Текст книги ""Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Елена Усачева,Михаил Парфенов,Олег Кожин,Дмитрий Тихонов,Александр Матюхин,Александр Подольский,Евгений Шиков,Анатолий Уманский,Евгений Абрамович,Герман Шендеров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 299 страниц)

Всплеск воды и быстрые гребки Глеб услышал за спиной почти сразу. Отца он не видел, не спуская глаз с люка. Руки дрожали, оптика улавливала только пустой черный зев корабля.

– Лучше тебе не вылезать… – прошептал Глеб, держа перекрестье прицела у днища корабля.

Серая культя потянулась к воде, и Глеб нажал на спусковой крючок. Выстрел цели не достиг, но визитера спугнул. Глеб не смог сдержать улыбки. Эти кошки-мышки даже начинали ему нравиться.

– Гле-е-е-б! – истошный крик долетел до ушей и оборвался. Слишком резко.

Развернувшись к вертолету, Глеб не увидел ничего. Отец исчез. Море безмятежно качало на волнах водоросли. Вертолет продолжал валиться в воду хвостом, высоко задрав кабину и растянув застывшие лопасти.

Забыв про все на свете, Глеб схватил весла, и лодка сдвинулась с места. Вода перед вертолетом молча пожирала отсек с пулеметом. Небо совсем потемнело, едва сдерживая дождь.

– Пап! – крикнул Глеб, работая веслами.

Из воды выплыл Скляр, вокруг расцветало красное пятно. Он откашлялся и одной рукой загреб к вертолету. Кровавый шлейф тянулся следом, и из красной воды поднялся плавник. Глеб вскочил в лодке и стал опустошать магазин «Винтореза», даже не целясь. Он не знал, попал ли в акулу, но та вновь ушла на глубину. Отец тем временем добрался до вертолета и стал влезать внутрь. Хотя, скорее, вплывать, потому что над водой теперь топорщилась только кабина.

– Ты как там? – спросил Глеб, поражаясь дурацкому вопросу. Он плыл по кровавому следу отца, которого только что жевала акула, и еще интересовался его состоянием…

– Самая хреновая рыбалка в моей жизни, – отозвался Скляр.

Еле-еле он вполз в кабину, точно огромный червяк. Левая рука висела, как бесполезный протез. Вокруг вертолета уже кружило волосяное облако, корни которого пульсировали в космическом корабле. Среди шевелящихся отростков плавали привлеченные кровью акулы. Их пришелец отчего-то не трогал.

– Отец, в воду теперь нельзя. Придется прыгать.

Глеб видел только лицо Скляра, который что-то ковырял на приборной панели. Вскоре в кабине раздался треск, через него пытались проклюнуться далекие голоса.

– Если я дотяну до прыжка, – сказал Скляр Глебу и тут же переключился на рацию. – Меня слышит кто-нибудь, але! Не шуршите там, говорите нормально.

Повисла полная тишина, словно на кладбище объявили минуту молчания. Затем в эфир прорвался удивленный голос:

– Кто говорит? Назовите код доступа.

Вертолет шатнуло от очередного шажка на глубину. Инопланетная жизнь в воде смыкала кольцо.

– Хреном тебе по лбу. Сойдет такой код, нет?

– Я, я не… – замялся человек по ту сторону связи. – Кто это?

Голос был молодой, не иначе совсем еще зеленый солдатик. Глеб подплыл как можно ближе к тонущей кабине и взглянул вниз. Стрелять в распушившийся подводный клубок не было никакого смысла. Оставалось только надеяться, что отец не провалится в воду вместе с вертолетом, а у акул не возникнет интерес к лодке.

– Слушай меня, дружок, – втолковывал Скляр, тяжело дыша. – Мы находимся в районе Черепашьего архипелага, на свалке кораблей. В эту минуту на глубине в сторону материка ползут какие-то штуки, вроде подлодок. Медленно ползут, но их очень много. И они явно не выходили с наших заводов. Врубаешься?

– Я, тут у нас… – блеял солдат. – Секунду.

Эфир вновь взял паузу, не давая протиснуться даже помехам.

