Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 168 (всего у книги 249 страниц)

15

На самом деле приколотить пропитанную прополисом ткань к доске и пристроить ее на ветку было не так уж и долго. Мы вернулись в кабинет, Варенька – доделывать азбуку, я – размечать на бумаге палочки, петельки и кружочки для будущей прописи. Коробочку с перьями для Герасима я отложила заранее из запасов, хранившихся в кабинете.

Стоп. А где и на какие деньги дворник будет покупать письменные принадлежности? Ладно перья, но бумага стоит тридцать змеек за две дюжины листов. Серьезная сумма для крестьянина.

– Сейчас кляксу посадишь, – хихикнула Варенька.

Опомнившись, я отложила перо от греха подальше.

– Задумалась.

Графиня сама – недавняя ученица. Может, подскажет что-то?

– Перья никто не покупает, – пожала плечами она, выслушав меня. – Разумеется, люди нашего круга, у которых есть свои земли. А бумага – это необходимые расходы.

Так, значит, мне нужно еще снабдить перьями и бумагой управляющего. Нелидов, судя по всему, пользовался собственными запасами, но, если придется и дальше писать столько же прошений, надолго ее не хватит.

Эта мысль потянула за собой еще одну. Что на меня нашло утром? Я действительно обиделась, что мне не раскрыли все тайны следствия при одном из подозреваемых? Надо бы сбегать к управляющему, которого я утром попросила передать мои прошения исправнику, да забрать их. Незачем выставлять себя полной дурой.

Будто в ответ на мои мысли, в дверь осторожно постучали. Нелидов, легок на помине.

– Граф велел передать вам. – Он протянул мне письмо.

Не успела!

– Спасибо. – Что еще я могла сказать? – Пожалуйста, в следующий раз напомните мне, что быть посыльным не входит в ваши должностные обязанности.

– Меня это совсем не утруждает, – улыбнулся он. – К тому же вы работаете не покладая рук. Если позволите высказать мое мнение, раз уж сегодня вас оставили без выезда, следовало бы воспользоваться возможностью отдохнуть.

– Я и отдыхаю. – В самом деле, за сегодня я почти ничего и не сделала. – Кстати…

От перьев и бумаги управляющий отказываться не стал. Выслушав про Герасима, сказал:

– Грифельная доска. Ее и носить с собой удобнее, чем бумагу и чернила. – В его голосе промелькнуло удивление. – Неужели ваши учителя ею не пользовались?

Может, и пользовались, но не мои.

– Не помню, чтобы она попадалась мне в доме, – выкрутилась я.

– Я запишу себе купить, когда поеду в город в следующий раз.

Уловив едва заметный вопрос в его интонациях, я кивнула.

– Да, спасибо.

– А пока предложите дворнику сделать церу. Насколько я понимаю, воск у вас есть, сажи тоже достаточно.

Точно! Деревянная дощечка с нанесенным воском и стило – заостренная палочка. Штука древняя как мир и потому простая.

Нелидов откланялся. Я взялась за письмо. Печать украшал лук с тремя наложенными стрелами и языком пламени над ними. Ломать ее не хотелось: предчувствие подсказывало, что ничего хорошего внутри я не найду.

Да что я веду себя как девчонка!

Хрустнул сургуч, я развернула письмо.

' Милостивая государыня Глафира Андреевна!

Имею честь уведомить Ваше благородие о получении Вашего почтенного прошения от сего числа касательно производимого дознания.

Изъясняю, что производство дознания ведется мною в строгом соответствии с предписаниями Устава благочиния и Учреждений для управления губерний.

Согласно означенным установлениям, разглашение обстоятельств, могущих воспрепятствовать обнаружению истины, до окончания следствия не дозволяется. Равным образом сообщение подробностей дела лицам, не причастным к производству оного, противно служебному долгу.

Как только производство по означенному делу достигнет той степени, когда оное может быть предано огласке без ущерба для правосудия и не в противность установлениям, немедленно буду иметь честь довести до сведения Вашего благородия все относящиеся к Вашей особе обстоятельства.

Что же касается права на подачу жалоб, то оное принадлежит всякому рутенскому подданному и может быть осуществлено в любую из вышестоящих инстанций, включая Губернское правление, Палату уголовного суда, Сенат и Собственную Ее Императорского Величества Канцелярию.

