Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 195 (всего у книги 249 страниц)

13

– В осенней ярмарке, – не стала скрывать я. – Вы, верно, слышали про эту мою идею.

– Да, Виктор как раз привез мне эту новость. Вы настаиваете на моем участии в качестве платы за покос? Мне надо обдумать это.

– Упаси господи. Я не собираюсь на вас давить. – В самом деле, мне нужны хорошие отношения с соседями, и потому не стоит выкручивать им руки. – У вас налажен сбыт, и я прекрасно понимаю: как хозяйка рачительная вы наверняка предпочтете не рисковать. Риск – удел таких, как я, кому терять нечего, а капитал нужен.

Софья пожевала губами, размышляя. Я сделала вид, будто не заметила этого, и продолжала:

– Одно дело – проверенный доход. Другое – новая затея, которая неизвестно чем кончится. Пусть другие пробуют первыми. А там посмотрите. В конце концов, спокойный сон тоже дорого стоит. Можно и поступиться частью прибыли, которая уходит купцам.

Софья прищурилась.

– Знаете, Глафира Андреевна, моя матушка любит говаривать: бойся не того, кто кричит и грозит, а того, кто тихо улыбается и предлагает выгодную сделку.

Князь хмыкнул: то ли подтвердил, то ли опроверг.

– И что же она советует в таких случаях? – спросила я.

– Слушать внимательно.

– Совершенно с ней согласна. Так вот, возвращаясь к клеверу. И ярмарке. У меня будет товар, хороший товар.

Даже сейчас, с разнотравья, мои пчелы приносили столько, что в некоторых ульях приходилось убирать рамки с медом и ставить новые, с вощиной. А на лугу рядом с ульями уже начал зацветать кипрей. Пока редкими лиловыми вспышками, но все показывало: через неделю-другую он превратится в красивое – и удивительно продуктивное – поле. Потом зацветут липы в моем саду. А еще скоро нужно будет отвезти пчел на семенники свеклы к Северским.

– Но у меня нет лошадей и телег. А нанимать их и возчиков в такой путь – сущее разорение.

Софья кивнула, уже понимая, к чему я клоню.

– Я отдаю вам клевер с покоса за бесценок: двадцать отрубов и самовывоз. Вы по осени даете мне две подводы с лошадьми и возчиками. Мой товар едет на ваших колесах.

Софья помолчала. Пальцы ее выбивали по юбке какой-то счет – видимо, она прикидывала, во сколько обойдутся подводы и сколько она выгадает на сене.

– А если я все же решу участвовать в вашей ярмарке? – медленно спросила она. – Свой товар тоже на этих подводах повезу?

– Софья Александровна, – я улыбнулась, – вы же только что говорили, что вам нужно подумать. А теперь уже торгуетесь?

Она фыркнула.

– Думать и считать можно одновременно. Однако хитры же вы, Глафира Андреевна, ой хитры! Вы ведь понимаете, что ставите меня… в интересное положение?

– В положение покупательницы отличных кормов за смешную цену? – невинно уточнила я.

– В положение хозяйки, которая вынуждена считать.

– Плоха та хозяйка, которая не считает, – в тон ей ответила я.

Она усмехнулась:

– Если я снаряжаю обоз, выделяю лошадей и людей, чтобы везти ваш товар… Какой же дурой я буду, если не присоединю к вашим телегам еще парочку своих⁈ Раз уж на охрану будут скидываться все…

– И я как исправник непременно внесу свою лепту, – вставил Стрельцов, который до сих пор молча слушал.

– Тем более. Вы же, Глафира Андреевна, меня не просто на извоз подряжаете. Вы меня в свою авантюру втягиваете так, что мне самой отказаться невыгодно.

Князь Северский рассмеялся.

– А я тебе говорил, сестрица. Будет у нас в уезде еще одно крепкое хозяйство.

Из сыроварни, мимо которой мы как раз проходили, работница вынесла ведро, полное сыворотки.

– Куда вы ее используете? – поинтересовалась я, на первый взгляд давая Софье возможность сменить тему и уйти от окончательного ответа.

– Да куда с ней, – махнула рукой она. – Телята всегда сыты да гладки, свиньи не жалуются. Хлебы да тесто все на ней. Так пьем. Только все равно выливать приходится.

