Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 192 (всего у книги 249 страниц)

8

Обратный путь мы проделали в том спокойном молчании, которое порой бывает между хорошими подругами, когда все сказано и общество не тяготит. Марья Алексеевна мурлыкала под нос старинный романс, Настя улыбалась каким-то своим мыслям, а Варенька шептала что-то себе под нос, то и дело возводя глаза к небу. Явно думала, как описать недавнюю сцену в своей книге – надеюсь, в ближайшие пару лет ее никто не прочтет.

Княжеский кучер остановил коней у моего крыльца. Мы вышли из коляски и тут же замерли. На крыльце, картинно прислонившись к колонне и поигрывая тростью с серебряным набалдашником, стоял молодой человек.

Светлые кудри, уложенные по последней моде, сюртук идеального кроя, шейный платок, повязанный с небрежным изяществом. Для разнообразия молодой человек был трезвым, хотя красные прожилки на белках выдавали бурную ночь. Или не одну.

Я мысленно поморщилась – почтовых лошадей он отпустил, наверняка намереваясь напроситься на ночлег. Придется думать, куда разместить этого любителя сорить деньгами. И как караулить «овечку». Впрочем, об этом прекрасно позаботится ее кузен.

– Алексей? – выдохнула Варенька, бледнея.

Молодой человек встрепенулся. Увидев Вареньку, расплылся в улыбке – яркой, отрепетированной, но, надо признать, обаятельной.

– Варвара Николаевна! Душа моя! – Он сбежал со ступенек. – Я не верил, когда мне сказали, в какую глушь вас занесло, однако даже дикие леса не смогли приглушить вашего сияния!

Он подлетел к нам, ловко поклонился, умудрившись без слов выразить почтение генеральше и вежливый интерес ко мне с Настей.

– Позвольте представиться, дамы. Алексей Иванович Бельский. Друг детства Варвары Николаевны, дерзнувший проделать этот долгий путь, чтобы убедиться, что она здорова и счастлива.

Варенька надула губки.

– Алексей Иванович, вы забываетесь. Анастасия Павловна, позвольте представить вам… – чинно и вежливо начала она. После того как все дамы были представлены, она смерила кавалера холодным взглядом.

– Если бы вы в самом деле беспокоились о моем здоровье и счастии, явились бы раньше… Вы, должно быть, совершенно меня забыли, раз не спешили к нам.

– Варвара Николаевна, простите великодушно! Дела, дела… К сожалению, они не спрашивают, к кому рвется наше сердце.

– Как я вас понимаю, – улыбнулась я. – Нужно много трудиться, чтобы по-настоящему вознестись над толпой. Говорят, вы умеете придавать капиталу поистине высокое направление, на радость публике.

Варенька зарделась, восторженно глядя на него. Марья Алексеевна подавила улыбку – похоже, Кирилл рассказал ей о самолетиках из ассигнаций. Алексей поперхнулся. Я невинно продолжала:

– Не каждый способен с такой щедростью и легкостью отправлять ценные бумаги в полет.

В его глазах промелькнул испуг, но через миг Алексей польщенно улыбнулся. Наверное, решил, что деревенской барышне неоткуда знать о его вчерашних подвигах и комплимент искренен.

– Как вы точно это подметили, Глафира Андреевна! Деньги любят движение.

– А широкая душа требует простора и зрителей, – кивнула я. – Но что же я держу вас на пороге! Пройдемте в дом.

Лешенька галантно пропустил нас всех вперед. В прихожей огляделся с видом знатока, оценивающего дешевую гостиницу.

– Очаровательная простота, – протянул он, и в его голосе так и сквозило: «Ну и дыра». – Есть в этой… рустикальности некая первобытная прелесть.

Варенька вспыхнула. Я хмыкнула про себя: после беседы с Ольгой подобные шпильки лишь забавляли.

– Боюсь, вы путаете рустикальность с классикой, Алексей Иванович. Однако, возможно, после тесноты столичных квартир простор настоящего усадебного дома действительно кажется пугающе первобытным.

Лешенька снисходительно улыбнулся.

– Я не пугаюсь, я сожалею. Предки любили величественный аскетизм, однако нынче в моде уютные альковы. Шелковые обои, безделушки из слоновой кости. А тут, право, эхо гуляет, как в казенном присутствии.