С истинным почтением пребываю

Вашего благородия покорнейший слуга

Кирилл Стрельцов, земский исправник'.

Я медленно сложила письмо, борясь с желанием порвать его в клочья. Сама виновата: нечего было пытаться переиграть исправника на поле, где он наверняка опытнее меня. Если перевести этот шедевр канцелярского слога на русский, хватило бы двух предложений. «Я работаю, как закончу – сообщу, что можно. Жалуйтесь хоть папе римскому, хоть в спортлото».

– Глаша? – спросила Варенька. – Что этот будочник тебе написал?

– Ничего. – Мои пальцы, словно против воли, прогладили на столе края письма, усиливая остроту сгибов. – Ничего серьезного.

Вот же…

Но как красиво он меня сделал, зараза этакая!

При этой мысли я рассмеялась.

– Глашенька, я сбегаю за нюхательными солями, – встревожилась девушка.

– Не стоит. – Я улыбнулась ей. – Правда не стоит. Я смеюсь над собой. Он прав, а я здорово сглупила.

– Надеюсь, ты не скажешь ему это? Мужчины должны чувствовать себя немного виноватыми, даже если абсолютно правы.

– Не знаю, кто тебя этому научил, но я с ним не согласна. Разве можно делать человека виноватым ни за что? Разве это справедливо?

– Но тогда ими совершенно невозможно будет управлять!

– Если я захочу кем-нибудь управлять, я прикажу оседлать мне лошадь, – ответила я чуть резче, чем следовало бы. – А с людьми я предпочитаю договариваться. Или хочешь, чтобы я попробовала твою идею на тебе самой?

– Она не моя! – На лице Вареньки огромными буквами читалось: «А меня-то за что?» – Но если договориться не получится?

– Если человек в принципе не способен договариваться, то и незачем иметь с ним дело, только и всего. – Я улыбнулась. – И хватит о высоких материях. Пойдем к Герасиму.

А то кое-кто опять скажет, что я порчу его кузину.

Герасим взял лист бумаги с прописями так осторожно, будто он был сделан из тончайшей золоченой фольги. Положил его на стол, бережно погладив. Посмотрел на меня с сожалением и поводил пальцем по ладони, будто пересчитывая монеты.

– Бумага для тебя дороговата, согласна, – сказала я. – Я закажу грифельную доску при первой же возможности. А пока ты можешь сделать штуку, на каких писали еще несколько тысяч лет назад.

Герасим вопросительно поднял брови, и я пояснила:

– Возьми немного воска, я разрешаю, добавь сажи, чтобы был темным. Залей гладкую дощечку. Заточи палочку как перо, а на обратной стороне сделай лопаточку, чтобы можно было разгладить воск и снова писать.

Он энергично закивал.

– А пока попробуй перо.

Поставить ему руку оказалось не настолько трудно, как я опасалась. Все же дворник был мастером и умел не только землю копать. Тонкая работа вроде письма тоже была ему под силу. А еще он обладал чудесной способностью игнорировать смешки и перешептывания мальчишек в людской, которые раздражали даже меня.

– Я принесла тебе букварь, – сказала Варенька, когда Герасим распрямился, разминая занывшую с непривычки руку. – Пока можешь посмотреть, а учиться писать начнем завтра днем.

Дворник покачал головой. Описал дугу через верх, ткнул в потолок и изобразил, будто машет топором. Указал в конец дуги, коснулся букваря. Варенька нахмурилась.

– О! Поняла! Днем ты будешь работать. Тогда вечером, конечно.

Закрыв за собой дверь в людскую, я замерла, жестом попросив Вареньку молчать. Не понравилось мне, как хихикали и переглядывались мальчишки. Герасим, конечно, человек взрослый и в состоянии постоять за себя, а подслушивать нехорошо, однако подслушивая можно узнать немало интересного.

Я не ошиблась. Начал Антошка.

– Ишь ты, дядька Герасим в грамотеи подался! Небось думает, что перо в руки возьмет – и сразу в господа выйдет!

– Да куда ему, немому-то! – подхватил Кузька. – Букву напишет, а сказать, что написал, – не сможет!