Я кивнула. Именно это я и хотела услышать.

– Хорошо хоть, Настина матушка научила всех соседей компост делать. Все не просто на выброс. – Она помолчала. – А насчет ярмарки – считайте, что я в доле. И вам возы дам. Так что пусть завтра ваш управляющий и по этому делу документы подготовит.

– Обязательно, – кивнула я.

Мы вернулись в гостиную. Софья велела подать чай. Я достала из привезенной с собой корзинки сверток в вощеной бумаге, перевязанный яркой лентой.

– Позвольте добавить это к чаю.

– Что это? – полюбопытствовала Софья. – Аромат дивный.

Варенька заулыбалась, словно предвкушая удачную шутку.

– Отрежьте тонкий ломтик и попробуйте, – предложила я.

Софья с некоторым сомнением взялась за нож. Попробовала. Замерла, прислушиваясь к вкусу. Брови ее поползли вверх.

– Недурно, – протянула она. – Очень недурно, я бы сказала.

Северские тоже взяли по кусочку. Аленка попыталась перехватить добычу у матери, но та оказалась быстрее.

– А-а! – возмущенно заявила Аленка, требуя справедливости.

– Нет, моя хорошая, тебе это пока нельзя, – мягко сказала Настя.

Аленка скривилась, собираясь громогласно высказаться, но Софья подала ей серебряную ложечку.

– Смотри, какая красота! Ай как блестит!

Малышка расцвела и сунула ложечку в рот.

Князь, попробовав сыр, удовлетворенно кивнул.

– Соня, можно еще немного? – спросила Настя.

– Погодите, – остановила я их. – Вкус неполный. Софья Александровна, не найдется ли у вас ржаного хлеба и брусничного или клюквенного варенья? С кислинкой?

– Найдется, отчего ж не найтись.

Когда принесли требуемое, я сама положила на хлеб ломтики сыра и добавила капельку варенья.

– Попробуйте теперь. Этот завтрак у северных народов известен со времен первых конунгов. Он дает силы и согревает в холода.

Князь отправил бутерброд в рот, прожевал и довольно улыбнулся.

– А ведь верно. С сытностью хлеба и кислинкой ягоды этот вкус раскрывается совсем иначе. Гармонично.

Серебряная ложечка загремела, упав на пол. Аленка, сообразив, что взрослые опять едят что-то невероятно вкусное, выбросила «обманку» и потянулась к ярко-красному варенью на бутерброде матери.

– Абу! – грозно воскликнула она, и в этом звуке отчетливо слышалось: «Совести у вас нет, родители! Сами лакомства едите, а ребенка железякой кормите!»

Князь поперхнулся от смеха, поспешно подхватил дочку.

– Настя, душа моя, похоже, у нас в семье растет гурман.

Он сунул малышке ее любимую игрушку, и Аленка, вздохнув почти по-взрослому, вгрызлась в коготь.

Софья проглотила угощение, посмотрела на оставшийся брусок уже не с любопытством, а с хищным любопытством хозяйки.

– Так что это такое, Глафира Андреевна? Из чего эта диковинка?

– Это деньги, Софья Александровна, – улыбнулась я. – Деньги, которые вы сейчас выливаете в компост или скармливаете свиньям.

– Сыворотка? – ахнула она. – В самом деле?

– Сыворотка и сливки. Мы выпариваем влагу, молочный сахар карамелизуется, и получается вот это. Конфетный сыр.

В голове у Белозерской явно застучали костяшки невидимых счетов.

– Сыворотки у меня хоть залейся… – пробормотала она. – Сливки тоже есть. Значит, так. Помещение найдем – старая летняя кухня стоит пустая. Котлы у меня медные есть. Дрова…

– Дрова пополам, – вставила я. – А вот работников я пришлю своих.

Софья нахмурилась.

– Зачем людей гонять туда-сюда? У меня девок полно, смышленые, я сама им покажу…

– Сестра, – подал голос князь Северский. Он откинулся в кресле, будто разговор его не слишком интересовал, глаза его смеялись. – Ты ведь, помнится, рецепт своих твердых сыров из самого Лангедойля привезла? И, кажется, сама его дорабатывала три года?

– Ну и что? – буркнула Софья.

