Текст книги ""Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"
Автор книги: авторов Коллектив
Соавторы: Елена Усачева,Михаил Парфенов,Олег Кожин,Дмитрий Тихонов,Александр Матюхин,Александр Подольский,Евгений Шиков,Анатолий Уманский,Евгений Абрамович,Герман Шендеров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 244 (всего у книги 299 страниц)
– Ну показалася я, Демушка! А тебе от того легчей? Вот она я. Хошь – режь, хошь – зубы дери или как тебе больше нравится! – кривлялся мертвый Полищук. – Да тольки я ж зараз не беззубая, Дема, у меня все зубки на месте, клац-клац! Слухаешь, как щелкают?
– Чаго табе от нас надо?!
– От вас – ни-че-го! А нас с тобою, Дема, ад ждет! «Акулина» плюс «Дема», «А» плюс «Д» – ад получается! Должок, Демушка, должок платежом красен! Вместе, вместе и вертать! – Звенящий смех удалялся, пропадал вместе с кровавой зарей над полем. – Настало время должок отдавать! Помнишь же, расставанье обещает встречу впереди!
Максимка вздрогнул от раздавшегося грохота: это Жигалов, не выдержав, высадил в голову Полищука оба патрона из ружья; та разлетелась на куски, как гнилой арбуз. Выхватил свой пистолет из обмякшей руки самоубийцы и закричал:
– Что ты? Что ты такое? Что за фокусы?
– Стреляй, стреляй, дурак! И с тобою позабавлюсь! – отозвался хохочущий голосок из кровавой каши, в которую превратилась голова зоотехника. Смех ослабевал, угасал, пока не пропал совсем. Над Задорьем во всю мощь встало взошедшее над горизонтом солнце, а трое стояли около трупа на дороге.
– Ты чагой-то, майор, мертвеца собрался арестовать? – серьезно, как у умалишенного, поинтересовался Демьян.
– Кто это был? Ты с кем разговаривал щас?! Говори!
– С Чернявской А. М. Которая ему вот письма строчила, – зна́ток кивнул на остывающий труп. – Она померла в сорок четвертом. И он тоже таперича помер: буде, дурань, с ней вечность в котле вариться. А я ему казал же ж!
– Боже мой, мля… – Жигалов сел на корточки у тела Полищука, глянул на него устало. – Подследственный умер, улики сожжены и затоптаны… Меня ж с вами на зону отправят. Гавриленко меня убьет…
– А я так живу, – прокомментировал зна́ток. – Так шо привыкай, раз в наше болото полез.
Домой вернулись молча. Жигалов в Задорье махнул рукой – идите вы, мол, куда хотите. А сам пошел в клуб, звонить в Минское КГБ и пытаться кое-как объяснить произошедшее. А еще вызывать труповозку из райцентра: не лежать же мертвецу посреди поля. Максимке явственно показалось, что у чекиста прибавилось седых волос на голове. Зна́ток с учеником шли домой.
– Дядька?..
– А? Чаго табе, хлопче?
– А то правда Купава была? Ну, Купава-Аку– лина?
– Она-она…
– Дык вы ж казали, что вы… гэт самое… ну…
– Чаго?
– Ну, добре вы с ней общались, дружили? Про якой должок она говорила? Да про Пекло? Она теперь навья, да?
Зна́ток промолчал, упрямо сжав зубы. Свернул быстро цыгарку и закурил, пуская клубы дыма в свежий утренний воздух. В деревьях щебетали проснувшиеся птицы, красное солнце окрашивало стены домов на улице в кровавый оттенок.
– Дядька?
– Умолкни, а? О, а гэта шо яшчэ за гости?
Около дома стоял незнакомый автомобиль – черный ГАЗ-21, блестящий, красивый, только с немного забрызганными дорожной грязью порогами. Сонный Максимка удивился: откуда в их деревне такой аппарат появился. Как только зна́ток с учеником приблизились, из машины вылезли двое в серых пиджаках. Громко хлопнули дверцами – тут уж Максимка проснулся окончательно и понял, что не к добру это. Со двора громко залаял Полкан, заметался, срывая цепь.
– Климов Демьян Григорьевич? – спросил один из «пиджаков», рослый, коротко стриженный и чем-то похожий на майора Жигалова.
– Ну я… – Демьян настороженно оглядел двоих, насупился. – Чаго треба?
Второй «пиджак» сунул ему под нос красную корочку.
– Комитет государственной безопасности. Придется вам с нами проехать, гражданин, – разговор есть.