– А может, он мечтает приказчиком стать? – добавил Данилка. – Думает, барыня его в господский дом переведет?

– Эх, дядька! – весело продолжил Антошка. – В твои-то годы за букварь садиться! Внуки твои от смеху помрут!

– Пусть лучше топор держит, – буркнул Федька. – Это ему сподручнее книжек.

– Да он, поди, думает, что как научится – так ему и жалованье прибавят! – не унимался Кузька. – Дурак старый!

– Тише вы, – попытался их унять Митька, но было поздно.

– А что, дядька? – поинтересовался Кузька. – Думаешь, барыня тебя за ученость полюбит? Да она на тебя и не взглянет!

Послышался звук удара и вскрик Кузьки.

– Ой, мамочки! Дядька, мы же пошутить только!

Я распахнула дверь.

– Повеселились? Или мало вам Герасим навешал, позволить еще добавить?

Мальчишки сжались на лавках. Кузька, держась за щеку, попытался спрятаться за спину Митьки. Антошка вмиг перестал хихикать, а Федька уставился в пол. Только Данилка смотрел на меня внимательно, будто пытался понять, насколько сильно они влипли.

– Барыня, мы не… то есть… – забормотал Митька.

– Молчать, – оборвала я. – Герасим, можешь позаниматься в пустующем флигеле, там есть стол. А я пока побеседую с этими умниками.

Дворник поклонился и вышел, бросив на мальчишек тяжелый взгляд.

– Ну что, весельчаки. – Я обвела их глазами. – Расскажите мне, что такого смешного в том, что человек хочет научиться читать и писать.

– Да мы просто… – начал было Антошка.

– Просто что? Просто решили показать, какие вы умные?

– Просто пошутили.

Я скрестила руки на груди.

– Пошутили, значит. Отлично. Тогда объясните мне, умники, что вы будете делать, если решит пошутить над вами… скажем, господин Нелидов. Пошутит, что не только барыня вам ничего не должна, но и вы задолжали по змейке за день работы.

– Так мы к вам на поклон пойдем! – сказал Митька.

– А я в город уехала. Или замуж вышла и в имение мужа перебралась.

– Тогда… к старосте пойдем жаловаться.

– Разве может староста управляющему слово поперек сказать?

Митька почесал в затылке.

– Делать нечего, придется исправнику кланяться.

– А исправник в Больших Комарах.

Митька задумался, и влез Данилка:

– Придется снова к старосте идти, в ноги кланяться и просить челобитную исправнику написать.

– А что, если староста решит, что незачем с барским управляющим ссориться из-за мальчишек? – не унималась я.

– Барыня, старосту мир выбирает, чтобы он людей защищал… – Митька осекся.

– От барского произвола, – кивнула я. – Мир выбирает, но кто утверждает? Барин, так?

На самом деле я била наугад, но, судя по тому, как переменились лица мальчишек, попала в цель.

– Так вот, что, если староста решит, что ему свое место дороже, чем десяток змеек или даже отруб, который не ему недоплатят? И откажется писать? Или не откажется, но напишет: «Дурные мальчишки воду баламутят, накажите их, чтобы неповадно было»?

Мальчишки снова переглянулись.

– Не станет Сергей Семенович так делать, – сказал Данилка. – Все бают, что он человек честный. Он у барыни из Овражков жил, и тамошние люди о нем ничего кроме хорошего не говорят.

– Сергей Семенович не станет. И я не стану: мое слово крепкое – что обещала, все выполню. Но жизнь длинная. Уйдет Сергей Семенович, придет другой, который барыне будет улыбаться, а с мужиков три шкуры драть, да такой хитрый, что не сразу разберешься.

– Да все они такие, – буркнул Федька. Данилка толкнул его в бок, и парень тут же добавил: – Прощенья просим, барыня.

– Все, не все, не в этом дело, – покачала головой я. – А в том, что Герасим, когда грамоте научится, если его кто обманет, сам может жалобу написать.

Федька фыркнул:

– Толку-то с тех жалоб. Рука руку моет.

