Текст книги ""Фантастика 2026-45". Компиляция. Книги 1-17 (СИ)"

Автор книги: Наталья Шнейдер

Соавторы: Влад Тарханов,Алекс Ферр,Татьяна Михаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 148 (всего у книги 249 страниц)

Варенька, побагровев, хватанула ртом воздух, не вынеся такого бесстыдства. Иван Михайлович хмыкнул в усы. Стрельцов, смущение которого выдавали только порозовевшие скулы, усмехнулся.

– Кажется, вы найдете общий язык с нашей очаровательной хозяйкой.

– Зато к лету я уже была замужней дамой. – Марья Алексеевна словно и не заметила всеобщей неловкости. – Павел Дмитриевич хотел было отложить венчание до возвращения в столицу, да только я ему напомнила, что две недели в пути наедине с барышней – это уже повод к свадьбе, хочешь ты того или нет.

– Ах, оставьте ваши неприличные истории! – простонала Варенька, все еще пунцовая. – Вы… вы… – Она явно не могла подобрать слов выразить возмущение.

– Я женщина, много повидавшая на своем веку, – невозмутимо закончила за нее Мария Алексеевна. – Что до неприличных историй… Поверьте, душа моя, неприличные истории случаются даже в лучших семействах. Особенно в лучших семействах, – многозначительно добавила она.

Варенька издала сдавленный звук и демонстративно отвернулась к спинке дивана.

– Пойдемте обедать, – с деланой жизнерадостностью заявила я. – Блины простынут.

– Блины? – оживилась Варенька, приподнявшись на диване.

Я не удержалась от улыбки.

– Если вам трудно спускаться, я принесу наверх.

– Я вам помогу, – сказал Стрельцов.

Варенька расцвела, оказавшись в центре внимания, но, прежде чем она успела ответить, вмешалась Мария Алексеевна. Генерал в юбке, честное слово!

– Нет-нет, молодой барышне полезно двигаться, правда, Иван Михайлович?

– Правда, – согласился тот, оглаживая усы. – По мере возможности. До завтра вам лучше не опираться на больную ногу, пока гипс не затвердеет как следует…

Девушка торжествующе посмотрела на Марию Алексеевну.

– Но двигаться вам необходимо, – продолжал доктор. – Сегодня мы все поможем вам по мере сил, а завтра, когда гипс застынет, вы спокойно сможете ходить с помощью костылей.

– О! Ходить с костылями, как какая-то… инвалидка! – Ее глаза начали стремительно наливаться слезами.

Доктор оказался непреклонен.

– Вам нужно ходить самой как можно больше, по возможности, опираться на гипс, чтобы травмированная нога действовала. Иначе мышцы ослабеют, и, когда мы снимем все повязки, вам придется учиться ходить заново, будто младенцу. И это будет намного труднее, чем в младенчестве.

– Но княгиня обещала, что я забуду о вывихе! – возмутилась девушка.

– Она сказала при этом, что вы должны провести все это время в постели?

– Нет, но…

– Повторяю: не хотите охрометь – двигайтесь как можно больше.

Варенька надулась, но спорить перестала. Только фыркнула, когда я сказала, что попрошу Герасима выточить костыли, когда он вернется. Кстати, пора бы ему вернуться.

Оставив гостей хлопотать вокруг девушки, помогая ей спуститься, я поспешила вперед – накрыть на стол, а заодно хоть пару минут отдохнуть от этого балагана.

Кажется, я здорово ошиблась, разрешив дамам пожить у меня.

Хотя кто меня спросил, на самом-то деле!

Глава 9

Обед прошел, как пишут в дипломатических протоколах, в теплой и дружеской обстановке. Наверное, я показала себя плохой хозяйкой, промолчав почти все время. Я никогда не страдала от косноязычия, но сегодняшний день стал слишком долгим и слишком утомительным – а ведь он еще не закончился! К счастью, генеральша – мысленно я так ее и прозвала – помогла мне. Будь она возраста Вареньки, я бы сказала, что она беспрерывно щебетала, но трубному гласу дамы не подходило это слово. У меня начала болеть голова, и все же я была ей благодарна за возможность кивать, время от времени произнося: «Очень интересно», «В самом деле?» и «Да что вы говорите?» Я жевала, не чувствуя вкуса блинов, – возможно, в этом виновата была не только усталость, больше душевная, чем телесная, но и внимательный взгляд исправника, под которым кусок в горло не лез. Варенька, оказавшись за столом, демонстративно вздернула носик, давая понять, что намерена объявить голодовку в знак протеста, однако заурчавший живот выдал ее с головой. Покраснев как маков цвет, она положила на тарелку один блин, и все же скоро молодой голодный организм взял свое, и девушка начала уплетать еду за обе щеки.

