Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 178 (всего у книги 249 страниц)

8

Я подняла голову. Зачем-то подровняла стопку бумаги, прогладила пальцем края – не выбивается ли где-то листок – прежде чем опустить на стол.

– Почему сейчас?

– Не понимаю вас.

– Перестаньте, Кирилл Аркадьевич. Все вы понимаете. Я не пыталась притвориться, что свежа как роза, бодра и готова разбираться с делами, пока они не закончатся. Очевидно, что я закончусь куда раньше дел.

Он повел рукой, словно собирался меня перебить, но я не остановилась.

– Не надо рассказывать мне, будто я прекрасно выгляжу и справлюсь со всем. Я не настолько дура, чтобы в это поверить. Я спросила, может ли дело подождать до утра. Вы вручили мне протокол, давая понять, что до утра дело не подождет. Однако я не вижу здесь ничего, что не могла бы узнать утром. Савелий мертв, это уже точно не изменится. Почему сейчас? Особенно если учесть, что и вам не помешал бы отдых?

Он улыбнулся, как кот, играющий с мышью.

– Прямой вопрос заслуживает прямого ответа. Потому что сейчас вы устали. Устали настолько, чтобы не следить за тем, что и как говорите. Вы правы, в этих бумагах нет ничего срочного. Савелий не воскреснет ни завтра, ни к скончанию времен. Что по-настоящему срочно – посмотреть, на что именно вы обратите внимание в этом протоколе, когда у вас нет сил притворяться невинной барышней.

И почему я не удивлена?

– У меня действительно нет сил притворяться прелесть какой дурочкой или хрупким цветком. И никогда не было. Поэтому я задам еще один прямой вопрос – вы и контрабанду хотите повесить на меня? Учитывая, что… как вы там сказали? «Хозяйка задает тон всему, что происходит в доме»?

Он промолчал, и это молчание было красноречивей любых слов.

– Что ж, спасибо за честность. – Я вспомнила еще кое-что. – И раз уж вы разоткровенничались за ужином – не расскажете заодно, сильно ли Кошкин пострадал от того диверсанта с гранатами?

– Почему Кошкин? – удивился он.

– Вы сказали, что грабили тех, кто возит чай, фарфор, шелка и так далее. Это хатайские товары, насколько я понимаю. Кошкин торгует чаем в нашем уезде.

Стрельцов ответил не сразу, как будто мой вопрос натолкнул его на какую-то мысль.

– Не совсем так. Он возит чай из Хатая через наш уезд в Белокамень. Минуя ярмарку в Великом Торжище.

– А заодно продает цыбик-другой местным помещикам.

Стрельцов кивнул, как-то отрешенно, словно продолжал что-то обдумывать.

– Так сильно ли он пострадал? – напомнила я.

– Куда меньше, чем конкуренты…

– … которых не стало после тех нападений.

– С чего вы взяли?

– С того, что мой управляющий сказал: раз я рассорилась с Кошкиным, мне придется самой ездить за чаем на ярмарку в Великое Торжище.

Стрельцов неопределенно покачал головой – ни да, ни нет.

– Честность заслуживает ответной честности. Возвращаясь к… – Он указал на протокол. – Вы не разочаровали, Глафира Андреевна. Ни испуганных охов, ни притворных обмороков. И внимательное изучение деталей ранений. Настолько внимательное, будто они о чем-то вам говорят.

– Они говорят мне о том, что человек, который едва не убил нас всех сегодня – мертв. Страху я натерпелась сегодня в омшанике столько, что на сегодня его запасы исчерпаны, и уж не буквы на листе бумаги способны их возобновить.

Я снова начала просматривать протокол.

– Что вы ищете теперь? – полюбопытствовал Стрельцов.

– Описание старых шрамов. Боевых ранений.

– Их нет.

Я покачала головой.

– Очевидно, что это Савелий лез тогда в дом. Однако то, как он вел себя в день вашего приезда, никак не вяжется у меня с образом опытного боевого мага, которого даже вы не смогли одолеть.

– Мне нравится это «даже», – хмыкнул исправник. – Я-то обычный человек. А что до Савелия… внешность часто обманчива. И чем искуснее хитрец, тем лучше умеет казаться не тем, кто он есть в действительности.