– Кирилл Аркадьевич, нынешний исправник, честен со всеми. Однако ты прав, и нечестные бывают. Но вот в чем разница, Федька. Герасим, когда обучится грамоте, сможет хотя бы попробовать защититься и достучаться до честного начальника. А вы даже попробовать не сможете.

Мальчишки притихли.

– Можете смеяться над дядькой Герасимом, – сказала я спокойно. – Только помните: через полгода он будет читать и писать. А вы останетесь такими же неграмотными, как сегодня. И когда кто-то решит вас надуть – а это обязательно случится – кого будет легче обмануть?

Я вышла из людской, оставив их переваривать услышанное. Может, и не подействует, парни наверняка привыкли к бесправию и беззаконию. Но я должна была хотя бы попробовать.

Варенька, к моему облегчению, не стала дожидаться, пока я разберусь с мальчишками, куда-то ушла. Я поколебалась: за что бы взяться? Мысленно обругала себя. Сейчас я чувствовала себя куда лучше, чем вчера вечером. Как ни паршиво было это признавать, с самого момента попадания сюда я усиленно старалась угробиться повторно, от усталости и недосыпа. Да, дела навалились, только успевай поворачиваться, однако, если я свалюсь, они не решатся. Мне следовало бы помнить об этом.

Что ж, отдыхать так отдыхать. Я вышла во двор. Полкан подбежал ко мне, и какое-то время мы баловались, отбирая друг у друга палку. Я так увлеклась, что забыла обо всем на свете, и опомнилась, только ощутив чей-то пристальный взгляд.

У угла дома Стрельцов о чем-то негромко разговаривал с Гришиным, то и дело поглядывая на меня. И по лицу его, как всегда, ничего нельзя было понять.

Нужно бы извиниться. Я ведь в самом деле не собиралась никуда жаловаться. Да и информация у меня была, стоило просто включить голову и подумать.

Савелий в крестьянском платье – наверняка скрывался. Но Стрельцов объявил его в розыск только вчера – боже мой, только вчера! – и в тот же вечер Гришин обнаружил моего бывшего управляющего, так что тот никак не мог узнать, что в розыске. Ждал, что так случится? Или было почему скрываться? Гришин сказал «бледен» – не может ли быть, что бледность эта из-за раны, полученной в ту ночь, когда кто-то пытался залезть в дом?

Я потрясла головой. Савелий, которого я обожгла, еще толком не научившись владеть магией, – опытный боевой маг? Может ли быть такое? Я бы скорее поставила на гусара.

С другой стороны, мало ли известно случаев, когда люди, вернувшись с войны, не могли найти себе места в мирной жизни? Савелий мог не ждать от безропотной девушки отпора, а потом вмешался Полкан. Да и, в конце концов, «опытный», «умный» и «хитрый» не равно «хладнокровный» и «честный». Не просто же так он – если это он, конечно, – помалкивал о своей военной карьере.

Пока я размышляла, Гришин поклонился исправнику. Глянул в мою сторону и пошел к углу дома. Внутри колыхнулось раздражение – да, я сидела на крыльце, ведущем на черную половину дома, но не настолько я широка, чтобы перегородить вход, да и пропустила бы. Стрельцов явно поколебался, однако все же спасаться бегством к парадному крыльцу не стал. Двинулся ко мне, сделав свою фирменную физиономию кирпичом.

Я поднялась ему навстречу. Стрельцов поклонился. Безупречно и холодно – как он умудряется в простой жест вложить столько льда? Извиняться мне сразу же расхотелось, и я снова разозлилась – теперь уже на себя. Не первоклассница же: сама решила, сама передумала.

– Кирилл Аркадьевич… – Я прокашлялась. Пальцы затеребили юбку, будто обладали собственной волей. Осталось только носочком пол поковырять! – Я получила ваш ответ. Вы правы, мне не следовало вмешиваться в ход расследования.

Он улыбнулся. Именно с таким же выражением он улыбался Ольге – чтоб ее! – в день поминок.

Я ревную?

Глупость какая!

И все же от этой улыбки, обращенной ко мне, я чуть не разревелась. Почему я не попала в какую-нибудь почтенную матрону вроде Марьи Алексеевны, насколько проще было бы справляться с дурацкой биохимией!