Доктор тоже молчал, но его молчание было уютным: он явно наслаждался едой и беседой, время от времени одобрительно хмыкая в усы. Я поймала себя на том, что завидую его спокойствию.

– И представьте себе, душа моя, – вдохновенно вещала генеральша, – этот храбрец, едва увидев медведя, бросил ружье и залез на дерево! Хорошо, что покойный мой Павел Дмитриевич не растерялся…

Я кивнула, надеясь, что выражение моего лица достаточно заинтересованное. Голова гудела все сильнее. Нужно еще столько всего сделать: обустроить гостей, найти чем расплатиться с женщинами, которые придут обряжать покойницу, выдержать допрос исправника…

– Глафира Андреевна, – вырвал меня из размышлений голос Стрельцова, – вы позволите мне после обеда переговорить с Савелием Никитичем?

– Конечно. – Я попыталась улыбнуться. – Это же ваша обязанность. А я пока…

– А вы пока отдохнете, – безапелляционно заявила Мария Алексеевна. – На вас лица нет, голубушка. Дела подождут до завтра.

– Но…

– И слушать ничего не желаю. Доктор, скажите ей!

– Совершенно согласен, – поддакнул Иван Михайлович. – После такого потрясения нужен покой. Хотя бы пару часов.

– У меня нет времени на отдых, – возразила я. – Нужно…

– Нужно набраться сил, чтобы справиться со всеми делами, – перебила генеральша. – Поверьте моему опыту, голубушка, если свалитесь с ног, толку не будет никакого.

– Сейчас я принесу… – Я смутилась. – Простите, я не нашла чай и заварила травы.

– Чай наверняка у Граппы под замком, – сказала Мария Алексеевна.

– Граппы? – не поняла я.

– Агриппины Тимофеевны, покойницы: мы, старики, ее так между собой звали. Надеюсь, позже господин исправник позволит нам разобраться с вещами.

Стрельцов кивнул.

– Конечно.

– Но это потом. Сейчас мы попьем горячего, потом Глаша непременно отдохнет, я пока обустрою комнату, где мы с Варенькой сможем поселиться. Я часто гостила у Наташи и прекрасно помню, где что в доме.

Наташи? Глашиной матери – сообразила я. Хорошо, что не спросила вслух, ошалев от напора генерала в юбке. Открыла рот, чтобы возразить, но она не дала мне и слова сказать.

– И не спорьте. Вам на сегодня достало хлопот, и они еще не закончились. Раз уж я напросилась в гости, сама и обустроюсь, и графинюшке помогу. Это напоминает мне… – Она начала какую-то новую историю из своей бурной жизни. Я не стала слушать, под предлогом хлопот с чаем.

Наконец все встали из-за стола.

– Варенька, душа моя, вам тоже не помешает прилечь, – распорядилась генеральша. – Кирилл Аркадьевич, будьте любезны, помогите кузине подняться в комнаты. Иван Михайлович, проследите, чтобы наша хозяйка действительно отдохнула. Можете дать ей чего-нибудь успокоительного.

– Дом запущен, – сделала я последнюю попытку. – Я одна не справлялась с уборкой, и…

– Велика беда! – отмахнулась генеральша, снова не дав мне договорить. – Позову Агафью, она мигом все сделает. А я пригляжу.

Видимо, выражение лица у меня стало довольно кислым, потому что она добавила:

– Сделает-сделает. Уж с одной вздорной бабой справлюсь. У меня офицеры Павла Дмитриевича по струнке ходили!

– Охотно верю, – согласился Стрельцов, пряча улыбку.

– Но она под замком.

– Думаю, жестоко запирать бедную женщину в комнате, – прощебетала Варенька. – Безделье расслабляет тело и приводит в беспорядок разум. Так что поповне уборка пойдет только на пользу. А вам, Глашенька, в самом деле нужно отдохнуть перед новыми хлопотами.

