Надо выбираться отсюда, иначе простуда сделает то, что не удалось гранате.

Я попыталась отодвинуть исправника от лестницы. Безуспешно.

– Вы можете приставлять сколько угодно надзирателей к своим гостям, но до тех пор, пока сами будете лезть первой во все опасные ситуации, никакая охрана не поможет, – заявил он. – Там пчелы. И вы говорили, что они могут быть смертельно опасны.

– Говорила. Но, если разорили их улей, пчелы будут злы минимум несколько часов. Максимум – сутки. Пока не оценят ущерб, нанесенный их дому, и не начнут исправлять то, что возможно исправить. К тому времени мы тут околеем. Надо что-то придумать.

Я огляделась. Это не омшаник, это целый дворец! И, судя по тому, что Савелий свалил копорку у самого входа, разбирать и выкидывать оставленное прежними хозяевами он поленился. Вон, в самом деле, у стен до сих пор стоят колоды – попробовать продать их Лисицыну, что ли? Куча жердей – зачем?

Но нет ли тут чего полезного?

Однако единственный сундук у стены меня разочаровал. Точнее, в другое время я бы порадовалась еще одному дымарю с запасом гнилушек и незаржавленным ножам. Нашла бы как использовать молоток и гвозди, да и жерди тоже. Но сейчас мне нужно было совсем другое.

– Кирилл Аркадьевич, вы собираетесь приложить вот эти мешки к делу? – спросила я.

– Что вы имеете в виду? – насторожился он.

– Если это – вещественное доказательство или как там они называются, то трогать их не стоит. Если же они вам не нужны, то я бы проверила, действительно ли красивая женщина остается красавицей даже в мешке из-под картошки.

– При чем тут картошка? – пискнула Варенька. Зубы у нее стучали.

– Ни при чем, – ответил ей Стрельцов вместо меня. – Но я понимаю, что задумала Глафира Андреевна. По правилам я должен приобщить эти мешки к вещественным доказательствам, как и цыбик чая. Однако, если смотреть на вещи здраво, после того как они промокли насквозь, все просто сгниет, и не так уж много времени для этого понадобится.

– А чай? – не удержалась я.

– Чай тоже, если его не просушить в скором времени. Полагаю, будет достаточно заверенного свидетелями описания.

Он первым взялся за мешок, вытряхнул на пол копорку.

– Представляю, в кого мы превратимся, – хохотнула Марья Алексеевна. Охнула – и я всерьез начала беспокоиться за ее ребра. Надо послать за Настей, как только мы вылезем отсюда.

– Я могу пойти первой и посмотреть. Может, пчелы немного успокоились, – предложила я.

В конце концов, ночью, когда на пасеку пришел медведь, мы собирали соты голыми руками – и все обошлось. Хотя ночью пчелы менее активны.

– Я с вами, – сказал Стрельцов таким тоном, что сразу стало ясно: спорить бесполезно.

Вздохнув, я встряхнула мешок как следует и натянула его на голову. Варенька рассмеялась, но тут же оборвала смех.

– Я в это не полезу!

– Полезешь, если другого выхода не будет, – сказал ее кузен.

Нелидов негромко добавил:

– Варвара Николаевна, Глафира Андреевна права: красавица останется красавицей даже под мешком.

Я чихнула от забившейся в нос пыли и начала осторожно, на ощупь подниматься по лестнице.

– Позвольте, я помогу.

Не дожидаясь разрешения, Стрельцов взялся за мой локоть.

– Гришин! Держись рядом. Как только мы выйдем, захлопни дверь и не открывай, пока я не прикажу.

– Да, ваш-сиятельство!

Снаружи заскреблись, залаяли.

– Полкан! – Я попыталась прибавить шагу, оступилась и едва не упала, но Стрельцов меня удержал.

Да, у пса густая шерсть, но очень нежный нос. И глаза. Если на него нападут пчелы…

Полкан гавкнул еще раз, но не жалобно и не возмущенно, а скорее требовательно.

– Интересно, чего там такое, – пробормотал Гришин. – Этот пес зря брехать не станет.

– Сейчас узнаем, – сказала я. Толкнула дверь.

Жужжание показалось оглушительным, я замерла, чтобы не разозлить пчел еще сильнее. Но интонация пчел резко изменилась, как будто само мое присутствие их успокоило. Они начали собираться в клуб над опрокинутой колодой.

Рядом с которой лежал навзничь Савелий.

С прокушенным до крови рукавом.

Мертвый.

– Полкан! – ахнула я.

Неужели мой защитник насмерть загрыз человека?

Пес обиженно гавкнул. Подбежал к колоде – я напряглась, но пчелы как будто вообще не заметили его. Снова гавкнул, и я увидела, что верхний торец колоды измазан кровью.