– Не стоит, Глафира Андреевна. Вы не первая, кто не способен совладать с естественным женским любопытством. Я привык. Как и к попыткам использовать женские чары там, где официальные пути оказались бессильны.

Я задохнулась.

– Вы считаете, что я извиняюсь только для того, чтобы вы размякли и разболтались?

Он снова улыбнулся.

– Ни разу в жизни я не встречал дамы, которая первая бы извинилась перед мужчиной без задней мысли.

Я рассмеялась, зло и горько.

– Что ж, можете отметить это знаменательное событие в календаре. Как ни грустно это признавать, ваша кузина знает мужчин куда лучше меня. Она предупреждала, что не стоит признавать себя неправой.

Стрельцов на миг стиснул челюсти. Я мысленно выругалась. Молодец, Глаша, так всегда и делай. Говори в лоб взрослому мужчине – а несмотря на молодость, назвать его парнишкой у меня не получалось, – что две девчонки обсуждали его за спиной.

– Приятно узнать, что я стал предметом для ваших бесед. И что же еще Варенька рассказала вам о несносном кузене?

– Ничего.

– Позвольте вам не поверить.

– Ваше право, Кирилл Аркадьевич. И, поскольку я исчерпала ваш лимит на личные беседы, не смею больше мешать вашему высокоблагородию вести расследование.

Я отступила с крыльца, пропуская его в дом. Дверь распахнулась.

– Глаша, где ты опять? – Варенька вылетела из нее, почти не опираясь на палку. – А как же наш…

Не договорив, она впечаталась в широкую грудь своего кузена.

У этой девицы определенно талант превращать простую неловкость в настоящую катастрофу! Стрельцов поймал кузину за локти, молча отлепил от себя и так же молча скрылся в доме.

– Глаша, ты же обещала, что после того, как мы закончим урок для Герасима, займемся… – Она понизила голос, воровато оглянулась в сторону дома. – … подарками для мужчин.

– Я не буду делать подарок Кириллу Аркадьевичу, – ровным голосом произнесла я.

– Но как же…

– Я сделаю просто подвеску, чтобы научить тебя, раз обещала.

Полежит до тех пор, пока я не смогу надеть ее на шею своему ребенку. Я не была суеверной, но в мире магии не знаешь, чего ожидать, – вдруг амулет в самом деле поможет малышу расти здоровым и крепким? А малыш у меня непременно будет!

Хотя, если все мужчины здесь такие, как Стрельцов, оставаться мне старой девой до скончания века!

16

Я не пожалела, что согласилась устроить Вареньке мастер-класс. Теплый и мягкий воск в руках, кропотливая мелкая работа успокаивали. Голова занята не обидами и кучей дел, а простыми и конкретными задачами. Как аккуратнее слепить восковую модель будущего крепления для когтя. Как сделать форму и не забыть литник и канал для отвода газов. А уж шлифовка подсушенных когтей и вовсе ощущалась чем-то вроде медитации. Монотонные движения, постепенно проявляющийся блеск – никаких мыслей о делах, ссорах и обидах.

В конце концов две формы для отливки отправились сушиться на печь, Варенька получила обещание, что мы непременно продолжим завтра, а я – состояние почти буддистского спокойствия. Настолько, что даже холодная вежливость на лице Стрельцова за ужином меня не задела, а бесконечные благодарности землемера за сутки отдыха в моем доме не утомили. Оказывается, есть своя прелесть в занятии чем-то не жизненно необходимым, а просто для удовольствия. Пожалуй, и хорошо, что возни хватит на несколько дней. Сделать отливку, дождаться, пока она застынет, счистить заусенцы и отполировать как следует. А потом – заняться вышиванием, что ли? В прошлой жизни мне эта наука так и не далась, глядишь, в этой получится.

Я сознательно не стала лезть в дела после ужина. Из житий святых получилось снотворное не хуже чайка Марьи Алексеевны, ночью меня никто не дергал, так что проснулась я рано и совершенно отдохнувшей.

Но все же оказалась не самой ранней пташкой. Кухню наполнял аромат доброго мясного бульона, а у стола стоял Стрельцов. Правда, в первый миг мне почудилось, что на моей кухне хозяйничает кто-то посторонний. Сейчас он вовсе не походил на сухаря в застегнутом на все пуговицы мундире. На столе лежали аккуратные полукольца лука, белые кружки порея, ломтики какого-то корня, а сам граф шинковал морковь.