– Может быть, – проворчала я, старательно отгоняя ощущение, будто на самом деле исправник снова говорит вовсе не о Савелии. – Вам виднее, с вашей-то работой.

– Не расскажете мне, зачем бы он мог лезть в дом посреди ночи?

Я усмехнулась.

– Правде – представления не имею, что ему понадобилось – вы не поверите. Врать не вижу смысла. Разбирайтесь сами.

– Разберусь, будьте покойны. Надеюсь, вам не будут сниться кошмары этой ночью. Я бы себе этого не простил.

Нет. Спать. Немедленно. Потому что мне опять чудится намек в его словах. В этот раз – не на возможное преступление.

– После такого денька я буду спать как убитая. Чего и вам желаю.

– Спать как, – он выделил голосом это слово, – убитый – это прекрасно. Главное, чтобы действительно «как». – Он улыбнулся.

Я ответила такой же ехидной ухмылкой.

– Мне невыгодно, чтобы вас сменил другой исправник. Какой-нибудь тупой солдафон, который потащит меня в тюрьму за убийство тетушки… и ваше заодно. Вы по крайней мере умеете думать. Когда не цепляетесь к словам. И есть надежда, что вы найдете настоящего преступника. Доброй ночи.

– Доброй, – согласился он. – Тем более что следующий день будет не менее хлопотным, чем сегодняшний.

– Прошу прощения?

Что он еще приготовил?

– Мне придется обыскать магией весь дом. Зачем-то ведь Савелий в него полез. А вам придется за этим наблюдать, во избежание… недоразумений.

– Обыскивайте сколько вам заблагорассудится, – фыркнула я. – А насчет недоразумений… Мы снова возвращаемся к вопросу о вашей беспристрастности и моем доверии. Вы живете в этом доме не первый день.

По его лицу пробежала тень, но я не дала ему возможности ответить, повторив:

– Доброй ночи.

А вот насчет «спать как убитая» я не угадала. Свалилась-то я и правда без задних ног, но через какое-то время проснулась от звука шагов. Вот скрипнула половица. Еще раз.

Я резко села, зажигая волшебный огонек. Никого.

Померещилось?

Снова скрип. По гостиной кто-то ходил.

Неужто Полкан опять проворонил незваного гостя? Или это свои? Или Полкан даже залаять не успел, прежде чем его…

Я подхватила кочергу, резко толкнула дверь.

Кто-то ругнулся.

В паре шагов от меня стоял Стрельцов, потирая лоб.

– Прошу прощения, Глафира Андреевна, – сказал он прежде, чем я пришла в себя. – Бессонница.

Я вздохнула, подавляя желание добавить кочергой.

– Возьмите у Марьи Алексеевны обезболивающее. Уснете как миленький, – проворчала я. Захлопнула дверь, просунула в ручку кочергу.

Натягивая на голову одеяло, я не знала, чего хочу на самом деле – чтобы он попытался пробраться с другой стороны или чтобы оставил меня, наконец, в покое. Впрочем, усталость быстро избавила меня от дурацких размышлений.

Разбудил меня смутно знакомый голос.

– А я говорю – глупости все это!

– Почему? – А вот это Стеша. Только с кем она спорит в моей комнате?

– Потому что неча матери перечить, вот почему!

Я перевернулась с боку на бок. Нет, не в моей комнате. Просто у меня окна нараспашку, люблю спать в прохладе. Но неужели Стеша успела уже сходить в деревню и вернуться? Сколько же времени сейчас?

– Я не спорю, маменька. Я прошу растолковать. Может, я не понимаю чего-то.

Так, кажется, я не только на Вареньку плохо влияю.

– И растолкую, ежли ты сама дура. Неча курице мечтать о соколином полете. Грамота – барская забава. Простым людям она незачем.

– Барышня говорит, грамота нужна ума набираться, чтобы дурой не быть.

– «Ума набираться», – передразнила Прасковья. – Что господам хорошо, простому человеку – беда. Дашка вон тоже думала, что ума наберется, когда писание взялась читать. Три раза прочла от корки до корки и ума лишилась.

– Маменька…

– «Маменька». Тебя, рябую, и без того не всякий замуж возьмет. А если, не дай боже, прознают, что грамотная? Это ж курам на смех: девка вместо огорода да дома книжки читает.