– Говорите, – раздался строгий, почти наставнический голос. – Все, что знаете.

– Да я все уже сказал, – пробубнил Скляр. – Эти сволочи что-то задумали. Хотят напасть из-под воды. На кого именно – думаю, вам виднее. Если у вас остались лодки, бомбы, еще какая-нибудь хрень, то пора все это доставать из загашника. Потом может быть поздно. Хорошо бы встретить их по-русски гостеприимно.

Тишина заволокла эфир. Вокруг вертолета словно раскрылась пасть Кракена.

– Пап, – произнес Глеб, – пора.

Скляр отмахнулся, продолжая воевать с рацией.

– Вы меня поняли там? Але! Это никакие не шутки, тут дело пахнет керосином!

Шум рации будто превратился в шепот ветра.

– Але! Твою мать!

Резко нахлынувшая трескотня выплюнула всего три слова:

– Спасибо за сигнал.

Скляр выпал из кабины прямо в лодку, благо та уже почти поравнялась с останками вертолета. Уходящая под воду техника последний раз в жизни захлебывалась помехами. С черного неба наконец-то упали первые слезы.

Они двигались очень медленно. Лодку шатало на волнах, и та едва не цепляла бока похороненных на поверхности кораблей. Скляра била крупная дрожь, от лица отхлынула краска. Он кашлял кровью и широко открытыми глазами смотрел наверх.

– Потерпи, пап. На острове тебя залатают.

Глеб накрыл отца брезентом и бросил взгляд вдаль. Дождь усиливался, совсем размывая картинку впереди. Однообразные развороченные блюдца, колыхающиеся повсюду, спрятали за собой открытое море. Глеб заблудился. Морской лабиринт закупорил все выходы, поймав в ловушку двоих припозднившихся путников. Пришелец остался умирать в своем корабле, не было видно и акул. Дождь колотил море, а то лишь жадно хватало капли, словно мечтающий напиться цветок после долгой засухи.

Скляр поднял руку, указывая на слившуюся с тьмой полосу горизонта. Там что-то шевелилось. Глеб отыскал бинокль и разглядел несколько самолетов.

– Они поверили… – прохрипел Скляр, вытирая кровь с губ.

Глеб приподнял краешек брезента, вся внутренняя сторона которого пропиталась кровью, и ужаснулся. Раны оказались серьезнее, чем подумалось сперва. Днище лодки приобретало бордовый оттенок, сквозь рваную руку отца торчала кость.

– Держись, пап. Ты должен держаться.

Скляр разразился каркающим смехом и чуть не подавился кашлем. Он прикрыл глаза и что-то бормотал себе под нос. Глеб переставал его понимать.

Самолеты пришли из темноты, и только в этот момент Глеба коснулась догадка. Сердце остановилось, замершие глаза наблюдали за приближением механических птиц. Картина вдруг стала настолько очевидной, что другие варианты и предположить было смешно. Военные действительно поверили. Возможно, нехотя, но поверили, ведь Скляр передавал сообщение с борта вертолета. Очень важная информация дошла до адресата вовремя. А вот дальше начались серьезные разногласия с тем, на что рассчитывал Глеб.

– Прилетит вдруг волшебник… – тихо пропел Скляр.

Глеб взял отца за здоровую руку и крепко сжал ладонь. Самолеты фантомами мелькнули над головой, успев выплюнуть в дождь темные пятна.

– В голубом вертолете…

В воду упали бомбы.

– Зачистка… – сквозь зубы проскрипел Глеб. – Быстро сработали, молодцы…

Глеб однажды видел в записи, как глубинная бомба, начиненная ядерным зарядом, меняет местами море с небом. Это был страшной силы взрыв, выжить в котором не смогло бы ни одно живое существо. Глеб представил удивление пришельцев, когда они прямо сейчас наткнутся на такие подарки, и уголки его дрожащих губ уползли вверх. Скляр заметил улыбку сына и расценил ее по-своему.

– Мы молодцы, – сказал он, из последних сил сохраняя сознание.

– Да, пап, – кивнул Глеб. – Еще какие молодцы.