– Алексей, как вы можете! – Голос Вареньки зазвенел от возмущения. – Как у вас поворачивается язык называть этот дом «казенным»? Здесь столько воздуха! Столько света! В столице мы живем в комнатах, заставленных вещами так, что дышать нечем, и прячемся за портьерами от туманов. А этот дом живой! Здесь дышится легко, здесь каждое утро солнце заливает комнаты и греет саму душу!

– О, ma chère, я лишь хотел сказать, что этот алмаз требует более дорогой оправы.

– Как вы, с вашим тонким вкусом, с вашим умом, можете видеть лишь отсутствие позолоты! Настоящему алмазу не нужна оправа, чтобы сиять. – Она двинулась по лестнице наверх, выпрямив спину. – Следуйте за мной.

– А графинюшка-то наша научилась смотреть не на мишуру, а в самый корень. Выросла девочка, – сообщила Марья Алексеевна громким шепотом.

Таким громким, что Алексей оскорбленно выпрямился, а Варенька оглянулась, недовольно нахмурив бровки. Генеральша ответила ей лучезарной улыбкой.

Алексей, двигаясь будто палку проглотил, проследовал за графиней к дверям гостиной, из-за которых доносились мужские голоса. Он явно ожидал, что там его встретит более благодарная аудитория и привычная светская болтовня.

Сквозняк от открывшейся двери взметнул бумаги на столе. Нелидов прихлопнул ладонью какой-то список, не давая ему взлететь. Стрельцов поднял голову. Варенька переступила порог, мужчины вскочили.

Алексей галантным жестом пропустил меня вперед. Я ответила ему таким же жестом. Войдя в комнату, молодой человек оценил обстановку мгновенно: открытая чернильница, источенные перья. Он поклонился – изящно, с достоинством, как и подобает воспитанному человеку, входящему в чужой дом, где заняты делом. И все же мне почудился в его поклоне легкий налет превосходства – вот, занимаются какой-то скучищей.

– Господа… – Его голос звучал мягко и уважительно. – Прошу прощения за вторжение в вашу беседу.

Из-под стола неторопливо выбрался Полкан. Обнюхал гостя, фыркнул и ткнулся мне в бедро. Я потрепала его по голове.

– Какая… пасторальная деталь, Глафира Андреевна. – Алексей улыбнулся, но глаза его оставались холодными. – Вы приютили дворнягу? У вас доброе сердце. Я тоже очень люблю собак. Вот, скажем, борзые моего… – Он осекся. – Но я невежлив. Кирилл Аркадьевич, рад вас видеть в добром здравии. Не окажете ли мне любезность представить меня собравшимся? Боюсь, я не имею чести быть знакомым со всеми присутствующими.

На лице Стрельцова застыла маска безупречной вежливости, за которой, я знала, скрывалось раздражение. Но этикет есть этикет.

– Разумеется, Алексей Иванович. – Он обернулся к князю. – Ваша светлость, позвольте представить вам Алексея Ивановича Бельского. Алексей Иванович, имею честь представить вам сиятельного князя Виктора Александровича Северского, председателя дворянского собрания нашего уезда.

Алексей замер. Глаза его расширились, а спина выпрямилась еще сильнее. Он явно слышал это имя – и прекрасно понимал, что знакомство с такой фигурой может стоить дороже любого карточного выигрыша.

– Ваша светлость! – Он склонился в поклоне, куда более глубоком, чем предыдущий. – Для меня огромная честь. Ваше имя известно далеко за пределами уезда. Граф Строганов отзывался о вас с величайшим почтением.

Северский кивнул, принимая приветствие как должное.

– И Сергей Семенович Нелидов, управляющий имением Липки, – завершил представление Стрельцов.

Алексей, выпрямившись после поклона князю, бросил на Нелидова быстрый взгляд и удостоил его лишь коротким небрежным кивком – ровно настолько вежливым, чтобы не показаться хамом при князе, но четко обозначающим социальную пропасть.

– Садитесь, пожалуйста. – Я указала на кресло.

– Нет, что вы. Марья Алексеевна, будьте любезны.

Генеральша не стала чиниться, опустилась в кресло. Мы с Настей и Варенькой расположились на диванчике. Алексей глянул на Нелидова, наверняка ожидая, что управляющий уступит место гостю. Нелидов невозмутимо макнул перо в чернильницу и склонился над бумагой.