– А то, что ты даже мне, родному брату, секрет закваски не открыла. «Семейная тайна», говорила? Так у Глафиры Андреевны тоже теперь семейная тайна. Негоже требовать от партнера того, на что сама не согласишься.

Софья покраснела, бросила сердитый взгляд на брата, но спорить не стала. Она умела признавать поражение в торговле.

– Ладно. Твоя правда. – Она обернулась ко мне. – Пусть ваши люди варят. Что еще ваше, кроме рецепта?

– Воск для бумаги, мед и орехи для особых сортов, – сказала я. – Бумага для обертки пополам. И продавать мы это будем не как сыр – сыры у вас и так идут прекрасно. Мы будем продавать это как лакомство. Как конфеты.

Я достала из ридикюля листок с расчетами, которые – когда только успел! – подготовил Нелидов.

– Смотрите. – Я положила бумагу перед ней. – Нужна сыворотка и сливки. Из сливок вы производите масло и продаете примерно по четырнадцать отрубов за пуд. Если вместо масла отправить их в этот конфетный сыр, выручка с того же объема утраивается. Мы будем резать его на брусочки по четверти или по восьмушке фунта. Красиво заворачивать в бумагу. Цена – гривенник за малый брусок, двугривенный за большой.

– Дороговато, – усомнилась Софья.

– Дешевле конфет на сахаре, – парировала я. – И сытнее. Это «доступная роскошь». Гостинец, который может позволить себе любой приказчик, чтобы порадовать жену, и который не стыдно подать к чаю в дворянском доме.

Она подтянула записи поближе к себе.

– Положим, половину сыворотки, которая остается у вас от производства сыра, вы по-прежнему будете давать скоту, печь хлебы и так далее: хозяйство не должно страдать, – сказала я. – Из второй половины…

– Прошу прощения, Глафира Андреевна, – перебила она меня. Крикнула: – Фроська! Счеты сюда!

Горничная вбежала в комнату, с поклоном протянула барыне счеты.

– Прошу прощения, – повторила Софья.

Пересела из-за чайного стола за столик у окна, защелкала костяшками. Я запоздало вспомнила, что в этом мире трапеза считается не местом для дел.

– Будем считать, что это была не трапеза, а презентация, – буркнула я себе под нос.

– Из каких же это далеких краев к нам занесло такое словечко? – как бы невзначай поинтересовался князь.

Сердце пропустило удар.

– Из книг, – попыталась я выкрутиться. – Много читаю. Иногда… забываюсь.

– Бывает, – кивнул он. – С моей супругой тоже случалось. После той нервной горячки, что едва не отправила ее на тот свет. Потом она совсем выздоровела и научилась выбирать выражения.

Я укоризненно посмотрела на Настю. Она едва заметно качнула головой.

Может, и правда. Если князь знает про жену, то мог и сам догадаться по моим оговоркам и внезапной дружбе с Настей. Наверное, этого даже следовало ожидать.

И все равно слова князя подействовали на меня будто холодный душ.

– Спасибо, ваше сиятельство, – выдавила я. – За время своего затворничества я многое позабыла.

– Не стоит, – вежливо улыбнулся он. – Затворничество многих меняет. Но вы, я вижу, быстро осваиваетесь. Настенька будет рада помочь, если что. Она знает, каково это – начинать заново.

– Конечно, – улыбнулась Настя.

Стрельцов сдвинул брови, переводя взгляд с меня на князя и обратно. Я почти видела, как в его голове крутятся шестеренки. Нервная горячка Насти. Затворничество Глаши. Резкие перемены после выздоровления.

– Всякое бывает после того, как едва не заглянешь на тот свет, – наконец сказал он. В голосе звучало вежливое согласие – не больше.

Я заставила себя встретиться с ним взглядом. После того, как между нами не было ни одежды, ни тайн, это оказалось неожиданно трудно. Я врала ему в очень важном. Но как сказать правду, если она прозвучит как бред сумасшедшего?

Я видела его глаза – умные, внимательные. Он ждал. Не требовал, не давил авторитетом, просто ждал, когда я доверюсь ему полностью. И от этого мне становилось еще страшнее: ведь если я скажу правду, он наверняка решит, что я повредилась в уме.

Он отвел глаза первым, и я смогла наконец выдохнуть.

В повисшей тишине особенно громко прозвучал сухой щелчок костяшки о дерево.