– Серьезный разговор, – добавил первый «пиджак».
– Не рекомендуем сопротивляться, – чекист будто невзначай продемонстрировал висящую на боку коричневую кобуру с рукоятью пистолета – как у Жигалова, опять же.
– Дык, ребят, гэта… Мы ж с вашим коллегой тольки шо общались. Вы чаго?
– Садитесь в машину, гражданин.
И только Демьян хотел что-то возразить, как «пиджак» неуловимым движением дал ему кулаком под дых – зна́ток скорчился, испустив удивленный вздох. Второй же вытащил наручники и быстро, не успел Максимка моргнуть, сковал ему запястья за спиной. И издевательски поднял браслеты вверх, так что Демьян по-цыплячьи засеменил вперед, застонал от боли.
– Че, сука, будешь еще кобениться? Сидорович, наподдай еще! – Демьяну дали каблуком под колено, там что-то хрустнуло, и зна́ток жалобно вскрикнул.
– Отпустите его! – взвыл Максимка, бросившись одному из гэбистов на спину, но тот стряхнул его, как щенка. – Он ничего не сделал! Гэта я все виноват!
– Брысь! Виноват он… Когда виноват будешь, малой, – и за тобой приедем. Сидорович, пакуй пассажира!
Демьяна поволокли в черную «Волгу». «Пиджак» обратил внимание на Максимку.
– Слышь, малой, а где Жигалов? Майор Жигалов, Элем Глебович, знаешь такого?
– Отпустите его, дяденьки, он ничего не сделал! – завыл Максимка, размазывая слезы по щекам.
– Ага, понятно… Ладно, ты давай к мамке иди, не плакай. Держи барбарыску.
Мужик и впрямь сунул мальчику конфетку, а сам сел за руль «Волги». Машина рыкнула мотором, повернулась, разбрасывая из-под шин комья деревенской грязи, и направилась по дороге в сторону райцентра. Хоть глаза Максимки и были полны слез, он успел запомнить номера. Вошел во двор, обнял Полкана; тот заскулил и принялся облизывать ему лицо. Максимка содрогался в рыданиях; перед глазами стояло выражение лица Демьяна, беспомощного и ошеломленного, и как его волокут в страшную «Волгу», словно мешок картошки.
– Полкаша, хватит, буде тебе… – Полкан, чуя настроение мальчонки, зализал ему все щеки.
Немного успокоившись, Максимка поднялся на ноги, зашел в дом. За печкой шевельнулся суседко – словно бы сочувственно, давая понять, что ученик не один. Максимка выпил квасу, посмотрел в зеркало – там отражался покрытый пылью и грязью, повзрослевший за последние пару месяцев паренек. Подумал, что сказал бы сейчас на его месте Демьян. Наверняка промолвил бы что-то вроде «эх, где наша не пропадала!» или «у мине идея есть!».
Максимка робко улыбнулся себе в зеркало, показал язык. Надо к Жигалову идти. Или к Демидовне. Слезами горю не поможешь. Нужно вызволять знатка…
Задорье тем временем просыпалось. Кто-то выгнал гогочущих гусей на выпас, кто-то вел на луг посвежее самую обыкновенную – без клыков и с шерстью – буренку, кто-то колол дрова. Доносилось издалека «так»-«так»-«так». Максимка вслушался, и зубы заныли – в мерный стук топора вклинивался непрошенный «ад»-«ад»-«ад».
Чертов Угол
Тяжело дыша от переполнявшего ее гнева, Анна Демидовна остановилась на крыльце барака, где квартировался Жигалов. Несколько секунд она раздумывала, что сказать проклятому чекисту, а потом махнула рукой – будь что будет – и яростно постучалась. Не дождавшись ответа, она пнула дверь носком туфли.
– Элем Глебович, открывайте, это я, Гринюк! Я знаю, что вы здесь!
За дверью раздался недовольный рык – учительница раздраженно подумала, что майор всегда будто рычит, а не говорит, – и на пороге появился злой как собака Жигалов, весь растрепанный и грязный. При виде незваной гостьи он скривился, как от зубной боли.
– Вам-то чего от меня надо?
– Манерам бы вам поучиться, Элем Глебович! – чуть ли не крикнула ему в лицо Анна Демидовна.
– С себя начните!
– Что-о-о?
Жигалов вздохнул, почесал указательным пальцем усы. Учительница заметила, что седины на висках у майора прибавилось, да и в целом выглядел он как последний кабачный забулдыга – на лице сажа, растрепанные волосы в пыли, рубаха под кителем в бурых пятнах.