– Так нету у нас книжек-то!

– Значит, и грамота тебе не нужна. Все, я сказала. Благословения не дам. Иди работай, а то барышня заругает.

Я вздохнула. Вот так вот. Ты из кожи вон лезешь, чтобы найти и вытащить на поверхность скрытый потенциал ребенка, разбудить в нем интерес и найти мотивацию, а потом кто-то перечеркивает все парой фраз. Совершенно искренне желая добра.

С точки зрения Прасковьи, быть как все – проверенный веками способ выживания, а грамотность – опасная мутация. И даже если я попытаюсь ее переубедить, рассказать, что грамотность – это инструмент, чтобы узнавать новое, понимать мир и адаптироваться к нему, – она не услышит. Я – барыня. Я живу совсем в другом мире. Мире, где женщина не становится старухой к тридцати из-за изматывающего физического труда, где связи и деньги решают любые проблемы. Мире белого человека в колониальной стране.

И вообще я эксплуататорша-угнетательница, хмыкнула я про себя.

Вот подушку уже поугнетала, сейчас вылезу из кровати и пойду угнетать Марью Алексеевну вопросами о здоровье. А потом всех остальных домашних – необходимостью утреннего чая.

А еще очень хорошо бы угнести исправника кочергой, чтобы он поумерил свой расследовательский пыл, но устав благочиния вряд ли одобряет такое поведение. Ладно хоть, против возможности понежиться в кровати еще пару минут, прежде чем начать бегать, ни устав, ни исправник не возражают.

Вот только понежиться мне и не дали. В дверь осторожно постучали, и голос Вареньки спросил:

– Глаша, ты спишь?

– На этот вопрос нельзя ответить «да», – проворчала я, садясь в кровати. – Что случилось?

– Там опять явился этот противный купчина. Я хотела сказать, что ты не принимаешь, но Марья Алексеевна считает, что лучше его не гнать. И Кир тоже так сказал.

Ну вот и доброе утро. Впрочем, неужели я всерьез ожидала, что оскорбленный в лучших чувствах купец не вернется? У него бизнес-проект на кону.

– Сергей Семенович встал?

– Да все уже поднялись, кроме тебя, – хихикнула Варенька.

– Тогда попроси его, пожалуйста, провести купца через его флигель в мой кабинет.

До чего все же неудобная планировка! А поменять местами кабинет и спальню – тут же начнут трепать, что управляющий может в любой момент подняться из своего флигеля в мои покои. И там хоть десять замков вешай, хоть пояс целомудрия надевай прямо поверх платья.

Хотя болтать в любом случае начнут, даже если бы Нелидов был в два раза старше и в четыре раза толще Кошкина. Поэтому мне стоит выкинуть из головы всякие глупости и собраться. Разговор явно будет нелегким.

– Кир просил передать, что он очень хотел бы тоже поприсутствовать при беседе. Если ты не против.

Если я не против, как мило.

– Разумеется, пусть присутствует.

Раз уж обещал защищать меня от охотников за титулом и приданым. Помнит ли он сам о том обещании? Впрочем, неважно. Я не могу залезть к нему в голову и подправить мысли, как мне удобно. Стрельцов поступит, как считает нужным. Понять его я все равно не в состоянии – разница даже не в пару поколений, а в пару веков. Так что пусть все идет как идет.

Собиралась я не торопясь, но и не затягивая время специально. Прожженный купчина наверняка не из тех, кого можно утомить или вывести из себя долгим ожиданием. Единственное лишнее дело, которое я себе позволила, – заглянуть к Марье Алексеевне.

Генеральша, одетая в халат, возлежала на горе подушек и думок. В руках у нее были жития.

– С юности их не открывала, а оказывается, преувлекательнейшее чтение! – сказала она вместо приветствия. – Вот, скажем, святой Макарий. Был он полководцем великим и немало земель рутенских освободил от басурман. А потом все бросил и ушел в пустыню. Семь лет молился, и Господь посылал ему мед из трещины в скале и дожди, чтобы святой мог подкрепить силы для дальнейшей молитвы. А потом Макарий пошел проповедовать к диким племенам у северного моря. Разбойники его ограбить хотели, но он их своими речами так растрогал, что те разрыдались и обратились в истинную веру. Потом стаю волков усмирил, белого медведя голыми руками взял… – Она потрясла книгой. – Чем не роман! И это только начало. Я, пожалуй, еще почитаю, Ивану Михайловичу на радость. Если я тебе сегодня не нужна, конечно.