– Итого, – провозгласила Софья, не поднимая головы от счетов. – Если ваши расчеты верны, Глафира Андреевна… Это что же получается? Тысяча с лишним отрубов в год на двоих? Пятьсот на сестру? Да я столько…

Она осеклась, глядя на итоговую сумму с почти религиозным трепетом.

– Только продавать-то это чудо где? Это ж целый воз конфет! Кто их съест?

Князь Северский потянулся к столу. Аленка тут же нацелилась на ножик для сыра. Настя рассмеялась и быстро соорудила мужу бутерброд с сыром и вареньем. Забрала дочь, отвлекая.

Князь неторопливо прожевал

– Положим, я первый куплю у вас партию. И сам с удовольствием есть буду, и, когда начнется сезон, подавать как конфеты на званых ужинах и балах. Да и соседи, распробовав диковинку, в очереди выстроятся.

– Это мелочи, – отмахнулась Софья. – А остальное?

– А остальное, – я твердо посмотрела ей в глаза, – поедет на ярмарку. В Великое Торжище. В том самом обозе, о котором мы говорили. Конфетный сыр не испортится в дороге, не растает, не прокиснет. Это идеальный товар для дальней торговли.

Софья молчала минуту, взвешивая риски и выгоду. Потом решительно ударила ладонью по столу.

– Договорились!

Варенька, которая все это время сидела тихо, как мышка, тут не выдержала и звонко хлопнула в ладоши, сияя так, будто это она только что заключила сделку века.

– Завтра присылай… давай на «ты», дорогая, раз уж у нас теперь общее дело.

– Для меня это честь. – Я поднялась и присела в полупоклоне.

– Да оставь, какие церемонии между своими. Словом, присылай завтра своего управляющего с бумагами да девок своих. Котлы и сырье я подготовлю.

Мы вышли во двор. У крыльца ждала наша коляска, а рядом – дрожки, в которые была запряжена гнедая кобылка.

Князь обернулся к жене, протянул руки, и дочка радостно перебралась к нему.

– Кирилл Аркадьевич, я бы хотел обсудить с вами одно дело. До развилки как раз успеем. Вы не против, если я проедусь в вашей коляске? С малышкой.

Стрельцов чуть приподнял бровь, но кивнул.

– Разумеется, ваша светлость.

Варенька оживилась, подмигнула Аленке, и та рассмеялась.

– Но кто будет править вашими дрожками? – спросил Стрельцов. – Вы сегодня решили приехать налегке, без прислуги?

– Да, по-семейному. А править будет Настенька. Она обожает сама держать вожжи, но с малышкой на руках это получается нечасто. – Князь улыбнулся жене. – Ты ведь не откажешь подруге в удовольствии прокатиться с ветерком?

– Конечно, – улыбнулась Настя.

Стрельцов внимательно посмотрел на нее. На меня. На безмятежную улыбку князя. Снова на меня. Едва заметно прищурился и укоризненно качнул головой – как свидетелю, который явно сговорился с другими, но доказать это исправник не мог.

Я залилась краской и потупилась, будто школьница, пойманная с сигаретой за углом, куда не смотрят камеры.

– Не смею спорить, ваша светлость. – Он подошел к дрожкам и помог забраться сперва княгине, потом мне. Снова обернулся к князю. – Однако я вверяю вашей супруге безопасность единственной свидетельницы по делу об убийстве Агриппины Тихоновны.

Еще один – долгий, слишком долгий – взгляд на меня.

– Очень прошу вас, Анастасия Павловна, не слишком увлекайтесь быстрой ездой. На дорогах нынче… ухабисто.

– Я буду осторожна, – кивнула княгиня. – У меня дочь.

Варенька не стала ждать, когда ей подадут руку – сама впрыгнула в экипаж. Приняла у князя Аленку, показала малышке «козу», и та залилась смехом.

Настя тронула вожжи, и дрожки покатились, не дав мне разглядеть, как садятся в нашу повозку мужчины.

Какое-то время мы ехали молча. Кобылка легко перебирала ногами. Я наблюдала, как уверенно Настя держит поводья – не напряженно, но и не расслабленно. Она выглядела как человек, который действительно умеет и любит править лошадьми. Я бы с удовольствием прокатилась верхом, но ни разу в жизни не правила даже телегой. Надо, пожалуй, научиться.