Посреди вод Черепашьего архипелага вставал первый гриб.

В коробке

Вся соль в том, чтобы выбрать правильного пассажира. Его не так легко распознать сразу, обычно понимание приходит после того, как он залезет в машину и завяжет разговор. Хоть как-то себя проявит. Главное – подмечать детали, ловить маячки. Ведь кого попало убивают только идиоты.

Важна каждая мелочь. Куда человек едет, откуда? Много ли народу видит, как он садится к вам? Чем занят во время поездки, не строчит ли кому эсэмэс? Пьяный, сосредоточенный или витает в облаках? Очень важно смотреть за руками. Если они в карманах – жди беды. Сейчас у каждой второй девчонки либо баллончик, либо шокер, а у мужика и нож запросто найдется. В общем, проколоться можно на любом этапе.

Зима хороша тем, что все люди становятся одинаковыми, неотличимыми друг от друга. Закутанными в черно-серое тряпье клонами, которые снуют по магазинам и елочным базарам. Зимой автомобильный номер можно как бы случайно заляпать снегом и грязью, а сквозь замерзшее стекло никто никогда не разглядит сгорбленного водителя в шапке и шарфе. Хороший снегопад скроет любые следы, хороший лед на водоеме спрячет целого человека.

Предновогодняя суета – мое время. Зима – моя союзница.

Правильный пассажир всегда идет навстречу, помогает. Как прошлогодний интеллигент, которому одного вида пистолета хватило, чтобы сходить в лес и выдолбить себе небольшую могилку в морозной земле. Жаль только, что с пулей промеж глаз закопать ее он уже не смог.

Многие убийцы следуют киношным штампам и создают себе некий образ. Выбирают одни и те же орудия, технику, типажи жертв, придумывают целые ритуалы и неукоснительно их соблюдают. Это скучно, банально и недальновидно. В конце концов, что за нелепое желание пометить территорию? Ну убили и убили, какая разница, на кого повесят труп? Но нет, обязательно надо оставить личный автограф, дать полиции зацепку… Детали, маячки, помните? Они работают и в обратную сторону, поэтому нет ничего важнее.

Я жил в согласии с собственным «эго» и не мечтал о специальной кличке от журналистов, так что никакого образа у меня не было. Я просто убивал. Без всей этой лабуды вроде шизофренических голосов в голове или импотенции, которая излечивается исключительно тыканьем ножа в красивое тельце.

Я не был угрюмым маньяком из подвала, помешанным на садизме. Жил скромно, не пил, не кололся, таксовал круглые сутки, исправно отсылал основную часть денег бывшей жене и дочкам в другой город. Но я умел различать лишних людей. Тех, кого безболезненно (не для них самих, конечно) можно стереть, вычеркнуть из жизни планеты. Наверное, именно эти особые чувства принято называть даром. Пробуждался он всегда ближе к Новому году, однако я убивал не для того, чтобы помочь мирозданию очистить род людской от гнили. Никаких великих целей, никакой заумной философии. Я просто изредка баловал себя. Мне, как поручику из анекдота, нравился сам процесс, только и всего. Отнять жизнь, насладиться последними секундами бесполезного человека и остаться безнаказанным. Чем не экстремальное хобби, вроде прыжков с парашютом или дайвинга? Так что дар не застилал сознание кровавой пеленой, не делал меня неосмотрительным психопатом, а помогал выбирать жертв. Он был как мобильное приложение. Весь год можно не включать, но когда понадобится – очень полезно. Ведь я усвоил главную истину: далеко не каждый лишний человек – правильный пассажир.

Девушку невозможно было не заметить, потому что люди с коробками на головах на улицах встречаются довольно редко. Она стояла на обочине у бесконечной стены мукомольного завода и голосовала. Стройная, в длинном пальто, сапожках, с дорогой сумочкой. Такая чужеродная здесь, в запорошенной снегом и тусклым светом фонарей промзоне, и такая нелепая в здоровенной квадратной коробке с двумя прорезями для глаз.

Я остановил машину рядом и приоткрыл окно:

– С Наступающим, красавица! На картонную фабрику едем?