Я поняла, что сопротивляться бесполезно. В конце концов, может быть, они и правы. Блины опустились в желудок приятной тяжестью, от смородинового отвара с медом разморило, и глаза закрывались сами.

Доктор улыбнулся в усы.

– Думаю, и без успокоительного обойдемся. Позвольте, я провожу вас, Глафира Андреевна.

– Не стоит беспокойства, – улыбнулась я в ответ.

– Тогда я вас покину, если не возражаете. Заключения, которые я обещал, на столе в гостиной, в двух экземплярах, для вас и для Кирилла Аркадьевича. Варваре Николаевне нужны лишь время, здоровая еда и хорошая компания. Савелия Никитича я навещу через день, проверить его раны. На сегодня мои дела здесь закончены, а другие пациенты тоже требуют внимания. Особенно сейчас, когда Анастасия Павловна немного отошла от дел.

– Да, конечно. Вы очень много для меня сделали, и, как бы ни закончилась эта история, я все равно останусь очень вам благодарна.

– Думаю, все будет хорошо.

Я проводила доктора до его лошади, он взлетел в седло легко, словно молоденький. Отдыхать. Я грустно посмотрела на лошадок Вареньки и исправника. Они так же грустно – на меня.

– Пойдем, – вздохнула я, отвязывая смирную кобылку. – Раз уж твоя хозяйка здесь застряла…

– Я позабочусь о лошадях, – перебил меня знакомый голос. Стрельцов мягко – но так, что я и пикнуть не успела – забрал у меня поводья. – А вы ступайте, самое время для послеобеденного отдыха.

– Вам тоже нужен отдых, с утра носитесь туда-сюда.

– Я – мужчина, здоровый и крепкий, а вы – юная барышня, в которой, простите, непонятно в чем душа держится.

Кажется, это не было комплиментом. Но, прежде чем я нашлась что ответить, исправник обезоруживающе улыбнулся.

– В самом деле, Глафира Андреевна, стоит ли препираться из-за таких мелочей! Полагаю, скоро вернется ваш дворник, и я передам эту заботу ему, а если и нескоро – мне не впервой ходить за лошадьми. – Он потрепал по шее своего серого жеребца. – Я люблю их, и это меня нисколько не затруднит. Ступайте.

«А заодно дайте мне время осмотреться здесь как следует» – словно бы повисло в воздухе. А может, я додумала лишнего. В собственном доме я бы не позволила посторонним болтаться без присмотра, но здесь…

Здесь мне в любом случае придется довериться посторонним. С таким хозяйством не справиться в одиночку. Нужны работники. Нужны домашние слуги, хотя бы уборщицы… горничные, поправила я себя. Нужно привыкать мыслить понятиями этого мира. А раз без чужих мне все равно не обойтись, то почему бы не начать привыкать к этому прямо сейчас?

Я поднялась в «свою» комнату. При свете, льющемся из окна, она выглядела еще жальче, чем утром. Облупившаяся штукатурка, перекошенный комод, кровать – скорее нары из грубых досок, сундук под ними. На подоконнике – молитвенник, который сам распахнулся на молитве об усопших. По крайней мере, мне так показалось, прежде чем я попыталась вчитаться и строчки рассыпались на непонятные закорючки. Я тряхнула головой и подумала, что слишком устала, чтобы разбираться в этом.

Заглянула в комод. Льняное нижнее белье, довольно поношенное, и пара сорочек из фланели, наверное, на холода. Штопаные чулки, хлопковые и шерстяные, несколько чепчиков, фартуки и теплая шаль. В сундуке – валенки и тулуп; еще два платья, таких же заношенных, как и то, что на мне, разве что чистых – впрочем, некоторые въевшиеся пятна так и не отстирались. Одно черное платье. Я достала его, встряхнула. Должна ли я надеть траур после смерти последней родственницы? Никто мне ничего не сказал – но, судя по всему, и не скажет. Похоже, мне придется признаться и остальным в полной потере памяти и спросить Марию Алексеевну, как быть.