– Вы что, ранены?
– Нет. Ладно, не с того мы разговор начали. Проходите, – махнув рукой, Жигалов ушел в комнату.
Войдя, Анна Демидовна приятно удивилась царившей в помещении чистоте. Посуда вымыта, вторая смена одежды аккуратно висит на плечиках – тем более странно, что майор похож сейчас на вышедшего из драки уличного кота. Притом вышедшего не победителем. Майор сел на кровать, скрипнувшую под его весом, указал учительнице на стул у печки. Взяв кружку с чаем, шумно сделал глоток. Выжидающе уставился на посетительницу.
– Присаживайтесь. Тесновато, но чем богаты, как говорится. И выкладывайте скорее, с чем пришли – у меня времени в обрез.
Анна Демидовна присела, чопорно оправив юбку. Вскинула острый подбородок, бесстрашно уставилась в глаза майору.
– Скажите, вы как-то причастны к аресту Демьяна Григорьевича?
– К аресту кого-о-о? – Жигалов подавился чаем и громко закашлялся.
– Не прикидывайтесь этой, как ее, овечкой белой! Ко мне только что Губаревич прибегал, весь в слезах, доложил все о ваших кознях – что Демьяна увезли два бугая на черной «Волге»! Сказали, из органов, били его, бедного… А мальчонка перепуганный весь! Вы чего вытворяете? Гэпэу на выезде! – добавила она, вспомнив выражение Демьяна.
– Не обзывайтесь! Я представитель власти!
– Ну коль вы представитель – то и представляйтесь! Власть народу служит – так Ленин говорил. И вообще: власть – народу! Мы в социализме живем, в самой прогрессивной стране! – Анна Демидовна на ходу вспоминала все коммунистические лозунги. – А вы невинных в тюрьмы сажаете, где такое видано? Чего он вам плохого сделал? Зачем Климова упекли?
Майор смотрел на нее с распахнутым ртом, будто впервые в жизни увидел. Потом схватился за голову, запустил пальцы в грязные волосы.
– Так его взяли? – пробормотал майор. – Вот ведь черти заполошные! Как невовремя…
– Так это… не вы? – с надеждой спросила Анна Демидовна и, как при прошлой встрече с Жигаловым, достала платок из сумочки; принялась нервно мять его в руках. – А я знала, что не могли вы такое сотворить!
– Да я, я это, кто ж еще? Виновен, виновен по всем статьям! Это ж я опергруппу-то и вызвал… Е-кэ-лэ-мэ-нэ, кто ж знал, что все так повернется? Думал, успею отбой дать, и из головы вылетело… Я ж, дурак, его домой и отправил, а Павлов и Сидорович его, видать, уже поджидали… Ой, дура-а-ак, мля!
Жигалов звонко хлопнул себя по лбу.
– Вы вызвали? – совсем растерявшись, переспросила учительница и машинально добавила: – Не материтесь.
– Я, да, я, кто ж еще! – Он вновь хлопнул себя ладонями – теперь уже по вискам, да с такой силой, что учительница аж вскинулась – как бы не навредил себе.
– А… а зачем? – только и смогла вымолвить Анна Демидовна.
– А затем, что еще вчера все совсем по-другому было! Вы меня тоже поймите: у меня не то секта мракобесов, не то вредитель, а он еще и с зоотехником… Что ж теперь делать-то?
– Как «что делать»? Вызволяйте Демьяна Григорьевича, да побыстрее, пока ему ваши дуболомы последние почки не отбили!
– Так как его вызволять-то? Он у меня по делу проходит как особо опасный этот… вредитель и организатор подрывной деятельности. И рапорты на него вон – в Минске уже. Тут уж мои полномочия… – Майор развел руками, поднял взгляд на Анну Демидовну. В глазах той читалось разочарование вперемешку с презрением. Спросил внезапно:
– Водки будете?
– Нет уж, спасибо. С доносчиками и трусами не пью.
– Да ты… вы охренели? – взвился Жигалов. – Кто трус? Я трус? Да я под Берлином – вон! – ткнул пальцем в шрам на щеке. – За вас, за всех! Кто трус, я трус?
– Так чего ж сейчас задрожали? Натворили делов – и в кусты? А если Климова сейчас к стенке поставят, без суда и следствия? Как спать потом будете?
– Не бывает у нас без суда и следствия, – пробормотал майор, но уже с сомнением. – К стенке уж точно не поставят.
– Но ведь арестовать-то арестовали? – ехидно заметила Анна Демидовна.