– Как вы можете быть не нужны, Марья Алексеевна! – улыбнулась я. – Ваша помощь бесценна. Поэтому вам необходимо отдохнуть на радость не только Ивану Михайловичу, но и нам всем, чтобы мы не беспокоились о вашем здоровье.

– Ой, лиса… – разулыбалась она. Посерьезнела. – Слышала я, Кошкин приехал. Не подписывай ничего, пока исправник не заверит.

– Спасибо за напутствие, – кивнула я. – Отдыхайте.

– Доброе утро, – приветствовала я собравшихся, заходя в кабинет.

Не хватало только Марьи Алексеевны. Даже Варенька скромно примостилась в углу – то ли не нашла себе более интересного занятия, то ли предвкушала очередное представление.

Судя по виду Стрельцова, для него утро было еще более «добрым», чем для меня. Я-то хотя бы выспалась, а что не позавтракала – так будет причина выпроводить Кошкина побыстрее. А вот у исправника под глазами залегли темные круги.

Вот как хотите, но не поверю я в бессонницу у молодого мужчины, который провел день в седле на свежем воздухе. Кого он караулил и с какой целью? Не забыть бы внимательней приглядеться к Гришину, поди, тот тоже «бессонницей» всю ночь прострадал.

До меня наконец дошло, почему исправник сунул мне протокол вечером. Чтобы предупредить о возможном обыске и посмотреть на реакцию.

Что ж, пусть смотрит. Вряд ли это создаст проблемы кому-то кроме самого исправника.

– Доброе утро, Глафира Андреевна, – поднялся мне навстречу Кошкин. – Хорошо вам, барышням, когда встали, тогда и утро. А нам, простым людям, приходится с петухами подниматься да за работу приниматься.

Я устроилась за столом, жестом указала купцу на кресло. Тот сел, но затыкаться не собирался.

– Оно, конечно, дело молодое. Когда дома столько приятных гостей да столько интересных… бесед, когда там вовремя спать лечь. – Он многозначительно улыбнулся.

Нелидов сдвинул брови, Стрельцов стиснул ручки кресла так, что пальцы побелели. Одна Варенька осталась безмятежна, явно не считав намека.

– Прошу прощения, Захар Харитонович, я не вполне понимаю вас.

Я слегка наклонила голову и раскрыла глаза пошире, копируя выражение графини, когда она сталкивалась с чем-то непонятным, но очень интересным. Уголок рта Стрельцова едва заметно дрогнул – он-то точно понял, кто послужил мне образцом. Кошкин сокрушенно покачал головой.

– Виноват, Глафира Андреевна, я мужик простой, складно изъясняться не научен. Осмелился предположить, что у вас-то, господ образованных, всегда найдется о чем побеседовать, умно да изящно. Видать, не те слова выбрал.

Я широко улыбнулась.

– Ах, вот вы о чем! Понимаю, действительно сложно чувствовать себя недостаточно… красноречивым. Однако искусство изящной беседы – это всего лишь навык. Как ездить верхом или колоть дрова. При желании и усердии этому может научиться каждый. Если хотите, могу посоветовать вам хорошего наставника. Да что далеко ходить – вон, Варвара Николаевна весьма преуспела в изящной словесности.

Варенька просияла.

– Конечно, я с готовностью помогу! Учиться никогда не поздно.

Нелидов откинулся на спинку стула, чересчур тщательно поправляя манжет. Глаза Стрельцова на миг сузились, он замер на вдохе, выдохнув чуть громче обычного.

Я продолжала улыбаться, глядя на купца с вежливым участием. Пауза затягивалась.

– Благодарю за заботу, Глафира Андреевна, – прокашлялся наконец Кошкин. – Однако цифры в счетах куда красноречивей красивых слов. Так что я уж по-своему, по старинке.

– Слушаю вас.

– Так вот, о счетах, Глафира Андреевна. Земель у вас много, и дом большой, все это заботы да содержания требует.