Девушка молча открыла заднюю дверь и забралась в салон, изгибаясь, чтобы влезла коробка.

– Эй, что за манеры, дамочка?!

Она сунула мне новогоднюю открытку. На обороте карандашом был выведен адрес. Гаражный кооператив в десяти километрах отсюда, ряд, номер.

– Это какой-то прикол?

Коробка повернулась влево, вправо. Она была действительно великовата, туда влезло бы головы три-четыре, но глаза девушки плотно прижимались к круглым щелям, словно лицо приклеили к передней стенке.

Девушка сползла немного по сиденью, чтобы коробка не упиралась в потолок. Положила сумочку на колени, достала оттуда кошелек и выудила тысячерублевую купюру. Огромные глаза в прорезях все это время смотрели на меня, ни разу не моргнув.

Чувства молчали. Они будто не рассматривали странную пассажирку в качестве объекта для сканирования. Я не видел вокруг нее ни темного, ни светлого марева, не ощущал ничего. Девушка с коробкой на голове была пустышкой.

– Так, выметайся, я психов не вожу.

Она не сдвинулась с места. Только глаза, кажется, стали еще больше. Теперь они будто бы выпирали из прорезей, по-рыбьи вылезая за границы коробочной головы.

Я огляделся. На ночной улице не было никого, за перекрестком растворялись огни снегоуборочной машины. Я включил свет в салоне. Вблизи девушка уже не выглядела такой прилизанной. Пальто было старым, его покрывали заштопанные дырочки, словно маленькие шрамы. Торчали нитки. От одежды пахло дешевыми сигаретами. Ногти были обломаны, на пальцах подсыхала грязь. Из-под коробки торчали жидкие волосы мышиного цвета. Девушка была правильным пассажиром и одновременно самым неправильным из всех.

Правильный пассажир выглядит слегка потерянным. Садясь в машину, он уже готов к смерти. Здесь он будто проваливается в черную дыру, междумирье. Никто его не видел, никто не слышал. Он мой. И дальнейшее развитие событий зависит от нескольких факторов. Подвернется ли удобный случай, захочется ли мне отправить на тот свет очередного лишнего, найдутся ли нужные инструменты… Бывает по-разному. Год назад возле станции ко мне подсела одна заплаканная симпатяга – видать, провожала кого-то. У вокзала таксисты заламывают дикие цены, и народ проходит чуть дальше, чтобы поймать частника подешевле. Так она ко мне и попала. Темные переулки, брошенные на ночь машины под слоем снега, закрытые ларьки у дороги. Чужих глаз тут значительно меньше. Я вырубил ее прямо в салоне и отогнал машину за торговые палатки. Насиловал, душил ремнем, пока девчонка не испустила дух. Ни до ни после ничего подобного я не делал. Да и тогда не планировал, все получилось само собой. Нужно ведь постоянно менять почерк, не повторяться, не выстраивать систему. И пока мне это удавалось.

Но, глядя на эту идиотскую коробку, я впервые захотел повторить.

– Ладно, поехали.

Я спрятал купюру в карман и надавил на газ.

Город терял границы и усыхал до размеров погребаемого под снегом туннеля. Мрак подступал со всех сторон, исчезали новогодние огни. Застывали в коматозном сне черные силуэты зданий. В свете фар копошились белесые хлопья.

Мы проехали через мост, с которого я сбросил пучеглазого школьника. Ведь правильный пассажир всегда слабее убийцы. В идеале он вообще не должен сопротивляться. Парнишка был так увлечен игрой в планшете, что даже не успел толком испугаться.

Ворота были открыты, окна сторожки тонули в темноте. Вдоль узкой колеи, пересекающей кирпичный лабиринт, не работал ни один фонарь. Впрочем, как и всегда. Я ехал медленно, вглядываясь в черноту вокруг. В самом начале на глаза попалась пара распахнутых освещенных гаражей, кое-где мерцали огоньки сигарет. У частного шиномонтажа стоял грузовик, просверливая фарами ночь. Но ближе к последнему ряду, который упирался в старый карьер со свалкой, никого не было.