Жигалов тяжело вздохнул, встал с кровати и заметался по комнате, принялся швырять вещи в чемодан и рассуждать вслух:
– Это ж в Минск ехать, с рапортом. А к кому я пойду? А вот к Родоченко пойду, он мне за тот конфискат еще должен… А чего Родоченко? Климов-то, поди, в кутузке, это к начальнику райцентра идти надо… А чего я ему скажу? Ладно, как-нибудь… Погодите. Анна Демидовна, а Губаревич-то где?
– Дома сидит… Ну в доме у Демьяна, в смысле. Мать-то его того, пьет. Вот он ко мне и прибежал жаловаться.
– Пускай сидит и носу на улицу не кажет, а то… – Жигалов понизил голос и с явной неловкостью произнес: – А то у вас, кажется, черти завелись.
Анна Демидовна нервно сглотнула, глядя в глаза майора, который, кажется, искренне верил в сказанное. Выглядел Жигалов еще более сумасшедшим, чем Демьян, когда рассказывал про свои заговоры на синие камни подаренного украшения. Она зачем-то коснулась висевшего на шее кулона.
– Какие черти, вы чего, Элем Глебович?
– Да самые натуральные черти в вашем Задорье обитают! Я за прошлую ночь чуть в Бога не уверовал, мать вашу! Под пулями да снарядами, честное пионерское, и не молился даже, а тут… А меня ж самого теперь посадят, поди, я ж трупу башку отстрелил и хлев сжег! А труп говорящий был! Ох, надо ж еще с клуба труповозку вызвать на Остапа… как его там?
– Какого трупа, какую труповозку?
– Обыкновенную, которая покойников возит! – рявкнул майор, с трудом закрывая защелку разбухшего чемодана. – Труп зоотехника в поле лежит.
– Зоотехника? – ахнула учительница. – Полищука, в смысле? Так он погиб?
– Его самого! Застрелился ночью… А потом я его застрелил… А, неважно! Ладно, Анна Демидовна, миленькая, могу я вам довериться?
Жигалов присел на корточки перед учительницей, положил ей на плечи широкие ладони, глянул так, что она обмякла вся под его безумным взглядом.
– Не знаю… Думаю, да… А в чем?
– Приглядите за Губаревичем, чтоб никуда не совался, – вот вам задача от государства, от партии и Родины, Анна Демидовна, родной вы мой товарищ. Мне надобно в Минск смотаться, чтоб Климова в лагеря не упекли. Глядишь, коли оправдаюсь и сам на зону не уеду, то вашего знахаря спасу. А без него вам, пожалуй, теперь тяжко придется…
– С чем тяжко-то?
– С чертовщиной вашей!
Жигалов вскочил и поволок чемодан на улицу, ударил углом о порог и некрасиво выматерился. Пистолет болтался в расстегнутой кобуре, норовя вывалиться наружу.
– А как вы уедете? – крикнула вслед учительница. – Автобус-то в среду!
– У председателя его «запорожец» экспроприирую! Вы, главное, держитесь тут! День-два, и я вернусь, обещаю! Не теряйте из виду! – И Жигалов исчез – убежал со своим чемоданом в сторону клуба, где был припаркован автомобиль Макара Саныча. Вскоре там рыкнул мотор, и машина унеслась в сторону минской трассы.
Анна Демидовна осталась одна, в полнейшей растерянности. Спрятала платочек и вновь потеребила кулон – тот переливался синими отблесками в свете падавшего из окна утреннего солнца, отбрасывал блики на лицо и стены комнаты. Уж точно не подобного приема ожидала учительница, когда шла в ярости домой к гэбисту, готовая рвать и метать из-за Демьяна.
– Сдурел он, что ли?.. – пробормотала Анна Демидовна, вставая. – Все они, что ли, сдурели?
Дома учительница собрала все, что есть съестного по соседям – сама она питалась как птичка. Понесла к избе знатка блюдо с драниками, куском пирога и сметаной. По дороге встретился задумчивый Макар Саныч – и. о. председателя озадаченно чесал лысину.
– Анна Демидовна, добры дзень! Вы, мабыть, бачили, куда мой автомобиль делся? Все в толк взять не могу – вчерась же у клуба оставлял. Мальчишки, шо ль, угнали?
– Машину Элем Глебович экспроприировал, – равнодушно ответила учительница, проходя мимо.
– Экс…про… шо? Гэта як? Жигалов? На кой она ему? Куда?
– Для государственных нужд. Вы у клуба ждите – скоро труповозка приедет.