Голос его звучал елейно, однако взгляд был расчетливым и жестким.

– Дело это сложное, хозяйство вести, и, не в обиду вам будь сказано, ни родители ваши, ни тетушка, покойница, не смогли с этой ношей справиться.

Он выдержал паузу, явно ожидая вопроса. Я молчала. Было очевидно, к чему он клонит, и подыгрывать я не собиралась. Кошкин извлек из-под кафтана перевязанную лентой бумажную трубку.

– Вот, извольте посмотреть, сколько товаров на содержание дома ваша тетушка в долг у меня приобрела, да так и не успела расплатиться. Еще займы ассигнациями. У вас, господ, как и у нас, купцов, все средства в дело вложены. Только мы товар продали да деньги свои вернули с прибытком, а земля-то никогда не знаешь, прибыль или убыток принесет.

Он нарочито медленно развязал ленту, положил бумаги на стол, несколько раз прогладил ладонями.

– Я, конечно, со всем пониманием. Не ради себя Агриппина Тимофеевна старалась, ради будущего вашего. И товарами, и деньгами ссужал в ущерб себе. И со сроками не торопил. Думал, уж коли свои люди, сочтемся как-нибудь.

Я все так же молча взяла бумаги. Попыталась вчитаться, но приторный голос Кошкина, казалось, лился в уши словно настоящий сироп.

– Я купец, Глафира Андреевна, и купеческое мое слово крепкое. Но и от других я жду, чтобы обещания свои держали. И раз уж вы вчера прямо мне заявили, что уговор наш соблюдать не намерены, то и мне теперь приходится не по-родственному поступать. По-купечески. Долг платежом красен.

Кошкин вздохнул так, что бумага затрепетала. Обвел взглядом присутствующих, словно призывая их в свидетели.

– Пятнадцать тысяч отрубов сумма, конечно, знатная. И требовать ее от вас целиком и сразу – я же не зверь какой. Но и, по справедливости если, долги нужно платить.

9

Он позволил последним словам повиснуть в воздухе. Молчание затягивалось. Мне было плевать.

Пятнадцать тысяч. Это в дополнение к тем двадцати, что набрались при родителях? Если да, то это катастрофа. Если нет – то я в лучшем положении, чем думала до сих пор. Нет, нельзя на это надеяться. Будем считать, что…

Я – банкрот?

Нет уж, сдаться я всегда успею.

Я посмотрела на бумаги. А потом – вопреки всякой логике – на Стрельцова.

Кошкин расплылся в улыбке. Он уже чувствовал себя победителем.

– Не буду стращать вас судебными тяжбами и долговой ямой. – Он снова улыбнулся и повторил: – Я же не зверь какой. Давайте мы сейчас с вами еще раз все посчитаем да, раз вы сами себе хозяйка, договор подпишем, честный. Банки нынче займы под пятнадцать-двадцать процентов дают, ну да я человек нежадный, пусть пятнадцать. Будете мне, скажем, по триста отрубов в месяц выплачивать. При скромном прожитии это возможно.

Исправник смотрел на меня. В глазах мелькнуло что-то, что-то живое. Челюсти на миг стиснулись, сжались кулаки.

– При скромном прожитии на триста отрубов год можно в столице провести, – заметил Нелидов. – А вы хотите столько каждый месяц

– Это вы загнули, Сергей Семенович, – протянул Кошкин. – На триста отрубов в столице – это уже не скромное, это нищенское прожитие.

Нелидов вспыхнул. Стрельцов подался вперед… и снова выпрямился. Лицо его перестало что-либо выражать, а в глазах загорелся огонек интереса. «Посмотрим, что ты будешь делать», – будто бы говорил мне этот взгляд. И где-то на дне его застыл вопрос: «Кто ты? Правда ли все это или лишь игра?».

Голос Кошкина продолжал звучать, вязкий, будто патока, и от этого голоса меня замутило, будто я в самом деле переела сладкого.

– Лет за восемь этак и выплатите все, с процентами. Только, конечно, тогда уж ни гостей, ни ученых бесед… Да и, боюсь, ни женихов, при таком-то приданом. А там и старой девой недолго остаться.