Я залюбовалась им. Длинные изящные пальцы, сжимающие кухонный нож, которым он орудовал так же ловко, как и пером или – я была в этом уверена – шпагой. Закатанные рукава, открывающие сильные предплечья. Полурасстегнутый ворот рубахи, в котором тоже было на что посмотреть. Косынка, повязанная на голове, придавала ему совершенно домашний – и потому неописуемо притягательный вид. И одновременно эта же косынка в сочетании с просторной рубахой наводили на мысли о романтических морских разбойниках. Только серьги в ухе не хватало.

Наши взгляды встретились. На его скулах появился румянец, и я осознала, что таращусь на него… ну прямо как влюбленная дурочка! Поспешно отвела глаза. Куда меня понесла разбушевавшаяся фантазия!

– Доброе утро. – Голос внезапно сел, пришлось прокашляться.

– Доброе. – По его тону предположить, что утро действительно доброе, было невозможно. – Простите мое своеволие. Но вы отдыхали, а блюдо требует времени. Нужно поставить все до отъезда, чтобы после нашего возвращения нужно было лишь запанировать и изжарить.

Я кивнула и обнаружила, что снова глазею на него будто на чудо какое. Нож в его руках ходил ровно и быстро, явно графу – графу! – не впервой было готовить.

– Давайте я помогу.

– Не стоит, – отмахнулся он. – Остались сущие мелочи. Порезать корень сельдерея, который девочки сейчас дочистят. И сложить потом мясо, печь стушит его сама.

Только сейчас я обратила внимание, что Стеша и Акулька примостились у рабочего стола. И, кажется, вот-вот оттяпают себе пальцы, ошалело таращась на сиятельного графа, режущего овощи.

Пауза начинала затягиваться. Стрельцов явно тяготился моим присутствием, немудрено, после вчерашнего-то. Вежливость требовала поблагодарить его и уйти, но ноги будто приросли к полу.

– Это в самом деле рецепт императорского повара? – полюбопытствовала я.

– В самом деле. – Его плечи расслабились, а голос стал мягче. – Он проиграл мне его в карты. – Стрельцов улыбнулся, чуть виновато. – Предполагалось, что я продам кому-нибудь рецепт, чтобы получить те деньги, которые месье Карем не смог мне выплатить, но я решил, что остаться одним из немногих обладателей такого знания куда интереснее.

– Понимаю вас. Деньги приходят и уходят, а знания остаются с нами навсегда.

– Я тоже так думаю. – Он улыбнулся, и у меня перехватило дыхание: настолько эта улыбка не походила на его обычную светскую маску. – Хотя батюшка счел меня дураком за отказ от легких денег.

Я пожала плечами.

– Предполагается, что родственники должны быть близки нам как никто, но частенько получается, что по-настоящему родную душу находишь не в семье.

Стрельцов удивленно посмотрел на меня, и я сообразила, что ляпнула – в смысле, как это может быть воспринято.

– Я вовсе не имела в виду… – Мысли запутались окончательно. – Не буду вам мешать, – выпалила я, сбегая с кухни.

Замерла на крыльце. Очень хотелось постучать головой о резные столбики. Ну почему, почему я просто не могу нормально общаться с этим человеком? Куда делись прожитые годы, которые, по идее, должны были привести с собой мудрость? Кажется, я как раз тот случай, когда годы приходят одни.

Я глубоко вздохнула. Прохладный воздух наполнил грудь ароматами свежей травы и цветущего чубушника. Весело чирикали воробьи. Природа жила своей жизнью, и ей не было дела до человеческих глупостей. И я, пожалуй, выкину их из головы. День обещал быть теплым и ясным, в самый раз для объезда владений, но, если я с этой белой кожей не хочу к вечеру превратиться в рака, надо позаботиться о шляпке и зонтике от солнца. Но сперва сбегать на пасеку проведать пчел, хотя они не должны бы роиться так рано.