На самом дне нашлась шкатулка, размером с мою ладонь, не больше. В ней – несколько писем, разобрать которые я не смогла, и медальон. С двух миниатюр на слоновой кости на меня смотрели светловолосая молодая женщина в сильно декольтированном платье и мужчина, по виду старше нее лет на пятнадцать. Родители? Сама не зная зачем, я долго вглядывалась в лица чужих мне людей, прежде чем аккуратно вернуть медальон и шкатулку на место.

Больше ничего. Ни милых сердцу девушки безделушек: заколочек или бижутерии, зеркальца, возможно, косметики, «дневников» с записями для подружек, какой-то мягкой игрушки из детства. Ничего. Словно и не было у этой девочки ни детства, ни подружек, ни воспоминаний, кроме памяти о родителях и писем бог весть от кого. От брата, наверное: едва ли она стала бы хранить записки человека, разрушившего ее жизнь.

Я вернула все на место, глянула за окно. Солнце уже склонилось к верхушкам деревьев, а подняли меня затемно, и за все это время я не присела, если не считать обеда. Полчаса. Дам себе полчаса полежать и ни о чем не думать.

Я опустила голову на подушку и оказалась в кромешной тьме. Огонек свечи вспыхнул, прорезав ее. Озарил носатое сморщенное лицо, блеснул в стеклах очков, за которыми глаза казались круглыми, совиными. Так вот как выглядела покойница при жизни.

– Звали, тетушка?

Я не узнала собственного голоса, таким он был тихим и робким. В горле запершило от запаха сальной свечи – едкая вонь нагара, смешанная с прогорклым жиром. Сознание словно раздвоилось. Одна часть наблюдала со стороны за хрупкой – действительно, в чем только душа держится! – девушкой со светлыми, как у матери, волосами и старухой, восседавшей за массивным письменным столом. Отмечала детали: как девушка то и дело облизывает пересохшие губы, как подрагивают пальцы, теребящие складку платья, как напряжена линия плеч. А вторая часть, та, что принадлежала прежней Глафире, тонула в омуте вины и отчаяния, упорно пялилась на доски пола, не желая – или не смея – поднять взгляд. Саднил свежий порез под пальцем, колючий лен сорочки натирал шею.

– Звала, звала. – Старуха протянула сморщенную, покрытую темными пятнами руку, девушка коснулась губами пергаментной кожи без тени эмоций, меня передернуло от запаха – смеси камфары и старческой затхлости. – Устроила я твою жизнь, Глашка, век меня благодарить будешь.

– Так вы мне разрешаете? – В душе девушки вспыхнула неподдельная радость. Монастырь, вдали от людской суеты и людской молвы, труд и молитва, и, возможно, наконец-то покой.

– Что? – не поняла тетка.

– Пойти послушницей, а потом…

– Что за глупости, нет, конечно! – рявкнула старуха. – Молода ты еще в монашки идти. Твое дело детей завести и род продолжить, чтобы не пресекся.

– Но…

– Молчать!

Старуха хлопнула ладонями по столу так, что подсвечник подскочил. Копоть от свечи взвилась темной струйкой. Тетушка всегда покупала сальные, экономила, а ведь в кладовой два пуда восковых, оставшихся от батюшки.

Ох, батюшка… Внутри заныло старой, привычной болью, точно от давно гниющего зуба.

– Своего ума нет, так чужих слушай. Сговорила я тебя. За Захара Харитоновича.

– Я не хочу замуж! – Девичий голос тоже взлетел чуть ли не до крика. Столько ужаса в нем было, что у меня сердце сжалось.

Старуха подпрыгнула, видимо, от неожиданности – так не вязался этот крик с едва слышным лепетом. Опомнилась.

– А никто тебя не спрашивает, хочешь ты или нет. Захару Харитоновичу дворянство нужно, чтобы землей да лесом торговать. Значит, станет он Верховским, твою фамилию возьмет, а ты ему сыновей нарожаешь, чтобы древний славный род не пресекся из-за твоей дурости.

По спине побежал холодный пот, пальцы, вцепившиеся в складки платья, задрожали. Память услужливо подкинула поцелуи, жаром растекающиеся по телу, руки, бесстыдно лезущие туда, где никто никогда не касался, стыд и гадливость от осознания – чего именно от нее хотят, суровое «ты теперь моя жена, а это супружеский долг», боль и слезы. И хоть я – та я, что наблюдала за этим со стороны, – понимала умом, что все должно быть совсем по-другому, что близость может приносить радость, а не унижение, все равно содрогнулась от ужаса и отвращения, когда волна чужих воспоминаний накрыла меня с головой.