Стрельцов со светской улыбкой пододвинул к Алексею стул – чуть в стороне от общего круга. Сам отступил к диванчику, где сидели мы.

Полкан, решивший, что церемонии окончены, положил голову мне на колени, напрашиваясь на ласку.

– Так вы говорили о борзых вашего батюшки, – напомнил Северский.

– Да, – встрепенулся Алексей. – Они великолепны. Пожалуй, даже гончие графа Стрельцова, батюшки Варвары Николаевны, – галантный кивок в сторону графини, – не могут с ними сравниться.

– Еще как могут! – улыбнулась Варенька.

– Виктор Александрович, вы ведь наверняка держите псарню. Рассудите нас, – попросил Алексей.

Они пустились в обсуждение какой-то охоты. Князь вежливо вставлял реплики, комментируя услышанное. Я гладила Полкана, лишь краем уха прислушиваясь к беседе, в которой ничего не понимала.

– Все же, что ни говорите, порода есть порода, – продолжал Алексей. – Дворняги милы, но настоящее благородство, настоящая стать…

Я подняла голову.

– В друге важна не порода, а сердце.

– Позвольте не согласиться, – мягко, как ребенку, ответил он. – Кровь – великое дело. Это как с людьми. Аристократия – это порода, это дух. А мужичье… – Он брезгливо дернул плечом. – Можно мужика отмыть, одеть в шелка, но он все равно останется темным и тупым. Природа, знаете ли.

– Вы несправедливы, Алексей Иванович, – посуровела графиня. – Некоторые крестьянские дети отличаются острым умом. Взять хоть…

– Варвара Николаевна, вы во всем стремитесь видеть лучшее, и это делает вам честь, – перебил ее Алексей. – Однако против фактов не попрешь. Крестьяне тупы и неграмотны. – Он развел руками. – Такова их порода.

– Крестьянские дети могут научиться грамоте, если захотят. – Варенька чуть склонила голову, словно молодой бычок, примеривающийся, как половчее боднуть.

Алексей передернул плечами.

– Можно и зайца научить играть на барабане, только зачем ему это. Лишние знания только умножают скорбь… и способствуют бунтам.

– Иные зайцы пишут лучше и размышляют быстрее, чем некоторые дворяне, – негромко заметил Нелидов, продолжая писать.

– Вам виднее, – процедил Алексей, явно прикидывая, не пора ли поставить на место зарвавшегося управляющего. Покосился на князя и широко улыбнулся Вареньке. – Впрочем, оставим зоологию. Не желаете ли узнать последние столичные новости?

– О, в самом деле, – оживилась Марья Алексеевна. – Скажите, милостивый государь, правда ли, что у столичной молодежи новая забава?

– Вы имеете в виду живые картины?

– Я слышала о птичках из ассигнаций. – Генеральша подалась вперед так, будто ее это очень живо интересовало. – Я слышала, сейчас в моде пускать птички из купюр с высокого этажа и веселиться, глядя, как чернь дерется в грязи за них.

– Какой ужас! – ахнула графиня. – Это не просто мотовство, это… гадко! Нельзя так унижать людей.

– Ужас? – переспросил Алексей, скорчив скорбную мину и глядя прямо в доверчивые глаза Вареньки. – Вы совершенно правы, mon ange. Это… низко. К сожалению, в столице случаются эксцессы. Молодость, горячая кровь, шампанское… Некоторые теряют берега. Но, уверяю вас, слухи, как всегда, преувеличивают.

– Значит, вы этого не одобряете? – с надеждой спросила Варенька.

– Категорически! – с жаром воскликнул он. И тут же, повернувшись к князю Северскому и доверительно понизив голос, добавил: – Хотя, признаться, ваше сиятельство, в этом есть некий… социальный эксперимент. Философский, если угодно.

Похоже он решил, что нашел благодарного слушателя в лице богатого аристократа.

– Бросая деньги в толпу, мы ведь, по сути, возвращаем их народу, не так ли? – Алексей рассмеялся, довольный своим остроумием. – А то, что они дерутся… Ну, помилуйте, такова уж натура черни. Бросьте собаке кость – она зарычит. Бросьте мужику отруб – он горло перегрызет соседу. Разве есть наша вина в том, что они животные?