Он произнес это с таким видом, будто сам вот-вот прослезится.

– Вот такой я вариант и предлагаю. По-честному. А там… кто знает. – Он развел руками, изображая покорность судьбе. – Может, сердце ваше смягчится и поймете вы, что одного доброго слова вашего было бы достаточно, чтобы все эти дрязги развеялись как дым. И жили бы вы как за каменной стеной, и род ваш продолжился бы на своей земле, а не был бы вынужден ее на части распродавать для уплаты долгов. Может, этот должок и вовсе вашим приданым бы записался.

Опомнившись, я опустила глаза. Глупо было придумывать какой-то двойной смысл во взгляде Стрельцова. И глупо было ждать помощи. Я – не дева в беде, а исправник – не благородный рыцарь, прискакавший меня спасать от дракона. Он – другой дракон, возможно, еще более опасный, и его интересует только то, достойный ли я соперник. Да и у первого дракона вместо пламени – долговые расписки, их на копье не насадишь.

«Стальной клинок», – вспомнился мне горячий шепот. Нет. Я не стальной клинок. У клинка нет собственной воли, он лишь исполняет то, что велит ему рука, которая его держит. Я – человек. Я – женщина.

Я – учительница биологии, в конце концов. А учительница биологии знает, что даже у самого живучего паразита есть уязвимое место. Нужно лишь найти его.

Я распрямила плечи. Натянула на лицо светскую улыбку, ту самую, что так бесила меня на лице Стрельцова.

– Вы правы, Захар Харитонович. Пятнадцать тысяч отрубов – очень серьезная сумма. И я ценю ваше стремление к… цивилизованному решению.

Я говорила негромко, но так, что каждое слово было отчетливо слышно.

– Однако я не вижу в доме ни… – Я взяла верхний листок – Отрезов хатайского шелка. Ни цыбика с чаем.

Эти цыбики просто-таки почкованием размножаются, три года назад в записях Савелия, теперь вот – у Кошкина, и, судя по дате расписки, это уже другой.

– Ни новых инструментов, ни свежего ремонта. – Я повела рукой, указывая на выцветшие обои на стенах. – Ничего, что могло бы объяснить, куда делась столь… вызывающая сумма. Развейте мое недоумение.

Лицо Кошкина на миг превратилось в маску, а потом улыбка стала еще шире.

– Ах, Глафира Андреевна, Глафира Андреевна! – Он покачал головой с видом глубокого, почти отеческого сожаления. – Вот об этом я и толковал на похоронах вашей тетушки. Да вы ведь меня и слушать не стали!

Он развел руками, будто сокрушаясь моей глупости.

– Говорил я вам, хозяйство, конторские книги – дело не по девичьему уму. С непривычки голова кругом пойти может. Помощь свою предлагал, чай, не чужие. Я бы вам все разобрал да по полочкам разложил. А вы? Предпочли положиться на… Сергея Семеновича. У которого, не в обиду будь сказано, молоко на губах не обсохло! Кто ж теперь виноват, что он не углядел, куда делись товары да деньги? Или углядел, да вам не сказал?

– Как вы… – Варенька вспыхнула и осеклась, вспомнив, что барышне не подобает влезать в деловые разговоры.

Нелидов побелел, начал подниматься.

– Сергей Семенович! – одернула его я. – Держите себя в руках! Оскорбление как лекарство, действует, только когда принято.

– Прошу прощения, Глафира Андреевна, – выдавил он с видимым усилием.

– Так что, милостивая государыня, ваше недоумение мне вдвойне обидно, – не унимался Кошкин. – Я ведь вас предостерегал. А теперь, выходит, я же и виноват, что вы моих советов слушать не стали?

– Вы правы, Захар Харитонович, – кивнула я.

Нелидов побелел еще сильнее, на лице Стрельцова промелькнуло изумление.

– У вас действительно куда больше опыта в подобных делах, – сказала я так же спокойно. – И наверняка ваши приходные и расходные книги находятся в куда большем порядке, чем мои. Так сделайте милость, покажите мне их. Разложите глупой барышне по полочкам, когда и какие именно товары были отгружены в усадьбу, чтобы я могла спросить с Савелия.

Улыбка сползла с лица Кошкина.

– Вы говорили, что он сбежал.