– Каких сыновей! – закричала Глаша. – Он же старик, он ходит-то с палкой, каких сыновей! От него смердит…

– Больно много в супружеских делах понимаешь! – От бабкиного вопля, кажется, посыпалась штукатурка со стен. – А не сможет супружеский долг исполнить, тебе же легче: будешь в покое и сытости жить. А как совсем плох станет, любовника заведешь, чтобы деток родить, тебе не впервой перед кем попало ноги раздвигать.

– Я не пойду замуж! Делайте что хотите – не пойду! Ни за Захара, ни за кого. Хватит, один раз сходила.

– Ах, вот как ты запела, дармоедка! А долги твоих родителей кто выплачивать будет? За Павлушу? Гвардейский офицер – должность недешевая, сколько лет семья из сил выбивалась, все деньги ему посылали! И ради чего? Чтобы из-за гулящей девки он в солдаты попал да в Скалистом краю сгинул?

Глаша закрыла лицо руками, завыла – громко, по-бабьи.

– Да лучше бы мне вообще на свет не родиться!

Виски заломило, кровь зашумела в голове.

– Заткнись! За Харитоныча ты выйдешь. Он хозяин справный. – Голос старухи стал вкрадчивым, приторным, будто переслащенная микстура. – Будешь за ним как сыр в масле кататься, на пуху спать, с золота есть. Ты-то, почитай, хорошей жизни и не видела.

Не знаю, откуда в моих руках оказался топор, не знаю, как я преодолела стол. Удар – прямо в морщинистый лоб – я вложила в этот удар всю свою злость, всю ненависть. Горячие капли на лице. Тело повалилось навзничь, опрокидывая стул, нога задергалась, пятка равномерно застучала по полу. Еще раз, и еще.

Я подлетела на кровати, хватая ртом воздух. На языке до сих пор чувствовался привкус желчи. Солнце успело переместиться, теперь его лучи окрашивали штукатурку золотисто-розовым. Я вздрогнула, когда стук повторился.

– Глафира Андреевна, – донесся из-за двери голос Стрельцова. – Вы позволите?

Я выдохнула, сгорбившись, будто с воздухом из груди вышли и опоры. Кошмар. Просто кошмар. Но до чего же реальный! Я провела ладонями по лицу, посмотрела – не удивлюсь, если увижу кровь, – но руки оказались чистыми. Только тонкий шрамик там, где саднил порез. Прошуршала под половицами мышь, и я вздрогнула, так этот шорох походил на шелест старухиного платья.

– Глафира Андреевна?

Я подскочила к двери, распахнула ее слишком резко – дверь впечаталась во что-то мягкое. Исправник охнул, Мария Алексеевна – как же без нее! – рассмеялась.

– Простите, – пролепетала я, отступая.

– Ничего страшного, я успел ее поймать, – улыбнулся Стрельцов. Прокашлялся, возвращая себе официальный вид. – Глафира Андреевна, я вынужден обыскать вашу комнату. Марья Алексеевна засвидетельствует, что я ничего не подкинул и не утаил.

– Да, конечно.

Я отступила к окну. Оперлась на подоконник – в поясницу нещадно задуло. Пришлось отойти и застыть столбом. И, хотя я знала, что и где Стрельцов обнаружит, все равно сердце то и дело пропускало удар. Что, если сон был не просто кошмаром? Да, старуху убили в постели, а не за столом, но что если это искаженные сном воспоминания настоящей Глаши? Разум мой, но мозг-то ее!

Исправник деловито перебрал содержимое комода, аккуратно возвращая все на место. Готова была поспорить, что скулы на его каменном лице порозовели от отблесков заката из окна, а не от смущения, что приходится копаться в девичьем белье. Смутишь такого, как же. Простучал стены и подоконник, перетряхнул сундук и наконец откинул тюфяк, явив миру тряпку с уже заскорузлой кровью. Приподнял ее двумя пальцами.

– Ерунда, – фыркнула Марья Алексеевна. – Поди докажи, что это не следы обычного месячного очищения.