– Ты правда любишь править сама? – спросила я наконец.

– Верхом люблю больше, – призналась она. – Но и так тоже. У меня была машина дома.

– Но машина…

– Это другое, – рассмеялась она. – И все же… Вроде и есть что-то общее. А вроде и нет. Лошадь – не мотор, у нее своя воля.

Я кивнула. Помолчала, собираясь с духом.

– Настя… Виктор Александрович… Он правда понял? Про меня?

– Я ему не рассказывала. Но мой муж не дурак. – Она мельком глянула на меня и тут же переключила внимание на дорогу. – Думаю, он будет польщен, если ты сама ему откроешься. Он умеет хранить чужие тайны. Но если не готова – не стоит.

Я снова замолчала. Настя не торопила.

– Можно спросить кое-что личное?

– Спрашивай.

– К тебе приходят воспоминания… той, прежней Насти?

Она качнула головой.

– Воспоминания – нет. Иногда бывают сны, будто из ее прошлого. Но сны на то и сны – поди разбери, где реальность, а где выдумка. – Она покосилась на меня. – А что?

Я сглотнула.

– Мне кажется, я схожу с ума.

Настя ничего не сказала. Только чуть придержала лошадь, давая мне время.

– Флэшбеки, – выдавила я. – Яркие. Реальные. Как будто это моя собственная память. Мои собственные боль и страх. Иногда я не могу понять, где заканчивается она и начинаюсь я.

Настя долго молчала. Я ждала, пытаясь унять бьющееся в висках сердце.

– Ты помнишь, отчего умерла? – наконец спросила она. – Там, в прошлой жизни?

– Угорела. Пожар в доме.

– А здешняя Глаша?

– Похоже, тоже. Угарный газ от печки.

Настя кивнула, будто что-то для себя подтвердив.

– Я умерла от менингита. Долго болела. Недели. – Она помолчала. – А прежняя Настя – от нервной горячки. Думаю, какое-то ОРВИ с тяжелыми осложнениями. Тоже небыстро.

Она замолчала, внимательно глядя на дорогу. Я ждала.

– Память – это изменения в структуре нейронных связей, – задумчиво произнесла она. – По крайней мере, так считается. Я думаю… если смерть была медленной, мозг успевает… – Она поискала слово. – … угаснуть. Связи разрушаются. А если быстрой…

Я похолодела.

– Они остаются?

– Возможно. У тебя – у прежней Глаши – они просто не успели разрушиться. – Она пожала плечами. – Это только теория. Я не нейробиолог.

– Значит, это могут быть реальные воспоминания? Не бред?

Настя повернулась ко мне.

– Может, да. А может, и нет. Не думаю, что даже в нашем мире найдется психиатр, который способен на это ответить. А в этом… – Она улыбнулась углом рта и снова отвернулась к дороге. – Тебя ведь признали вменяемой и дееспособной?

Я кивнула.

– Признали. Но я боюсь. Боюсь, что схожу с ума. И одновременно – что воспоминания могут оказаться не бредом, а правдой.

– Настолько все плохо?

– Этой девочке здорово досталось. Наверное, кто-то скажет, что телесно она осталась цела. Ее не били, не ранили, однако… Да. Все плохо. Но с этим я справлюсь. Напомню себе, что это не моя боль и не моя травма.

Я помолчала. Спрашивать было страшно – и я наконец поняла, почему наши предки дали медведю прозвище, опасаясь называть его настоящее имя. Слова обретали власть над миром, и пока не заданный вопрос, после того как прозвучит, мог сформировать новую, ужасную реальность.

– Что, если она не ушла до конца? И двум личностям окажется тесно в одном теле?

– Что, если моя нянька права и на самом деле и в тебе, и во мне не две личности, а одна? Только выучившая своего рода кармический урок? – задумчиво произнесла Настя. – Я не знаю, Глаша. Я привыкла, что у всего есть материальная основа. Клетки, гормоны, нейромедиаторы… Но какая материальная основа может быть у переселения душ? – Она горько усмехнулась. – В нашем случае пытаться объяснить что-то законами физики… нейробиологии… все равно что измерять температуру линейкой.

– Но ведь именно так ее и измеряют, – не удержалась от уточнения я. – Линейкой – длину ртутного или спиртового столбика, только градация не в сантиметрах.