В комнате стало так тихо, что слышно было, как шелестят листья за окном. Я увидела, как побелели костяшки пальцев у Нелидова, сжавшего край стола. Стрельцов смотрел на гостя с тем выражением, с каким, наверное, разглядывают особо жирную вошь.

Но Алексей, упоенный собственной речью, ничего не замечал.

– Деньги, господа, – он обвел жестом заваленный бумагами стол, – созданы для радости. Для широких жестов! Для полета! А вот это… – он пренебрежительно фыркнул, кивнув на гроссбух Нелидова, – эта мелочная бухгалтерия, эта возня за каждую змейку… Разве это достойно дворянина? Скупость иссушает душу. Мы должны жить с размахом, показывая пример красоты, а не уподобляться… приказчикам.

– То есть вы считаете, – медленно проговорила Варенька, – что заставлять голодных людей драться ради забавы – это красота? Широта души? Полет?

Голос ее дрожал, но она смотрела ему прямо в лицо.

– Ну зачем же так грубо, ma chère? – улыбнулся ей Алексей. – Это не забава, это… милостыня. Своего рода. Только поданная с размахом. А что они дерутся – так это их выбор.

– А те, кто бросает… они, значит, благодетели? – обманчиво мягко уточнил князь.

Я встретилась взглядом с Кириллом. Отвращение в его глазах мешалось с торжеством.

– Вы так не считаете, ваша светлость? – улыбнулся Алексей.

– Я считаю, что подобное поведение недостойно дворянина. И, если уж на то пошло, такие… – он брезгливо поморщился, – шалости подстрекают к бунту куда вернее образования для крестьян. Опыт Лангедойля показал нам, на что способна возмущенная подобной демонстративной роскошью чернь. «Аристократов на фонарь», – пели они. И слова не расходились с делом. – Князь жестко усмехнулся. – Кирилл Аркадьевич, я очень надеюсь, что если кто-то из нашей молодежи примет подобные сплетни на веру и решит им подражать, вы не ограничитесь порицанием, а как минимум арестуете смутьяна. Некоторым молодым людям ума добавит только холодная камера на недельку-другую.

Стрельцов улыбнулся краем рта.

– Согласен с вами, Виктор Александрович. Я бы не хотел болтаться на фонаре потому, что некие… с широкой душой внушили черни, будто мы считаем их скотом и забавляемся тем, как они грызутся за пару отрубов.

Алексей побледнел.

– Это сплетни. Просто гадкие сплетни. Чья-то досужая выдумка.

– Что ж, я рада, что подумала о столичной молодежи хуже, чем она заслуживает, – улыбнулась Марья Алексеевна. – И, раз уж мы заговорили о Лангедойле… Давеча граф привез мне чудный трактат. Автор – мадам д'Экю. Говорят, он наделал много шума в столице.

– Ах, этот… – Алексей явно обрадовался смене темы. – О влиянии пошлин на благосостояние народа?

– Вы читали?

– Конечно. Должен же я знать, о чем говорят во всех салонах столицы.

– И что вы думаете? – продолжала допытываться генеральша.

– Любопытно. Я бы даже сказал, мило. Но поверхностно – чего и следовало ожидать от женщины. Все же женские ручки созданы для того, чтобы держать веер или изящную вышивку, а не перо просветителя.

Варенька прикусила губу. Посмотрела на чернила, пятнающие ее палец. Нелидов едва заметно улыбнулся.

– Поверхностно? Там приведены таблицы пошлин и выписки из соответствующих уложений за последние полвека.

– Именно! Типично женский взгляд. Там, где требуется усидчивость и рутинная работа – да как в том же рукоделии, стежок за стежком – дамам нет равных. Собрать сведения, скрупулезно перенести их в таблицы. Но обобщить, сделать глубокие выводы – для этого нужен мужской разум. Только он способен на настоящий полет мысли.

– Я всегда полагала, что человек думает головой, а не… – Настя помедлила. – Словом, мне кажется странным искать ум ниже пояса, неважно, в штанах или в панталонах.

Алексей вытаращил глаза. Услышать от княгини, жены председателя дворянского собрания, намек на анатомию – к такому удару жизнь его не готовила. Даже Стрельцов поперхнулся. Я неизящно хрюкнула, пытаясь подавить смех.