– Он нашелся. Кирилл Аркадьевич знает, где он.

А в каком виде нашелся – пока неважно. Хорошо, что расширившиеся глаза Вареньки можно списать на удивление неожиданной новостью, а мужчины умеют держать лицо. Разве что плечи Нелидова расслабились, когда он понял, что я его ни в чем не подозреваю, а оценивающий взгляд Стрельцова зажегся огнем интереса, будто он наблюдал за увлекательнейшей карточной партией. Я продолжала:

– Покажите, сколько денег вы передали тетушке и когда, чтобы я могла взыскать их с нерадивого управляющего и вернуть вам. Если вы правда хотите мне помочь – это будет самое убедительное доказательство ваших добрых намерений.

– Вы забываетесь, Глафира Андреевна. – Из голоса Кошкина исчезла патока. Передо мной сидел настоящий Кошкин – холодный и расчетливый делец. – Мои учетные книги – моя личная тайна. Ваши отношения с управляющим, бывшим или нынешним – ваши дела, они меня не касаются. Расписки – вот они, на них и ваша подпись есть. Где вы средства возьмете – ваша забота. Или вы хотите, чтобы я публично долг потребовал? Чтобы весь уезд узнал, что вы и ваша тетушка у купца деньги занимали, потому что ни один сосед вам в долг уже не давал?

Он подвинул ко мне бумаги.

– Вот что вам следует сейчас изучить. Внимательно. И вот это. – Он извлек из-за кафтана и припечатал ладонью на столе еще один лист. – Я посчитал все за вас. Проверьте. И не лезьте в мои торговые дела.

– Захар Харитонович, Захар Харитонович… – Теперь я скопировала его притворно-участливый тон. – А говорили: не чужие люди…

– Вы сами отвергли мою помощь, Глафира Андреевна. Я к вам со всей душой, а взамен благодарности – одни подозрения и оскорбления.

Я всплеснула руками.

– Не понимаю вас, Захар Харитонович, совсем не понимаю. Говорите – со всей душой, и тут же – не лезьте не в свое дело. Что ж там за тайны у вас такие? Если ум у меня девичий, то я и не пойму ничего, и тайны ваши тайнами останутся. Неужто вы боитесь, что я могу стать вам конкуренткой? Вам, купцу первой гильдии?

Кошкин расхохотался – и впервые за все время мне показалось, что сейчас он искренен. Его в самом деле рассмешила мысль, будто я могу стать ему конкуренткой.

Я позволила ему отсмеяться и подалась вперед, положив ладони на стол.

– А может быть, вы опасаетесь, что я обнаружу, будто никаких товаров не было? Что деньги на самом деле предназначались не тетушке, а, скажем… неким уважаемым лицам? Разрешение удочерения фамильного имени и герба – вещь редкая, крайне редкая. А тут такая честь захудалому роду Верховских? Тетушка наверняка была очень благодарна за подобную услугу и готова была платить любую цену.

Смех Кошкина сменился бульканьем. Лицо его стало сизым, потом налилось багровым, и я испугалась, что его хватит инсульт прямо сейчас.

– Что вы несете? – просипел он.

– Теоретизирую, Захар Харитонович, исключительно теоретизирую. – Мой голос звучал беззаботно, словно я обсуждала погоду с такой же барышней. – Тетушка очень беспокоилась о том, что род Верховских, считай, пресекся. Опять же, мы, дворяне, в гордыне своей полагаем, будто многие хотят любой ценой получить сие достойное звание. Можно даже и на опозоренной девице жениться. Ради того, чтобы землями торговать и барыш с этого иметь такой, который конкурентам и не снился.

Кошкин потер грудь, хватая ртом воздух. Варенька прикрыла рот рукой, вытаращившись на меня. Нелидов замер. А Стрельцов смотрел на меня с такой смесью восхищения и ужаса, словно я собственноручно воткнула кинжал в сердце купца.

Кошкин взял себя в руки.

– Ах, Глафира Андреевна, видать, поторопился Иван Михайлович, когда вам дееспособность вернул. Правду говорят: когда Господь хочет наказать, он лишает разума. – Он сокрушенно покачал головой. – Однако теории теориями, а денежки счет любят. И долги надо платить. – Он положил руку на кипу расписок, словно только они одни и имели значение.