Она хихикнула.

– Вот видишь? Ты – это по-прежнему ты. Учительница с профессиональной дотошностью. Эта девочка… ее память, ее боль – это просто багаж. Тяжелый, неудобный чемодан без ручки, который нам достался в наследство. Но несешь его ты. И решаешь, куда идти, тоже ты.

– Спасибо, – выдохнула я. – Стало легче. Намного.

– Обращайся. Для этого и нужны подруги.

14

Мы остановились на развилке. Князь легко спрыгнул с подножки коляски.

– Благодарю за приятную беседу, Кирилл Аркадьевич. Надеюсь, мои соображения окажутся полезными.

– Несомненно, ваша светлость. Вы мне очень помогли.

Они раскланялись. Князь забрал из рук Вареньки дочку. Я обнялась с Настей и выбралась из дрожек не дожидаясь, пока к нам подойдут подать мне руку.

– Все будет хорошо, – шепнула напоследок княгиня.

Хотелось бы верить.

Кирилл помог мне забраться в коляску. Сам сел спиной к Гришину, как и когда мы ехали к Софье, но если по дороге туда мы то и дело переглядывались и улыбались, то сейчас он старательно избегал моих глаз.

– Оказывается у председателя дворянского собрания столько забот, – задумчиво произнесла Варенька. – Мосты, дороги, посты. Представляешь, он уже несколько лет хочет устроить в нашем уезде шоссе на манер данелагских.

– Я слышала об этом. – Я снова попыталась поймать взгляд Стрельцова и снова это не удалось. – Даже обещала ему поддержку, когда об этом зайдет речь на заседании дворянского собрания. Правда, для этого мне нужно получить вводный лист…

– Вы с его светлостью, я смотрю, обо многом успеваете договориться, – негромко заметил Стрельцов.

Это не было упреком. По крайней мере, не прозвучало как упрек. Но что-то в его голосе заставило меня вскинуться.

– Кирилл Аркадьевич…

– Простите. – Он качнул головой. – Это было неуместно.

В самом деле. Не время и не место обсуждать, что стояло за сегодняшним разговором с Настей. Да и о подозрениях в адрес Кошкина не при графине.

– Вы правы. – я обернулась к Вареньке. – Словом, чтобы попасть в дворянское собрание мне нужен вводный лист, а суд потерял мое прошение и когда закончится эта волокита никому не известно.

– Жаль, что мне не удастся присутствовать. – вздохнула графиня. – Почему на такие заседания не допускают зрителей?

– Потому что это не ярмарочный балаган. – Стрельцов хмыкнул и добавил. – Хотя иногда трудно отличить одно от другого.

– А ты разве бывал? – глаза у Вареньки загорелись.

– Конечно, я же представляю дедушку по его доверенности. Двоюродного дедушку, у которого я живу в Больших комарах, – пояснил он мне, и снова переключил все внимание на кузину. – Мне приходится не только голосовать там, но и в лицах пересказывать, кто с кем поругался и помирился.

– Расскажи! – подпрыгнула Варенька.

Он с улыбкой покачал головой.

– Не хочу потом узнать наших соседей в твоей книге.

– Ну, Кир! Ну не будь таким гадким! – она надула губки.

Я слушала их перепалку, а думала о том, до чего же интересные пейзажи в моем имении – все только на них и смотрят.

Конечно, Стрельцов сложил два и два. Недоговорки в доме Софьи. То, как князь целенаправленно дал мне возможность побеседовать с его женой без свидетелей.

Конечно, он заслуживал объяснений.

Но как начать разговор?

«Кирилл, знаешь, я вовсе не Глаша. В смысле, Глаша, но не та…»

Бред.

«Помнишь, ты говорил, что заглянув на тот свет немудрено вернуться другим?..»

Тоже так себе.

Пока я перебирала в голове варианты признания один нелепее другого, разговор затих. Варенька задремала, убаюканная мерным покачиванием. И тогда Стрельцов наконец посмотрел на меня. Не мельком, не сквозь – а прямо, в глаза.

Я ждала увидеть холод. Или обиду. Или ту ледяную вежливость, за которой он прятался, когда злился.

Но в его взгляде была только усталость. И что-то еще – то ли вопрос, то ли просьба, которую он не мог произнести вслух.

«Почему не я?»