Настя улыбнулась и захлопала ресницами. Алексей прокашлялся и решил сделать вид, будто ничего не слышал.

– При всем уважении к мадам д'Экю – лучше бы эта достойная дама обратила свой ум на истинно женские вопросы. Скажем, написала трактат о воспитании барышень. Или о ведении домашнего хозяйства. Или как создавать уют в доме и радовать этим супруга. Вот где женский ум мог бы раскрыться по-настоящему. По крайней мере, это извинило бы ее тягу к бумагомаранию.

– Извинило бы? – неестественно тоненьким голосом переспросила Варенька.

– Ma chère, бумага сушит кожу и портит цвет лица. Женщина-писатель – это… противоестественно. Как бородатая женщина в цирке уродов.

Варенька часто заморгала. Князь широко улыбнулся.

– Настенька, душа моя. Я был бы очень рад, если бы ты все же нашла время и собрала воедино свои записи о предупреждении болезней. Думаю, и Иван Михайлович, и Матвей Яковлевич тоже были бы очень рады такой книге. Если я смогу чем-то помочь тебе в этой работе…

– Болезней? – переспросил Алексей. – Княгиня пишет о медицине?

– Да. Именно моей супруге я обязан титулом светлейшего. Это ее аналитический ум помог найти средство остановить холеру в уезде – должно быть, вы слышали об эпидемии прошлого года.

– Конечно, но…

– Мне оставалось лишь проследить, чтобы ее рекомендации неукоснительно исполнялись.

Князь поднялся.

– Душа моя, думаю, мы уже злоупотребляем временем хозяйки. Алексей Иванович, окажите мне любезность заночевать в моем доме. Давненько мне не доводилось слышать столичных анекдотов.

– Разумеется, ваше сиятельство, – подскочил тот. – Буду рад развеять вашу скуку.

«Скуку!» – фыркнула Марья Алексеевна.

Князь ответил ей смеющимся взглядом.

9

– Должно быть, я что-то не так поняла, – растерянно произнесла Варенька, когда коляска князя скрылась из вида. – Он ведь… он не такой. Он просто растерялся. В таком блестящем обществе…

Она прижала к груди руки, обхватив один кулак другим – словно пыталась уцепиться сама за себя.

– Все ты так поняла, милая. – Марья Алексеевна обняла ее.

Варенька всхлипнула и вывернулась из ее объятий.

– Простите. Мне надо побыть одной.

– Если что, зови, графинюшка. Мы рядом.

Варенька кивнула, смаргивая слезы, и почти бегом скрылась в доме.

– Волк в овчарне… – медленно произнесла я.

– Павлин среди волков, – фыркнула Марья Алексеевна. – Но княгинюшка-то наша какова! «Искать ум ниже пояса»! – Она расхохоталась. – И князь хорош, ох, хорош! Сразу видно – державный муж. Взял за шкирку, как щенка, и унес. Окружит нашего столичного героя заботой и гостеприимством так, что не продохнуть.

Мы вернулись в гостиную. Кирилл обернулся к нам от окна.

– Надеюсь, урок пойдет на пользу не только Алексею, – глухо сказал он. – Если Варвара не поняла…

– Она поняла, – перебил его Нелидов. – Поэтому и плачет. Дайте ей время, Кирилл Аркадьевич. Разочаровываться больно.

– Ох ты ж я, голова садовая! – Марья Алексеевна всплеснула руками, прерывая тяжелое молчание. – Глашенька, тебе ж днем письмо пришло. От Белозерской. Погоди-ка.

С девичьим проворством она шмыгнула в свою комнату и вернулась, держа в руках сложенный лист. Я сломала печать.

– Что там? – спросил Стрельцов, явно ожидая от этого дня очередной пакости. – Если не секрет, конечно.

– Не секрет. Софья Александровна, помня о моем интересе к хозяйству, приглашает навестить ее и посетить ее сыроварню. На ловца и зверь бежит.

А заодно я верну ей пресс. Запасы воска из старых колод я переработала, новая сушь в значимом количестве появится только после главного медосбора, а у Софьи сейчас действительно самый сезон. Тем более что Герасим внимательно изучил пресс и подтвердил, что может сделать похожий. На деревянном винте.