Девушка вышла из машины, едва я остановился. Слева и справа сплошной линией тянулись гаражи, прямо по курсу обрывалась в огромную снежную яму площадка с парой бетонных плит и остовом «москвича».

Я вылез наружу и осмотрелся. Убедился, что из-под ворот не струится свет. Проверил навесные замки на гаражах – нужный тоже оказался заперт. Съемочной группе приколистов негде было прятаться. Эта часть лабиринта спала, только где-то далеко лаяла собака.

Мы были одни.

– Ну вот и все, красавица. Приехали.

Девушка неподвижно стояла в свете фар, спиной ко мне и машине. Смотрела в черное небо и слегка покачивала сумку в руке. На снег ложились причудливые тени, коробка в темноте казалась просто громадной.

Особые чувства так и не проснулись, дар не реагировал. Девушку сопровождала холодная пустота. Я не знал о ней ровным счетом ничего. Она была настолько странной, насколько и манящей. И кажется, хотела того же, что и я.

Я подошел сзади, взял ее за плечи. Девушка не шелохнулась. Попробовал снять коробку, но та словно присосалась к туловищу. Вырез снизу был сделан аккурат под тонкую, гладкую шею.

– Что это за гребаная коробка?!

Не верилось, что все это происходит наяву. Я развернул девушку к себе и наткнулся на выпученные не моргающие глаза. Рванул пальто, в стороны полетели пуговицы. Ощупал тело. Никаких микрофонов, никаких камер, никакой подставы. Я действительно встретил долбанутую бабу с коробкой на голове.

– Снимай коробку, дура!

Девушка по-прежнему не моргала, только безостановочно бегал ее взгляд. От коробки пахло сыростью. Картон заглушал дыхание внутри… если оно вообще было. Мне вдруг стало жарко.

– Что там? А?

Я попробовал подцепить картон снизу, сорвать, разломать… Ничего не выходило. С силой ударил по коробке, еще раз, еще… Звук был такой, словно кулак проваливался в диванную подушку.

Дышать становилось тяжелее. В кармане пиликнуло уведомление, но сейчас было не до этого. Я вернулся к машине, швырнул мобильник в салон, скинул куртку и достал биту из-под водительского кресла.

Девушка напоминала вросший в землю столб. Она не попыталась увернуться от удара – только выронила сумочку и рухнула на снег. Молча, даже не вскрикнув.

– Что под коробкой, сука?!

Что есть мочи я охаживал ее битой и кричал. В свете фар плясали снежинки, брызгала кровь. Я переломал девушке все конечности, разодрал одежду, кожу… но гребаная коробка не поддавалась. Человеческий череп давно бы раскололся, не выдержал бы и шлем. У коробки помялись углы, появились трещинки на картоне. И все. Она даже не сплющилась, словно под ней была не голова хрупкой девушки, а бетонный блок.

– Что это за срань?!

Я вытащил из кармана нож и сел на девушку верхом. Стал дырявить картон, рубить, полосовать. Лезвие входило с огромным трудом, в местах ударов расцветали кровавые пузыри, пятна. Нож застревал в коробке, в мясе, в гигантской голове. Я пихал лезвие в щели и пытался разодрать их, помогал себе пальцами, зубами. Коробка не рвалась. Сквозь красную кашицу из-под картона на меня смотрели безумные глаза.

Взвыв от бессилия, я поднялся. Голова кружилась, тошнило. Силуэт машины качало из стороны в сторону.

– Сейчас, мразь такая… Сейчас…

Я доковылял до багажника и немного отдышался. Внутри лежала канистра с бензином. Огонь поможет, огонь сделает все как надо. Я поднял крышку… и закричал. Стройная фигура, пальто, сапожки, коробка на голове.

– Что…

Вывалив тело на снег, я упал рядом на колени. Джинсы и трусики девушки были спущены, на бедрах запеклась кровь. Пальто той же модели, что и у первой, но без дырочек-шрамов. На шее – полоса от ремня.

– Откуда?..

Я помнил, что выбросил труп удавленной девушки в канаву у мукомольного завода. Это случилось год назад, перед Рождеством. Была зима, точно такая же зима, как сейчас. Разве я мог перепутать?