Или мне показалось.

Он отвел глаза первым.

Коляска подкатилась к крыльцу усадьбы. Кирилл не смотрел мне в глаза, когда помогал выйти. Я вздохнула поглубже, собираясь с духом. «Нам надо поговорить» – идиотская фраза с которой обычно начинаются громкие ссоры – но не успела.

– Гришин! – окликнул Стрельцов, выпуская мою руку и отворачиваясь. – Седлай Орлика, живо!

– Да, вашблагородь! – отозвался пристав. А что на лице у него было написано «Куда тебя несет на ночь глядя?» – того к делу не подошьешь.

– Вы уезжаете? Прямо сейчас? – не выдержала я.

Он обернулся. Посмотрел мне в лицо.

– Я должен знать. Наверняка.

– Что?.. – я осеклась, поняв.

Он хочет убедиться. Окончательно. Действительно ли я свободна распоряжаться своей жизнью и своим сердцем. Или я жена Заборовского, и тогда…

Что тогда?

Мне захотелось зажмуриться, закрыть уши и завизжать– «неправда, это не может быть правдой!».

Но мне не пять лет, чтобы верить – если заберешься под одеяло с головой, чудовище под кроватью исчезнет. Я взрослая женщина и я должна помнить – само ничего не решается. Не рассасывается. Если отвернуться, чудовище будет только расти, пока не пожрет и тебя и все вокруг.

– Да. Ты прав. Я тоже должна это знать.

Что-то дрогнуло в его лице.

– Ты очень смелая, Глаша.

Я усмехнулась, часто моргая. «Смелая». Хотела бы я найти в себе сейчас хоть каплю настоящей смелости.

Кажется, он понял. Взял мои руки в свои, тихонько сжал их.

– Я вернусь. Когда все выясню.

– А потом? – еле слышно выдохнула я.

– А потом мы поговорим и решим. Вместе. Незачем умирать раньше времени. – он потянулся к моему лицу, но тут же отдернул руку, покосившись на Варвару. – Сделайте мне одолжение, Глафира Андреевна. Не выезжайте из своего имения без Гришина. А лучше вообще не выезжайте.

– Хорошо, – кивнула я.

«Вместе».

Даже если я действительно связана с человеком, которого ненавижу всей душой… Думать, что с этим делать, я буду не одна. И одно это стоит сотен красивых слов.

Он склонился к моей руке, а через миг был уже верхом.

– И куда это наш граф помчался как ужаленный? – озадаченно посмотрела ему вслед Марья Алексеевна. – Глашенька, какая муха его укусила?

– Он не сказал. – ответила я почти не покривив душой. – Наверное, вспомнил о какой-то служебной надобности.

– Служебной, значит… – протянула она. – Ну что ж. Ему скакать, а нам – ждать. Доля наша женская такая. Пойдем в дом, расскажешь, о чем с Софьей договорились.

– Да, конечно.

Как же хорошо, что можно говорить о делах и не думать. Ни о том, почему уехал Кирилл, ни о разговоре, который не состоялся, ни о том, что неминуемо состоится.

Оставив Вареньку в лицах пересказывать визит генеральше, я пошла во двор, где Матрена примостилась со стиркой. Рядом, в пятнистой тени старой яблони, устроилась Катюшка. Подобрав прутик, она играла с котенком. Тот, распушив хвост-морковку, охотился: припадал к земле, смешно вилял задом и отважно бросался в атаку на неуловимую «добычу», каждый раз промахиваясь на вершок. Мурка приглядывала за ним с яблони. Завидев сопровождавшего меня Полкана, она вильнула кончиком хвоста, но вмешиваться не стала. Полкан коротко глянул на нее, будто приветствуя, и улегся, опустив голову на лапы, чтобы со снисходительным добродушием наблюдать за игрой малышни.

Матрена опустила белье в таз и развернулась ко мне, вытирая руки передником.

– Дело у меня к тебе есть, – сказала я ей. – Сыр варить, наподобие вчерашнего. Не одной, с помощницами. Ты баба расторопная, смекалистая, тебе только могу доверить за всем присматривать.

Матрена покраснела, затеребила передник.

– Спасибо, барышня, за добрые слова.

– Работы много будет, врать не стану. И ответственности много: нужно будет помощниц твоих научить да смотреть, чтобы баре рецепт не украли. Плачу три змейки в день.