– Якая труповозка?
– Которая покойников возит.
Макар Саныч растерянно уставился ей в спину. Анна Демидовна миновала клуб, свернула на перекрестке к крайней хате Задорья – то бишь к дому знатка. Там, за околицей, уже начинался лес, где постоянно пропадали Демьян с учеником. Подумав об этом и о странном поведении Жигалова, Анна поежилась. Черти, нечисть, заговоры всякие… Слишком часто она в последнее время о таких вещах слышит. Будто и впрямь творится в деревне что-то нечистое. У плетня учительница услышала голоса и надрывный лай Полкана.
– Максимка-а-а! – опасливо позвала Анна Демидовна.
– Полкан, фу! Свои гэта! – ругался Максимка, но пес все никак не унимался. Облаивал он заплаканную и неопрятную бабу лет этак от тридцати до пятидесяти. «Колхозница, наверное» – подумала учительница.
– Ну и чудище у вас в будке… Здравствуйте.
Женщина шмыгнула носом, но даже не повернулась. Максимка, судя по всему, неумело пытался ее утешать.
– Вы не палохайтесь так… Да шо ж такое с гэтым псом! Бачите, Анна Демидовна, вот, гостью даже на порог не пускает! Наказание с ним… А вы, Нина Павловна, не сумлевайтесь, я его пошукаю! Я ж, почитай, зна́ток ужо!
– Кого поищешь, Максим? – поинтересовалась Анна Демидовна.
– Та дитенок пропал, – ученик знатка, как бы храбрясь перед визитершей, помахал какой-то измятой тетрадкой. – Вона, у мине тут все зачины записаны, все как надо, по науке…
– А Демьян Рыгорыч скоро буде? – всхлипнув, спросила Нина Павловна. – Можно его попросить?
– Та нескоро, в том-то и беда.
– Вас Ниной Павловной зовут? – поинтересовалась учительница, ставя еду на чурбак у плетня и протягивая женщине носовой платок. – Вот, возьмите, он чистый.
– Дзякую… Агась, Нина Павловна, Ивашкевичи мы… С десятого дому.
– А раз ребенок пропал, почему в милицию не обратились?
– Обратилася, а толку? С них, ментов, як с козла молока – участковый вон с райцентра как раз приехал, побег в лес, пошукал малясь да вернулся, завтре, грит, кинолога запрошу из города, соберем поисковый отряд, будем народ на вашу девчонку поднимать… Дык то когда буде? Сам-то боится в лес ходить, бестолочь в фуражке. И в соседней вёске, грит, тоже вчерась дитенок пропал… Ой не к добру гэта усе, сердцем чую… – Визитерша тяжело задышала, явно собираясь разреветься вновь.
– Так, спокойствие! – скомандовала Анна Демидовна. – А может, самим поискать?
– Дык шукают уж, мужик мой да племянник старшой, остальных разве дозовешься – кто в колхозе, кто в райцентре. А зна́ток-то, знамо, раз корову может сыскать, он и доню мою найдет. Вона, гэтого в свое время сыскал же… – Максимка смущенно потупился. – Ой, горе мне-е-е, дуре, гэта ж я не углядела-а-а, – завыла баба, шатаясь на лавочке у плетня, – она ж в ванночке сидела купалась, махонькая совсем, я на минуту отвлеклась – а она ужо и убегла! Настюшка же маленькая якая, крохотулька совсем, пропадет за сутки-то!
– Я ж казал – найду я ее! – вскинулся Максимка.
– Да кого ты найдешь, дурань малой? – Нина Павловна только отмахнулась, встала и пошла прочь со двора, громко высморкавшись напоследок.
Учительница с Максимкой остались вдвоем. Полкан вдруг успокоился, сразу пропустил Анну Демидовну в хату. Та поставила на стол принесенную снедь.
– Bitte schön.[141]141
Угощайся, пожалуйста! (Нем.)
[Закрыть]
– Danke sehr,[142]142
Спасибо большое (нем.).
[Закрыть] Анна Демидовна! – Мальчишка схватил драник и закатил глаза, пережевывая. – Вкусно як! Сами готовили?
– Ну а кто? Не домовой же, – соврала учительница.
– Анна Демидовна, суседко не готовит, – серьезно ответил Максимка, покосившись на печку, и там будто на секунду мелькнула быстрая тень; учительница почувствовала холодный озноб, быстро взглянула на печной притвор. И правда тень, наверное… Или причудилось.
– Кхм…
– А вы с Жигаловым поговорили?