– Весьма кстати, – согласился Нелидов. – Однако мы не успели обсудить ваши планы на ее счет.

Я кивнула.

– Сыворотка. Из десяти частей молока получается одна часть сыра и девять сыворотки. Я хотела предложить ей делать сывороточный квас. Мой мед и травы, ее – сыворотка. Она все равно идет как отход производства.

Генеральша фыркнула.

– Прости, Глашенька, но квас каждая хозяйка на кухне варит. Было дело в моей юности – купцы из Великого Торжища взяли у императора откуп на торговлю квасом по всей Рутении. Через два года в ноги бросились, просили откупные платежи отменить и договор расторгнуть. Потому что не потащишь же в тюрьму всю страну? Этак никакой тюрьмы не хватит.

– Боюсь, я вынужден согласиться с Марьей Алексеевной, – сказал Нелидов. Он поднял глаза к потолку, явно что-то просчитывая. – Даже если полагать сыворотку дармовой, а мед вы будете продавать Софье Александровне дешевле, чем любому купцу, стоимость готового продукта будет ненамного ниже, чем цена, по которой квас продают в городе. Доход от него минимальный, обычно берут оборотом, что пока не ваш случай.

Что-то подобное я и подозревала – глупо считать себя единственным сообразительным человеком.

– Поэтому я хочу предложить ей продавать не квас, который варит в избе каждая баба. А сывороточный эликсир здоровья для избранных. Очищает желудок и способствует пищеварению. Укрепляет кости и поддерживает здоровье нервов.

– Глафира Андреевна, я, конечно, восхищен вашей изобретательностью, но надо же и меру знать! – возмутился Стрельцов.

– Что не так?

– Это уже граничит с мошенничеством. Еще предложите лечить квасом от всех болезней!

– Да боже упаси! – возмутилась в ответ я. Недобросовестная… в смысле, вранье только все испортит, мне же тут не один год жить. – Я говорю не о лекарстве. О поддержании здоровья. Все равно что съездить на воды – но без вод. Сыворотка действительно содержит… – И как, спрашивается, рассказать про витамины и микроэлементы? А про лактобактерии и пробиотики кваса? – Вещества, которые улучшают состояние желудка, костей, зубов и нервов.

Он с сомнением покачал головой, и я добавила:

– Не верите мне – спросите Анастасию Павловну. Ее медицинским знаниям вы ведь доверяете?

– Думаете, я постесняюсь спросить?

– Я думаю, что ваша профессиональная подозрительность и всем известная честность погонят вас к княгине раньше, чем я прикажу налить чай.

Какое-то время мы мерились взглядами.

– Но это не решает вопрос логистики, – выручил нас обоих Нелидов. – Квас – продукт скоропортящийся. Летом скисает, зимой замерзает… да зимой особо никому и не нужен. Везти его на ярмарку…

А ведь он прав. Я, увлекшись, забыла, что здесь нет промышленных холодильников и добавок, продлевающих сроки хранения.

– Но, по крайней мере летом, его можно продавать в тех же трактирах при почтовых станциях, что и наш сушеный творог.

– Можно. Но будет ли стоить овчинка выделки?

Я отошла к окну, размышляя. Что еще можно придумать? Что-то крутилось в голове. Экзотическое. Вспомнила!

– Брюност!

– Что, простите?

– Томленый сыр. Вы правы, Сергей Семенович, возить воду туда-сюда – глупо. И вы, Марья Алексеевна, тоже правы: немногие станут покупать то, что варится в каждом доме. Значит, воду надо выпарить. На медленном огне. Долго, почти сутки.

– И что выйдет? – полюбопытствовала генеральша.

– Сыр. На вкус и вид – как густая тянучка. С карамельным привкусом. Если добавить сливки и чуть подсластить – новинку будут покупать по цене хороших конфет. И, что самое замечательное, хранится она почти вечно.

– Вы уверены? – переспросил Нелидов.

– Это очень старый северный рецепт.

– Может, и получится, – согласилась генеральша. – Только Софья – дама ушлая. Она тебе скажет спасибо, способ запомнит, а варить сама станет. Зачем ей с тобой делиться?