– Прямо сейчас я не намерен ничего доказывать, только зафиксировать найденное, – сухо проговорил исправник. – А ваша задача – свидетельствовать, но не делать выводы.

Он повернулся ко мне.

– У вас сейчас… – Мимолетная пауза, наверное, мне почудилась. – Дни женских очищений?

Лицо запылало, будто в него плеснули кипятком. Я помотала головой.

– Ну и дура! – фыркнула «понятая».

В самом деле, дура! Я же учитель биологии, в конце концов. Пестики, тычинки и так далее, и тому подобное. Нашла чему смущаться – разговору о собственной женской сути!

– Марья Алексеевна! – воскликнул исправник.

– Так я и не делаю никаких выводов, – с невинным видом заметила генеральша. – Только говорю, что не вижу ничего необычного и подозрительного. Грязное белье…

– Должно быть в стирке, а не под тюфяком, – не удержалась я. – Откуда взялось это, я не знаю.

Исправник кивнул с каменным лицом. Закончив обыск, сложил находку в мешок. На ладони Стрельцова загорелся огонек, и я, забыв обо всем, едва не захлопала в ладоши, словно девчонка. Интересно, привыкну ли я когда-нибудь к чудесам?

Глава 10

Подтопив кусок сургуча, исправник запечатал мешок перстнем.

– Давайте спустимся в гостиную, я составлю протокол обыска, вы, Мария Алексеевна, и вы, Глафира Андреевна, его подпишете. Потом я займусь комнатами экономки и приказчика, а после вам придется уделить мне немного времени для беседы.

Генеральша, проскользнув мимо исправника, взяла меня под руку.

– Подпишем, как не подписать, только чего мы у вас над душой сидеть будем? Вы пока пишите, а мы с Глашей по дому пройдемся. Я ей покажу, как мы с Варенькой обустроились, надо же, чтобы хозяйка все одобрила. Опять же, деревенских отпустить надо. Дел хватит.

Она повлекла меня к двери. Стрельцов подвинулся, но это не помогло. Генеральша, протиснувшись между ним и комодом, неловко дернула меня за собой, я пошатнулась – ровно затем, чтобы впечататься в грудь исправника. Он качнулся, попытался отступить, чтобы удержать равновесие, но помешала кровать, и в следующий миг Стрельцов плюхнулся на нее, а я – ему на колени.

С полсекунды я растерянно смотрела в оказавшиеся слишком близко серые глаза – такие же растерянные, как у меня.

Я вскочила как ошпаренная, чувствуя, как предательски заливает щеки краска. Стрельцов тоже подскочил – так резко, что чуть не потерял равновесие снова.

– Прошу прощения, – пробормотали мы одновременно.

– Ах, как неудобно получилось! – всплеснула руками Мария Алексеевна, но в голосе ее прозвучало что-то подозрительно похожее на довольное воркование. – Вы не ушиблись, голубчики?

– Все хорошо, – проворчали мы хором.

Я полетела по лестнице, не чуя под ногой ступенек. За спиной тяжело заскрипело дерево.

– Вот же додумалась поселиться в этаком скворечнике, – заворчала генеральша, будто и не было только что неловкого момента. – Тебе-то легко, порхаешь, словно синичка, а мне, старухе, только и глядеть, как бы не оступиться.

– Какая же вы старуха, попроворней любой барышни будете, – галантно заметил Стрельцов.

От звуков его голоса у меня снова запылали щеки. Я тряхнула головой, отгоняя смущение, – и, естественно, едва не сверзилась со ступенек. Уверенная рука поддержала меня сзади под локоть.

– Осторожнее, Глафира Андреевна. Эта лестница действительно крутовата.

– Да и вообще, перебралась бы ты в нормальные покои. Скромность, конечно, украшает барышню, но по сравнению с твоей комнатушкой монастырская келья – царские хоромы.

– Посмотрим, – буркнула я, высвобождая локоть из цепких пальцев исправника и старательно не глядя в его сторону. – Благодарю.

– Не стоит, – ровным тоном ответил он.

Марья Алексеевна шагнула с последней ступеньки пыхтя и отдуваясь, словно не спускалась, а карабкалась вверх по лестнице. Снова подхватила меня под руку, увлекая в гостиную.