– Да я вот только от него. В город уехал; пообещал, что в лепешку расшибется, а Демьяна Григорьевича вытащит. Ошибка это все, говорит. Постарается Жигалов – обещал, по-мужски.
– Дзякую, Анна Демидовна, – совсем по-взрослому кивнул ученик, – с нас причитается.
– Ты это брось! Причитается, ага, как же. Еще магарыч мне пообещай! А дочка-то у Нины Павловны где пропала? Я б сходила, помогла в поисках…
– Сходите, конечно! – закивал Максимка, обмакивая драники в крынке со сметаной. – Глядишь, чаго знайдете. Она, може, в поля утекла – за котенком каким али щенком. Настюшкой ее звать, пять годов сполнилось. Ничего, поблукает да выблудится, я так разумею. Мужики вона, глядите, на розыск идут, – он махнул рукой в окно, где вдалеке через поле шагали домашние Нины Павловны, – так что вы за ними поспевайте!
– А ты разве не пойдешь?
– Та не, дела у мине тута по хозяйству… Гэта ж Нинка не хочет, штоб я допомогал. Ну и ладно, сами как-то обойдутся… «Элем Глебович попросил, чтобы мальчик дома сидел», – подумала учительница.
– Ладно, Максим, тогда ты дома будь и никуда не ходи, понял? Дела странные творятся – вон, дети пропадают.
– Зразумел, – кивнул ученик, улыбнувшись с едва уловимой хитринкой в глазах.
Стоило Анне Демидовне выйти за порог, как Максимка развил бурную деятельность. Он собрал с хаты все полезное для розыска – тетрадки, свою тонкую и демьяновскую – толстую, разбухшую от записей. В правый карман насыпал соли, в левый кинул горсть болтов и шурупов. На шею надел ладанку. За пояс сунул рогатку, рядом повесил мешочек «спутников» – после перестрелки на скотоферме их заметно поубавилось, надо будет потом с Демьяном еще смастерить. При мысли о знатке сердце кольнуло вящее беспокойство – не сгубили бы его там, в гэпэушных застенках. Помотав головой, Максимка отогнал гадкие мысли – не до треволнений, тут дите искать надо. Достав с холодного погреба крынку закисшего молока, Максимка зажмурился и осторожно полоснул по ладони знатковским перочинным ножиком, острым, что твоя бритва. В молоко упало несколько красных капель, разошедшихся по поверхности бурыми разводами. Наскоро обработав и перевязав руку, Максимка снял с постели плотное покрывало, занавесил им окно, чтобы в хате потемнело, как ночью. Вставая спиной к печке, он глухим от волнения голосом пробормотал:
– Хозяюшко-суседушко, выходи молочком полакомиться, молочко парное, с-под коровки доенное, на травке нагулянное да кровушкой моею сдобренное. Выходи, суседушко, побалакаем да с тобою вдвоем позавтракаем…
На улице неожиданно завыл Полкан – испуганно, жалобно. С замершим сердцем Максимка услышал за спиной чавканье; видать, сработало, слушается его суседко, признает за знатка, коль из угла выполз молочка полакать.
– Хозяюшко-суседушко, – сбивчиво, взволнованно продолжил Максимка, – угостись молочком парным, да за судьбу-судьбинушку мне растолкуй. Коль жива Настюшка – поди направо, коль не жива – на левую сторону.
Колобок уверенно прокатился направо, и Максимка облегченно вздохнул – жива девчонка, значит. А дальше-то что?
– Хозяюшко, а ты можешь… Помочь мне пошукать ее? Настюшку то бишь, малая ж зусим. Пропадет она тама, в лесе…
Их странный домовой прекратил чавкать, будто задумавшись. В отражении в боку пузатого чайника Максимка увидел, как к нему сзади медленно катится безногая и безрукая тень – что твой колобок; он зажмурился, крепче ухватился за рогатку, но с места не сдвинулся. Суседко прикоснулся к ноге, а затем запрыгал на месте, как резиновый мяч, как бы говоря – да, да, да!
– Вот и славно…
Быстрой, неуловимой для глаза тенью суседко прокатился к двери, выскочил наружу, впервые за долгие годы выйдя из дому. На улице в ужасе завыл Полкан, мельком увидев нечистого.