– И поэтому в конце варки мы добавим мед. И толченые орехи. А еще продумаем технологию упаковки. Сможете просчитать себестоимость, Сергей Семенович?

– Смогу. Тогда завтра во время визита вы обсуждаете предварительные договоренности, а у себя мы пока проверяем рецепт, так?

Я кивнула. На эксперименты сыворотки у меня достаточно.

Какое-то время мы еще обсуждали детали, прежде чем пришла пора расходиться по комнатам. Я решила заглянуть к Вареньке перед тем, как идти спать.

На стук графиня отозвалась не сразу. А когда все же открыла дверь, выглядела так, будто мир рухнул и она сидит на его обломках. Глаза красные, нос распух, пальцы комкают носовой платок.

– Я не хочу говорить, – сообщила она.

Значит, не стоит пытаться сочувствовать. Иногда другие действительно могут только мешать и расстраивать еще сильнее.

– Конечно. Я только спросить, не хотела бы ты съездить завтра со мной на сыроварню Белозерской?

– Сыроварню? – переспросила она, и взгляд ее метнулся к окну, в темноту сада.

– Да. Посмотреть, как делают сыр. Пригодится для твоих писем городской кузине.

Она слабо улыбнулась.

– Тогда непременно поеду. Завтра? С утра?

– Да.

– Непременно поеду, – повторила она. – А теперь, извини, я попробую уснуть. Голова болит.

Я кивнула.

– Значит, до завтра.

Что-то холодное и мокрое настойчиво тыкалось в мою щеку. Опять Полкан целоваться лезет?

Опять проспала! – мысль обожгла, заставив подскочить. С улицы света не пробивалось, однако учитывая три слоя штор – от кисеи до бархата – неудивительно. Я прислушалась – дом молчал. Подошла к окну – за шторами царила ночь.

– Ну и какого… – начала было я, но Полкан толкнул меня головой, обрывая, и потрусил к двери. Оглянулся, сверкнув глазами, и подтолкнул воздух носом. Мол, выпихнуть тебя, что ли?

Я накинула платье поверх сорочки, возиться с чулками не стала, всунув ноги в туфли. Едва открыла дверь, пес протиснулся между мной и косяком в гостиную. Из темноты в пятно окна выступила широкоплечая фигура. Я едва не вскрикнула, но вовремя узнала.

Стрельцов. Полностью одетый.

– Что?.. – начала было я.

– Ваш пес меня разбудил, – прошептал он. – Стащил покрывало а потом тянул за подол рубахи как назойливый ребенок.

Полкан, убедившись, что собрал свою «стаю», засуетился между нами и выходом на лестницу. Он не скулил и не лаял, только цокот когтей по полу выдавал его волнение. Подбежит к двери, вернется, заглянет в глаза – и назад.

– Похоже, он хочет, чтобы мы пошли за ним, – заметил Стрельцов. – И хочет, чтобы все было тихо.

Мы спустились во двор. Воздух еще не успел остыть – а может адреналин разогнал кровь. Пес повел нас в сторону парка.

На фоне старых лип мелькнул светлый силуэт. Я подпрыгнула: никогда не верила в привидения.

– Варвара, – выдохнул Стрельцов. Так тихо, что я скорее угадала, чем услышала.

Я на миг расслабилась. Платье. Светлое муслиновое платье, которое лунный свет превратил в белый призрак.

Она шла быстро, словно летела над тропинкой. Вот над девушкой сомкнулись кроны деревьев.

Но как? Как она прошла мимо кузена, спавшего в ближней к гостиной комнате? Флигель. Конечно. Тот флигель, через который, по словам Марьи Алексеевны, гувернантка выводила детей, чтобы не беспокоить занятых своими делами взрослых. А что он был заперт – так изнутри же и на засов. Умная девочка, когда ей что-то действительно нужно.

Пальцы Кирилла стиснули мое запястье – похоже неосознанно, потому что он смотрел не на меня, а на светлый силуэт. Меня словно током ударило. Мир сузился до точки, где его горячая ладонь касалась моей кожи. Дыхание перехватило, и в голове на мгновение стало пусто и звонко. Все мысли о Вареньке, об Алексее, о приличиях вымело начисто, осталось только ощущение его силы и тепла.