Она просияла. Я добавила:

– Но нужно будет у другой барыни жить, потому что сыворотка для сыра ее. Имение Белозерское, может, слышала.

Матрена кивнула.

– Слышала, но никогда не была. Барышня, ежели в чужой дом работать, Катьку свою я куда дену?

Обычно девочка крутилась возле матери, когда просто играя рядом, как сегодня, а чаще помогая по мере сил мыть посуду или таскать воду в маленьком ведерке, которое ей соорудил Герасим из обрезков досок. Были у нее и свои обязанности – поутру собирать в курятнике яйца. Пока мы ездили на рынок, Варенька вызвалась за ней приглядеть и научила ребенка складывать кораблики из бумаги и рисовать палочкой на разглаженной земле.

Похоже, пора задумываться не только о школе, но и о яслях-саде при производстве. Вот только в чужом доме – не мои правила.

Я вспомнила ватагу ребятишек, крутившихся во дворе усадьбы Белозерской, от совсем малышей до детей лет шести.

– Я велю управляющему спросить у той барыни, найдется ли у нее место и для твоей дочки, но думаю, она там никому не помешает. Кормить работников барыня обещала из общего котла, как своих. Поди, не объест ее Катюшка. Или можешь здесь с нами оставить, тут за ней будет кому приглядеть.

Девочка, поняв, что говорят о ней, подошла к матери, прижалась к ее боку. Матрена погладила дочку по голове.

– Большое ли там хозяйство, барышня?

– Дворни много, не как у нас.

– Тогда там, поди, у баб и деток хватает, найдется моей компания. Ежели, конечно, та барыня разрешит. И у меня сердце на месте будет. Знаю, что здесь ее не обидят, а все одно лучше, когда дите на глазах.

Решив вопрос со старшей, я нашла на кухне девочек. Акулька, услышав предложение – две змейки в день у Белозерской вместо одной здесь, – просияла.

– Конечно, барышня! Матушка моя обрадуется, что я ей в два раза больше денег смогу отдавать.

Стеша соглашаться не торопилась. Теребила косынку, смотрела в пол.

– Так, Степанида, пойдем-ка ко мне в кабинет, – велела я.

От работы девчонка никогда не отлынивала.

– Барышня, дозвольте мне здесь остаться, грамоте учиться, – сказала она, едва закрыв за собой дверь кабинета.

Училась она и правда старательно, и схватывала все быстрее сообразительного Данилки. Только румянец на щеках совсем не сочетался с разговором о грамоте. Боится, влетит за то, что барышне перечит? Не похоже. Если уж она осмелилась сперва подругу без спросу привести, потом Матрену.

– В чем дело? Говори прямо.

Она понурилась.

– Барышня, Федька за мной ходить начал. Обещал сватов к осени заслать. Боюсь я, барышня. Я о таком справном парне не мечтала никогда.

– Так как раз к свадьбе и денег подкопишь на обзаведение, – не поняла я.

– Так у парней как водится: с глаз долой, из сердца вон. Боюсь я, барышня.

Я едва не ляпнула, что если за два месяца разлюбит – туда и дорога, но вовремя опомнилась.

Любовь любовью, но Стеша явно не о ней думает. Парень неглупый, работящий, незлой – по крайней мере, я ни разу не видела, чтобы он «учил» остальных тумаками, – глядишь, и жену обижать не станет. Для крестьянской девчонки такая партия – большая удача.

– А родители его что говорят? – уточнила я.

– Ежели правда, что он мне рассказывает, так мать сперва нос воротила, дескать, рябая, да и приданого не особо. А потом как узнала, что я при барышне да вы меня грамоте учите, решила, что и их семье с этого толк будет.

Я кивнула.

– Вот и выходит, барышня… – Она вскинула на меня умоляющий взгляд. – Уеду – решат, что вы на меня осерчали и от себя отослали. Глядишь, и сговорят его с кем-то из своей деревни.

– Поняла тебя, – медленно проговорила я.

Пожалуй, так оно и к лучшему – отправлю всех, кто знает порядки в доме, придется учить новых девчонок мыть руки и не тащить в кухню навоз из курятника на лаптях.

– Оставайся.

– Спасибо, барышня. Век за вас Господа молить буду.