Максимка шагал сначала дорогой от околицы, после – заросшей тропой, а в конце концов уже пыхтя пробирался через бурьян, отмахиваясь от веток и нацепляв на одежду колючек. Пробуждалась мошкара, жалила щеки; подумалось с сожалением об оставленном в хате накомарнике. Совсем рядом, в кустах, шуршал молчаливый суседко. Стоило Максимке остановиться или повернуть не туда, как он принимался нетерпеливо подпрыгивать, издавать единственный звук, на который был способен, – протяжный низкий стон, как у тихо плачущего ребенка. Даже привычному к нечисти Максимке становилось не по себе от издаваемых домовым тягостных подвываний. Но все равно былой страшидла, которого он так боялся недавно, воспринимался теперь привычно, по-свойски, как и многое прочее. Они миновали Выклятый Млын с мельницей и русалкой, прошли мимо черных останков амбара, что торчали из земли, как обгоревшие пальцы мертвеца; Максимка сразу отвернулся, лишь бы не узреть ненароком его обитателей.
Здесь суседко повернул, направился дальше по той лесной дорожке, которой даже Демьян ни разу не водил ученика. Ну оно и к лучшему! Максимка и нечистый углублялись все дальше в чащу. Лес тут оказался странным, с буераками и глубокими оврагами, заваленными сухим валежником. Выбеленные на солнце стволы деревьев были лишены мха и листьев по самую макушку, словно сильно обгорели в свое время. Повисшее в зените светило безжалостно жарило в темечко, и Максимка зевнул, чувствуя, что едва держится на ногах; тяжелым грузом навалилась и бессонная ночь на скотоферме, и все вчера пережитое, а еще перед глазами маячило изумленное лицо знатка, когда его волокли за шкирку в черный автомобиль. Почему-то увиденные ночью бестелята совсем не пугали – такого добра они со знатком уже навидались вдоволь и кое-как попривыкли. А вот воспоминание о гэбистах пугало по-настоящему. Куда похлеще страшидлы из-под печки, скачущего поблизости.
«И куды он меня тащит?» – сонливо подумал Максимка, спотыкаясь о вывернутые наизнанку корни и едва поспевая за пружинисто прыгавшим суседкой. Тот демонстрировал то один влажный розовый бок, то другой, не показываясь ни разу целиком – как мячик резиновый, только склизкий весь какой-то.
Лес постепенно редел, стволы деревьев расступались, и впереди показалось место, похожее на задорьевскую вёску: Максимка увидел перекошенный и обгоревший столб с путаницей проводов; ушедший мордой в землю, проржавевший до трухлявой крошки грузовик, за ним следом сгнивший остов телеги… В низко расположенной, заросшей чертополохом и пустоцветом лощине чернели десятка два домов, вернее, их останки, выгоревшие пуще, чем проклятый амбар, – одни трухлявые бревна фундамента.
«Старое Задорье», – понял Максимка. Раньше-то, до войны, деревня располагалась чуть поодаль, тремя районами, это потом гитлеровцы все пожгли; после сорок пятого года больше половины Задорья заново отстроили, потому у задорчан в основном бараки заместо изб. Бывшие же пожарища так и остались раскиданы, и дорожки к ним все быльем да травой поросли… Так ему мамка говорила, да с детства запрещала сюда ходить – и в Вогнище, и к Выклятому Млыну, да еще некий Чертов Угол упоминала. Это, стал быть, он самый и есть – Чертов Угол. Проклятое место, очередное пожарище да пепелище, людьми навеки покинутое.
Максимка устало приземлился на ушедшее в землю колесо телеги, потер лоб – не уснуть бы прямо здесь. Над верхушками сияющего сиренью чертополоха скакал суседко – идем, идем дальше! Сам же звал! Но Максимка сполз наземь, чувствуя, как слипаются глаза. Поспать бы совсем чуток, глядишь, никуда Настюшка не денется за час-то… Он разлегся на брусьях бывшей телеги, посмотрел в небо – чистое, с двумя плывущими в зените перистыми облаками. Одно напоминало очертаниями знатка с неизменной клюкой в руке, другое походило на старую, скрюченную в неизбывной злобе ведьму. Сглотнув, Максимка перевел взгляд на бывшую деревню, уничтоженную двадцать лет назад немцами. Глядя на руины домов, заросшие сиреневым соцветьем чертополоха и молодыми березками, он почувствовал, как дает о себе знать уже знакомая зубная боль. Маскимка встал, оглянулся: не от присутствия суседки ведь зубы болят, к нему-то он привык. Есть тут еще кто-то. Или что-то… Солнце заслонила не пойми откуда взявшаяся туча – минуту назад небо было совершенно ясным. И похолодало, как тогда, при появлении палявика. Резко стемнело, и развалины изб стали выглядеть еще более мрачными и чуждыми, словно случайно попали сюда из другого мира.