Он замер. На лице его отразилась мучительная борьба: долг старшего кузена требовал немедленно прекратить это безобразие, вернуть девчонку в дом и запереть на засов. Но что-то другое – и, похоже, Стрельцов сам не до конца понимал, что именно – говорило: жди.

Полкан решил за нас. Пес бесшумно поднялся на задние лапы и увесисто оперся передними о грудь Стрельцова. Заглянул ему прямо в лицо умными, серьезными глазами и замер, даже пасть не открывая, чтобы не дышать громко. Вид у него был красноречивее любых слов: «Не шуми. Спугнешь».

Стрельцов медленно выдохнул. Покачал головой, соглашаясь с собакой, и приложил палец к губам, глядя на меня. Я кивнула, стараясь унять дрожь – не от холода, а от его близости. Он не отпустил мою руку. Его ладонь скользнула ниже, и наши пальцы переплелись. Это вышло как-то само собой, естественно и неправильно одновременно.

Старый, запущенный парк в ночи выглядел непроходимой чащобой. Ветви лип сплелись над головой в плотный шатер, пропуская лунный свет лишь редкими, дрожащими на траве пятнами, похожими на разлитую ртуть. В этой чернильной темноте светлое платье Вареньки сияло впереди, как маяк, уводя нас все дальше от стен дома.

Мы крались следом, держась за руки будто школьники. Ни хрустнувшей ветки, ни предательского, узловатого корня под ногой – хотя днем я здесь спотыкалась через шаг. Мы словно парили над землей, ведомые какой-то незримой рукой.

Говорят, Бог хранит пьяных, дураков и влюбленных. Я нервно хихикнула про себя: к первой категории никто из нас сейчас точно не относился, а вот насчет двух оставшихся… Глядя на целеустремленную спину Вареньки и чувствуя горячую, сухую ладонь Стрельцова в своей руке, я никак не могла решить, кто мы сейчас в большей степени – несчастные влюбленные или клинические идиоты.

Варенька остановилась у старой беседки, у самого пруда. Оглянулась, прижимая руки к груди, словно пытаясь унять сердцебиение.

И тут от ствола старой липы отделилась тень и картинно рухнула на одно колено.

Ну, хоть штанину не поддернул, – фыркнула я про себя.

– Лешенька, – прошелестела графиня.

Теперь я стиснула запястье Стрельцова, призывая не вмешиваться.

Да, мы подглядывали, и это было нехорошо. Но если мы сейчас выскочим из кустов, как чертики из табакерки, унизим прежде всего Вареньку. Ей будет горько и стыдно, что за ней следят, что кто-то был свидетелем ее чувств. Пусть она сама сделает шаг от пропасти. А если все же к ней – мы успеем поймать.

Алексей схватил ее руки, начал покрывать их поцелуями – от пальчиков к запястьям, жадно, страстно.

– Я не верил, но надеялся! – жаркий шепот долетал до нас в ночной тишине. – Я знал, что твое сердце услышит меня. Я сходил с ума без тебя, Варенька! Жизнь пуста если в ней нет твоего взгляда!

Звучало это, надо признать, вполне искренне. Возможно, парень действительно влюблен по уши. Вот только влюбленность – это биохимия, она проходит. А потом остаются двое, которые смотрят друг на друга в изумлении: «А ты кто вообще такой?» И, судя по поведению Алексея в гостиной, любовь не сделала его лучше. Она не добавила ему ни ума, ни благородства.

– Лошади готовы, – продолжил он, не выпуская ее рук. – Едем. Немедленно.

Я нахмурилась. Князь Северский вряд ли одолжил гостю своих лучших рысаков для ночной прогулки. Значит, украл? Пардон, «позаимствовал» покататься, как мальчик-мажор папину тачку, будучи уверенным, что ему за это ничего не будет?

– Куда едем? – Варенька опешила. Она явно не ожидала такого напора.

– Сперва на почтовую станцию, там заночуем, – скороговоркой выложил он план. – А с утра обвенчаемся. В церкви святого Николая, в Больших Комарах. Я все подготовил, Варя! Свидетели будут ждать.

Я почувствовала, как под моей рукой окаменели мышцы Стрельцова. Он превратился в ледяную статую. Я даже удивилась, что он до сих пор не бросился откручивать голову этому ромео на месте – одно дело стихи читать, другое – тащить девицу ночью в гостиницу.