В голове что-то хрустнуло, словно под тяжелым сапогом проломился наст. Налетел снег, перемешивая вчера-сегодня-завтра, стирая границы.

Коробка поддалась, но теперь я не хотел ее снимать. По щекам бежали слезы, пар изо рта смешивался с дыханием выхлопной трубы. Тормозные огни окрашивали все вокруг бурым.

Я пытался вспомнить, какой сегодня день. Ведь в один из ближайших дней я должен был…

Прыснул свет фар, я зажмурился. По ряду ехала машина.

В голове стучали мысли, образы, вспышки узнавания, словно самые яркие кадры из фильма, которые собрали в один ролик. Жизнь длиной в пару минут.

Машина остановилась, скрипнул снег. Открылась дверца. Из салона послышалась музыка, зазвучали голоса.

– Мужик, ты… ты чего это там? – спросили из темноты.

Я отбросил нож, которым изрезал девушку в канаве мукомольного завода. Не изнасилованную, а другую, очень похожую. В таком же пальто. Они будто слились в моей памяти. И когда все это случилось?..

– Мужик…

Я умыл лицо снегом и крикнул, едва выговаривая слова:

– На н-них были ко… коробки!

Несколько минут я слушал удары собственного сердца и удивлялся, как же они похожи на стук колес поезда. Дверца захлопнулась. Огни поползли назад.

Я медленно снял с головы девушки коробку и прижал к себе мертвое тело так сильно, как только мог. Заревел в голос, проклиная черные небеса, снегопад и зиму, которая не была никакой союзницей. Она наводила морок.

Как побитая дворняга, я пополз к первой девушке, расколотой на части, разорванной. Выдернул из кровавого крошева лоскуты картона, будто бы лепестки из цветка. Любит, не любит… Вытер слезы и из последних сил прошептал:

– Это кто-то другой… они снимают… шутки такие делают…

Нужно было покурить, хоть как-то прочистить мозги. Я искал зажигалку в кармане и нашарил ключ от гаража. Теперь, конечно же, я его узнавал. Пелена сползала медленно и больно. В другом кармане нашлась открытка с поздравлениями от бывшей жены.

Сил не осталось.

Самый правильный пассажир никогда не заподозрит неладное. Потому что он хорошо вас знает. Он может быть вашим соседом интеллигентного вида или сыном любовницы. Убить такого человека проще простого, но последствия могут оказаться гораздо серьезнее, чем обычно. Это слишком опасно. Поэтому трогать самых правильных пассажиров нужно только в крайних случаях.

Я открыл ворота и загнал машину в гараж. Мотор глушить не стал. Нашел шланг, вставил один конец в выхлопную трубу, а второй через окно опустил в салон. Поднял все стекла и расплылся по сиденью. Но что-то мешало. Я привстал и вытащил из-под пятой точки телефон. Десяток пропущенных вызовов от бывшей жены, горстка сообщений.

«Девочки доехали, все нормально? Что-то не отвечают».

«Ау!»

«Перезвоните, волнуюсь».

Резь в глазах стала невыносимой. Задыхаясь, я разглядывал родной гараж сквозь мутную пелену. Старые покрышки, коловорот, удочки… и коробка на верстаке.

Я вывалился из машины, подошел к верстаку и трясущимися руками сорвал скотч. Из коробки дохнуло пылью и воспоминаниями. Внутри лежали стеклянные шары, гирлянды, новогодние игрушки. Утерев нос, я грустно рассмеялся. Взял коробку и вышел на улицу.

На снегу лежало два мертвых тела, а коробка была всего одна. Та, что у меня в руках. В ней умещалось наше прошлое, те времена, когда все было по-другому. Когда Новый год был любимым семейным праздником.

В ряд сворачивали тени, фары, переливались разноцветьем мигалки. Снег потихоньку заметал кровавые следы. Я сидел рядом с трупами и доставал новогодние украшения из коробки. Елки рядом не было, но нарядить можно что угодно. Да хотя бы меня.

У дочек это всегда получалось прекрасно.