– Ты, граф, занимайся своими делами, как и собирался, а мы с Глашей своими займемся. Как будем нужны, позовешь.

Удивительно, но Стрельцов не стал возражать ни против приказа, ни против панибратского тона – уселся за стол и придвинул чернильницу. Может быть, потому, что было в «тыканье» генеральши что-то очень теплое, домашнее. Все еще держа меня под руку, она повлекла меня через анфиладу комнат.

– Сколько же я проспала? – изумилась я, разглядывая преобразившиеся интерьеры. Конечно, до идеальной чистоты было далеко, но исчез слой пыли на видимых поверхностях и с пола.

– Часик, не больше. Да мы ничего и не успели особо: так, по верхам пробежались, чтобы совсем уж грязь не растаскивать.

В самом деле, окна оставались мутными, и вон паутина над карнизом. Завтра же с утра займусь.

– До чего противная баба эта Агафья! – Марья Алексеевна доверительно понизила голос. – Никак в толк взять не могу, зачем Граппа ее держала. Ленивая, нерасторопная, да еще и сплетница каких мало. Представляешь, посмела мне жаловаться, будто ты вчера с тетушкой разругалась, да так, что стены тряслись! Никакого, дескать, почтения к возрасту да уму.

Меня прошиб холодный пот. Неужели все-таки правда?

– Ох, Марья Алексеевна, не слышит вас господин исправник, – натянуто улыбнулась я.

– Да что такого, она всем в доме уши прожужжала! А исправник тебя тоже наверняка о том же спросит.

– Спросит – отвечу, – пожала плечами я, проходя вслед за ней в последнюю комнату.

В отличие от предыдущих, эта прямо-таки сияла чистотой. Даже оконные стекла выглядели ясными и прозрачными. Варенька сидела в кресле, вытянув перед собой ногу в гипсе, и лениво перелистывала какой-то древний даже на вид толстый журнал.

– В этом доме совершенно нечего читать, кроме календарей, выпущенных еще до моего рождения, – капризно протянула она.

Я невольно улыбнулась, вспомнив, что так же маялась в детстве в деревне, от скуки зачитав до дыр даже журналы «За рулем». Тоже, кстати, выпущенные задолго до моего рождения.

– Барышне лучше не читать, а рукодельничать, – заметила Мария Алексеевна. – А то начитаются романов тайком от родителей, потом всякие глупости в голову лезут.

Я ругнулась про себя, но генеральша будто услышала. Приобняла меня за талию.

– Не принимай на свой счет, душа моя. Кабы Наташа не только на наследника надышаться не могла, а за дочкой приглядывала, может, и не случилось бы ничего.

– А что случилось? – вскинулась Варенька.

– Что было, то быльем поросло, – веско проронила Марья Алексеевна. – Не хочешь календарь читать, вот тебе жития святых.

С этими словами она опустила на колени девушке здоровенный талмуд. Варенька закатила глаза, а я с трудом подавила улыбку.

– Видишь, все неплохо обустроилось, – продолжала ворковать Марья Алексеевна, будто не заметив недовольства девушки. – Нам с Варенькой здесь будет вполне уютно, Герасим вон и костыли отыскал.

Действительно, в углу за шторой приютились костыли, довольно допотопные, на мой современный взгляд, но способные послужить хорошей опорой.

– У Граппы даже кресло-каталка было припасено на чердаке, но раз доктор сказал, что больной надо двигаться, значит, надо его слушать. Верно, душа моя?

Варенька с кислым видом кивнула.

– Удивительно, как много вы успели, – искренне восхитилась я. – Спасибо вам огромное за помощь.

– Пустое, душа моя. В моем возрасте только и радости, что новое дело себе найти. Дома-то все как часы заведенные, а тут… – Она лукаво прищурилась. – Хоть и повод невеселый, а все ж движение. Да и нельзя вас, молодых, без пригляда оставлять. Не прими на свой счет, милая, но одна барышня столько глупостей может наделать, что потом годами не разгребешь. Хотя некоторые и под присмотром умудряются.

Она вздохнула. Варенька поджала губы и вздернула носик, всем видом показывая, что глупости совершала явно не она.