Не должны бы, однако именно это они и собирались сделать – над пасекой кружилось множество пчел. Дед говорил, что первый, самый сильный рой обычно вылетает ближе к обеду. Неужели я упустила первый рой? Обидно, если так, но все же я решила не расстраиваться раньше времени. Бывают и исключения, в конце концов.

Надо предупредить остальных, что поездка может задержаться, и принести привой. Будь в доме кто-то умеющий обращаться с пчелами, другое дело. Я отлично помню, как страшно было стряхивать рой в первый раз – а ведь тогда рядом стоял дед! Я в свое время справилась со страхом, но не уверена, что мальчишки хотя бы попытаются, никому не охота рисковать ради чужого добра.

Когда я шла обратно, от пруда меня окликнула Варенька.

– Глаша, ты чего бегаешь туда-сюда?

Разве бегаю? Мне казалось, что я шла вполне спокойно. Торопиться не было причины – и собираться рой начнет не сразу, и, даже если я не успею с привоем, повисит несколько часов, правда, снимать его с куста боярышника будет не так удобно, как с заранее подготовленного шеста.

– Пчелы роятся. Нужно пересадить их в новый дом.

– Ой, можно я с тобой?

В этот момент поплавок из камышинки ушел под воду. Варенька неожиданно ловко подсекла, на леске забилась рыбина в две моих ладони. Я дернулась, Игнат, вставший при мне, как и полагалось, тоже напрягся, но графиня справилась. Бросила рыбу в подставленный сотским садок.

– Игнат, я пойду помогу Глафире Андреевне и вернусь, а ты пока уди здесь.

Наверное, это должно было прозвучать как приказ, но мне послышалось в голосе Вареньки что-то вроде извинения. Мужик улыбнулся в бороду.

– Как вам будет угодно, барышня. Пчела – божья тварь, работящая, поглядеть на нее – одно удовольствие. А я пока за вашей удочкой пригляжу.

Во дворе уже стояла телега, запряженная гнедой лошадкой, и переминались с ноги на ногу трое мужиков. Та плата, которую обозначил мне Герасим, подразумевала, что работники позаботятся о собственном транспорте: доски сами из леса не придут, а тащить их на плечах пару верст – радости мало.

Дворник заступил мне дорогу, вопросительно заглядывая в лицо. Со стороны любого другого мужика это было бы хамством, но немой мог привлечь мое внимание только так или прикосновением.

– Подними мальчишек, пусть притащат улей на пасеку. Пчелы роятся.

Герасим хмыкнул, постучал себя в грудь.

– Сам так сам, – не стала спорить я.

Он приложил сложенные ладони к щеке, потянулся, зевнул.

– Чтобы не ждать, пока эти лежебоки проснутся? – рассмеялась я.

Дворник кивнул.

– А чего это господа уже на ногах, а работники спят? – возмутилась Варенька.

– Разбудим, – не стала спорить я. – Но пока трое сонных мальчишек в себя придут, Герасим десять раз успеет улей на место поставить. Бери шест, а я прихвачу привой.

Мы успели вернуться вовремя.

– А они не ужалят? – поежилась Варенька, глядя на снующих туда-сюда пчел.

– Роевые пчелы обычно неагрессивны, – сказала я.

– Вы уверены? – поинтересовался из-за моей спины Стрельцов.

Его-то что сюда принесло?

Я оглянулась. Граф снял косынку, но не накинул ничего поверх рубахи, и тонкое полотно под лучами утреннего солнца почти не оставляло простора воображению. Волосы растрепались, несколько прядей упали на лоб, и он откинул их небрежным движением.

Интересно, как пчелы реагируют на феромоны? Человеческие, я имею в виду.

Что за дурь в голову лезет? Я заставила себя отвести взгляд.

– Если вы не станете бегать и размахивать руками, раздражая их. Или не вы. – Я выразительно посмотрела на Вареньку.

– Понял. – Стрельцов молча сграбастал кузину за талию.

– Эй. – Она шлепнула его по руке. – Не собираюсь я бегать! Если Глаша сказала, что пчелы сейчас не опасны, значит, так и есть.

Исправник хмыкнул.

– Пролетит какая-нибудь у тебя рядом с носом – и завизжишь, и забегаешь.