– Суседушко-хозяюшко, – позвал Максимка, приседая на одно колено и вытаскивая рогатку, – кажи мне, друже, есть тут кто? Мы не одни?
Спустя секунду нечисть подпрыгнула над кустами, показался на секунду склизкий шар – да, есть.
– Ты мне поможешь? Защитишь меня? Помоги мне, суседко-хозяюшко, век благодарен буду…
Еще один прыжок – да, помогу.
– Дзякую, друже… Эй ты, выходь, кто бы ты ни был! – позвал Максимка сначала в сторону развалин, а затем повторил клич в лес позади. Его голос звонко разнесся в тишине гулким эхом – в сожженной деревне не было слышно даже треска кузнечиков и чириканья птиц. Мертвое все. Кусты на опушке шевельнулись, и Максимка быстрым движением запустил туда «спутник»; снаряд исчез, и следом раздался громкий мат. Максимка зарядил второй «спутник», прицелился.
– Выходь, а не то пристрелю!
– Ты чаго, малой, зусим на голову ляснутый? Чаго стреляесся? Выхожу я, выхожу! – Кусты зашуршали.
На опушке оказался Сухощавый. Тот был одет в армейский плащ и резиновые сапоги, за спиной рюкзак. Киловяз угодливо улыбнулся Максимке, обнажив почти голые десны; его лицо, высохшее, темное и скукоженное, как изюм, пыталось скорчить дружелюбную мину, но от глаз не скрылось, как фальшиво бегают хитрые зенки – Сухощавый поочередно глядел то на заряженную очередным «спутником» рогатку, то в кусты, где скрывался суседко.
– Вооружен-то як! И с духом сговориться сумел, гляди-ка. Суседко у табе там, шо ль, в кустах заховался? Як ты его из дому-то выманил? Ну дае-е-ешь! Прям настоящий зна́ток! Ну-кась, дай гляну, шо за ружжо у тебе дивное такое, – киловяз протянул руку к рогатке, но Максимка недоверчиво отступил на шаг.
– А вам тута чаго треба? Чагово потеряли тут?
– Да, можа, того же пошукать решил, шо и ты! Ты сам-то шо потерял, не девка ль твоя сюда утекла, а то ты пацан ужо большой! Девок щемить уж в самый раз! Маркитун якой вырос, струк небось конский, – с ехидным хохотком Сухощавый присел на корточки, сорвал травинку и завертел ее между парой оставшихся передних зубов, белых и блестящих – киловяз явно за ними следил, ухаживал, а десна рядом кровоточила: один зуб явно был вырван недавно. Странно, но разговаривал он чисто и ясно – не шепелявил даже, хоть сейчас на радио. «То ли приноровился, то ли наколдовал», – подумал Максимка.
– Ты шо гэта, хлопче, девчонку с Задорья шукаешь тута?
– Ну да, – признался Максимка, внимательно наблюдая за киловязом, – после всего услышанного о Пекле и колдунах доверия тот не вызывал никакого.
– Дык и у мине, гэта, в вёске моей, – Сухощавый махнул рукой в сторону, где находилась его деревня, – мальчонка запропал, годков пяти. В луже кораблик пускал, мать отвлеклась – а его уже и нет. Мамка шибко просила отыскать, в ноги бросалась. Шо я, без сердца совсем, шо ль? Пошел вось искать пропажу.
– А у нас тоже пятилетняя заблукала. Суседко сюда привел… А вы, гэта, не тольки порчу накладываете?
Сухощавый показушно всплеснул руками, словно говоря – ты дурной, што ль?
– Ты за кого мине держишь, пацан? Дема табе нарассказал такое, да?
– Ну вы ж порчун, – с сомнением произнес Максимка, косясь на страшного деда, про которого местные только шепотом говорят.
– Не порчун, а киловяз. И шо? Я обязан кажному встречному-поперечному вдоль и поперек вред нести? Ну было дело – килу клал на людей, коли надо… Мине попросили – ребятенка отыскать, и шо я таперь, чудовище якое, сожрать его должон? Я тоже, табе скажу, отцом был… Была у мине и семья, и доченька-золотце и жена-красавица, и любил я так, шо хоть на луну вой да стенку пярдоль. А шо я в карты сыграть люблю да чертей обыгрываю – так то за ради пользы, для людей все. Ты Дему-то слушайся, он мужик годный, но знай, шо я постарше него буду, и напраслину он на мине возвел, зразумел, малой?