– Трудное это дело, детей растить. Так уж люди устроены, пока своих шишек не набьют, ничему не научатся. Вот и думай, как сделать и чтобы они в пуховой перине не упрели, и чтобы лоб насмерть не расшибли. – Она улыбнулась. – Ну, да это пустые умствования. Простите старуху, люблю языком почесать да жизни поучить. Давайте к обыденным делам вернемся. Глашенька, тебе бы из твоего скворечника перебраться, вон хоть в соседнюю комнату.

– Не стоит хлопот. Поживу наверху, пока вторая половина дома не освободится.

– А не боязно будет в комнатах, где Граппу убили?

Я пожала плечами.

– В каждом старом доме кто-то да умирал. Что ж теперь, оставшимся вовсе не жить?

– Твоя правда, милая. Когда забот полон рот, не до глупых страхов. Баб бы отблагодарить надо да к похоронам готовиться.

Я заколебалась. Признаваться ли во внезапном беспамятстве? Придется: генеральша далеко не глупа и наверняка заметит, если уже не заметила, что я не ориентируюсь в собственном доме.

– Только тут такое дело… – Я потерла лоб, подбирая слова. – Видимо, вид убиенной тетушки слишком сильно на меня подействовал. Я ничего не помню и никого. Как будто и не было ничего до сегодняшнего утра.

– А я-то думаю, чего ты со мной как с чужой обходишься, – задумчиво протянула генеральша.

– Простите.

– Совсем ничего не помнишь? – ахнула Варенька. – Бедненькая! И родителей?

Я кивнула.

– Кирилл Аркадьевич рассказал мне об их последних днях и о брате, с которым он служил, но…

– Господь знает, что делает, и, если на то была его воля, значит, так тому и быть, – решительно заявила Мария Алексеевна. – Кто старое помянет, тому и глаз вон. А трепать о своем беспамятстве на весь уезд вовсе незачем, людям только дай лишний повод для сплетен.

Она выразительно посмотрела на Вареньку, та кивнула.

– Конечно. Никому нельзя доверять, даже лучшей подруге. – Ее личико помрачнело.

– Есть еще одна проблема. Этикет и тому подобное я тоже не помню, – призналась я.

– Так это ерунда, я тебе помогу! – Варенька даже подпрыгнула в своем кресле. Опомнилась. – Можно ведь с вами на «ты»?

– Можно, – улыбнулась я.

– Вот и славно, – резюмировала генеральша. – А с хозяйством вместе разберемся. Впрочем, как я погляжу, тут ты сама кого хочешь поучить сможешь.

Я неуверенно пожала плечами.

– Заболтались мы. – Она снова взяла меня под руку. – А дела не ждут. Пойдем заберем у исправника ключи от кладовой да посмотрим, чем деревенских баб отдарить.

Варенька тяжко вздохнула и с выражением великомученицы раскрыла жития святых.

– Ключи у исправника? – удивилась я.

– Так они у Граппы под подушкой были. Он сказал, что отдаст тебе как хозяйке. Всю комнату перерыл, соседние тоже осмотрел, если чего и нашел, нам не сказал.

Она закончила говорить уже в гостиной. Стрельцов поднял голову над бумагами.

– Хорош бы я был, если бы болтал о ходе следствия направо и налево.

– Не «направо и налево», а особо доверенным лицам, – наставительно воздела палец генеральша.

Исправник рассмеялся, протянул мне связку ключей на металлическом кольце. Отдал записи генеральше.

– Прочитайте и распишитесь, пожалуйста.

Марья Алексеевна подслеповато прищурилась.

– Глашенька, у тебя глаза молодые, острые, прочти, пожалуйста.

Она протянула мне листы. Мой взгляд сам скользнул по строчкам.

«Обыск покоев барышни Глафиры Андреевны Верховской произведен…»

Я едва не выронила бумаги, но кое-как справилась с собой. Буквы расплылись, превращаясь в закорючки. Я моргнула. Закорючки снова сложились в слова: «…в присутствии потомственной дворянки…».

До меня наконец дошло. Если Глаша была грамотна – а она должна была быть грамотна – вряд ли она разбирала текст буква за буквой или слог за слогом. Как и любой бегло читающий человек, она схватывала слова целиком, не отвлекаясь на ошибки или неразборчиво выписанные буквы. Впрочем, почерк у исправника был уверенный и четкий, хоть прописи подряжай составлять.