Ответить я не успела. Стрельцов поднялся из кресла одним легким, гибким движением.

– Глафира Андреевна, вы позволите?

Не дожидаясь моего разрешения, он начал перебирать бумаги.

– Интересные расписки, очень интересные. – Стрельцов посмотрел на меня поверх края листа. – Ваша тетушка была чудо как щедра с вами, Глафира Андреевна, нечасто встретишь такую опекуншу. Шуба соболья, крытая бархатом. Наверняка вы в ней выглядите как родственница императрицы.

В его голосе прозвучало искреннее восхищение, так что я зарделась, хоть и сознавала, что все это лишь хорошая игра. Осталось только понять, на чьей стороне он играет.

– Ботинки зимние на меху. Валенки. Кровать красного дерева с золотой инкрустацией работы лангедойльского мебельщика Шарля Персье. Видит бог, когда я обыскивал ваш дом, не заметил в нем такой дорогой мебели, должно быть, ее не успели привезти?

Я пожала плечами. Стрельцов заглянул в расписку, будто сверяя даты.

– Год прошел, впрочем, такой известный мастер может позволить себе не торопиться. Три сахарные головы и цыбик чая. Платье бальное к новому сезону.

Он опустил эти листки на край стола.

– Какая трогательная забота о нуждах подопечной. За такие траты дворянская опека если и пожурит, то немного. Попеняет на излишнюю расточительность, не более. Не пристало ведь сироте ходить в тетушкиных обносках и спать на рассыхающемся топчане.

Я опять вспыхнула, теперь от возмущения. Вовсе незачем тыкать меня в лицо моей бедностью, как тыкают щенка в лужу. Я в чужих долгах не виновата!

– Итого… – Стрельцов возвел глаза к потолку, будто подсчитывая. – Две тысячи отрубов, израсходованные на нужды Глафиры Андреевны, против которых князь Северский как глава дворянской опеки, возможно, не возразит.

– Князь Северский не показался мне человеком, одобряющим показную роскошь, – попыталась прощупать почву я.

– Но он снисходительно относится к дамскому тщеславию. Впрочем, вы сами обсудите с ним это на следующем заседании дворянской опеки. Вы, Захар Харитонович, также можете обратиться к князю Северскому как кредитор покойной Агриппины Тимофеевны. Долг действительно платежом красен.

Стрельцов снова взял бумаги.

– Но вот это… «Гарнитур коралловый с жемчугом». «Девять тысяч отрубов для поездки на воды вместе с Глафирой Андреевной Верховской» – что-то не помню я, чтобы Агриппина Тимофеевна выбиралась на воды.

В груди потеплело. Подозревает меня исправник во всех смертных грехах или нет, но сейчас он на моей стороне.

– Выбиралась али не выбиралась, это не мое дело, – опомнился Кошкин. Видимо, сообразил, что доказать я ничего не смогу, а уездный исправник хоть и второе лицо в уезде, но против столичных чиновников – мелкая сошка. – Мое дело было ссудить. А как покойница собиралась объяснять дворянской опеке необходимость этой ссуды – не по моему чину вопрос. Это вам, господам, между собой решать. Однако ежели расписки есть и подпись на них стоит, долг необходимо вернуть.

– Согласен, – кивнул Стрельцов. – Однако вот незадача. Подпись Глафиры Андреевны на этих документах не имеет законной силы, потому что она в то время находилась под опекой в силу неспособности отвечать за свои действия. Имеет значение подпись Агриппины Тимофеевны. Она – настоящая заемщица. С нее и спрос.

Он опустил и эту пачку расписок на стол рядом с первой. Кошкин начал багроветь, но исправник не дал ему открыть рот.

– Удивляюсь я вам, Захар Харитонович. С вашим-то опытом, с вашим умом – и так рисковать своими деньгами! Агриппина Тимофеевна далеко не молоденькой была. Хоть и негоже нам, мужчинам, судить о дамских летах, а все же ясно было, что столь почтенную даму Господь может прибрать в любой момент. Даже не знаю, с кого вам теперь долги взыскивать. Пятнадцать… хорошо, пусть тринадцать тысяч отрубов – сумма серьезная.