Я заставила себя расслабить вдруг окаменевшие плечи. Еще я не ревновала к пятнадцатилетке мужчину, который в мою сторону и не смотрит!

Сознание тут же подкинуло тот поцелуй. Я мысленно выругалась. Помрачение нашло, не иначе, причем на обоих – от усталости и стресса. И вообще. Пчелы. Я здесь ради пчел.

– Вот когда я буду пересаживать пчел из колод в новые ульи, тогда никого не позову: всякое может быть.

– Надеюсь, для меня вы все же сделаете исключение, – сухо заметил Стрельцов.

– Особенно вас. Пчелы могут быть смертельно опасны…

– Именно поэтому.

– Не хватало еще потом объясняться с властями из-за пострадавшего при исполнении должностного лица.

– Думаете, мне будет приятней объясняться из-за того что одна из богатейших землевладелиц уезда пострадала при моем попустительстве?

– Пока что все мое богатство вирту… эфемерно, учитывая размер долгов.

Пока мы препирались, пчелы начали облеплять привой. Я пристроила шест, на котором он висел, покрепче и жестом отогнала всех на край поляны.

– Герасим, ты можешь идти, дальше я сама справлюсь, – сказала я.

В самом деле, ему есть чем заняться. Сама я в это время заглянула в улей пострадавшей от медведя семьи. Там тоже все шло хорошо, пчелы спокойно работали: семья приняла новый дом. Я вытащила одну из рамок с расплодом и переставила в новый улей.

Оставалось только дождаться, пока рой соберется окончательно, повиснет на привое плотным клубом.

Зря я волновалась – рой выглядел большим и сильным. Хорошая семья будет.

Когда я пошла к привою, Стрельцов зашагал за мной.

– Я справлюсь, – сказала я.

– Не сомневаюсь в этом. Но мне ни разу не приходилось видеть, как занимаются пчелами. Любопытно же.

Он улыбнулся, и я не удержалась – улыбнулась в ответ. Взялась за шест, на котором висел привой с роем.

– Давайте я. – Стрельцов тронул меня за плечо и тут же отдернул руку, будто обжегся. – Эта штука выглядит увесистой.

Я не стала спорить. Стряхнула пчел в подготовленный улей и стала ждать, пока они уйдут на рамки.

– А они не улетят снова? – полюбопытствовал Стрельцов.

– Их удержит рамка с расплодом. Пчелы не бросят потомство.

– Все же рамки – это ваше изобретение. Однако я слышал, что люди как-то отлавливают рои и те не сбегают.

– Потому что их выдерживают в роевне, чтобы немного успокоились и растратили часть запасов меда.

– Вы действительно в этом разбираетесь, – задумчиво произнес он.

Мы помолчали, наблюдая, как пчелы словно утекают в щели между рамками.

– Какие они красивые! – ахнула Варенька, тишком подобравшаяся к нам. Стрельцов вскинулся, как будто собирался рявкнуть, но махнул рукой.

– Красивые, – согласилась я.

– И совсем не злые.

– Это пока. – Я улыбнулась, накрывая рамки холстиком. – Скоро они будут готовы защищать свой новый дом.

– И командир у них достойный, – сказал Стрельцов, пристально глядя на меня.

Я зарделась. Чтобы скрыть смущение, подхватила крышку улья. Стрельцов вынул ее у меня из рук, осторожно поставил на место.

– Что-то еще?

– Все. Можем собираться и ехать, если у вас нет больше дел в доме.

У Стрельцова дел не нашлось. Когда мы подошли к дому, Гришин уже заканчивал закладывать коляску, землемер сидел на скамейке под яблоней, явно радуясь солнечному дню. Я метнулась в дом за защитой от солнца. Шляпка для меня обнаружилась быстро, а вот зонтик-парасольку пришлось поискать. Я уже готова была плюнуть и уехать без него, чтобы не задерживать людей, но Марья Алексеевна не позволила. Пришлось лезть в кладовку, и, пока мальчишки двигали сундуки, чтобы достать нужное, я злилась на себя и за белокожесть, с которой обгораешь на солнце через четверть часа, и за бестолковость – знала ведь, что сегодня ехать, почему вчера не подумала! – а заодно и на этот мир, где еще не изобрели кремов для защиты от солнца.