Текст книги ""Самая страшная книга-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: авторов Коллектив

Соавторы: Елена Усачева,Михаил Парфенов,Олег Кожин,Дмитрий Тихонов,Александр Матюхин,Александр Подольский,Евгений Шиков,Анатолий Уманский,Евгений Абрамович,Герман Шендеров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 241 (всего у книги 299 страниц)

– Ты не волк, ты кутенок! Тебя там загрызут, как ты не поймешь, дурань?

– Сама ты щенок и сама ты дура! А я мужик, мне не страшно, зразумела? Я лешака, водяника позову, они допоможут! Вся нечисть за нас встанет!

Он выскочил из избы, испугавшись, что она и впрямь заставит его остаться. На улице было пасмурно, из распухших и мутных, как холодец, туч лил мелкий дождь. У сарая уже стоял Макарка с винтовкой за плечом, с опаской поглядывавший в сторону деревни, где пока еще спали немцы; только дремал, сидя на завалинке, одинокий постовой, укрывшись черным плащом.

– Идти нам треба, малой! – шикнул партизан.

– Идем ужо, я готов… – Дема обернулся в сторону избы, сморгнул накатившую слезу – не так он надеялся распрощаться с наставницей. Тут дверь хлопнула, и наружу выскочила Купава в легком платьишке, наскоро накинутом на плечи. Макарка охнул при ее виде – уж точно не молодую девку он ожидал увидеть.

– А где старуха-то, малой? Гэта шо за дивчина у вас в хате?

– Молчи…

Он зашагал навстречу девушке, чувствуя, как на губах расцветает улыбка – сама собой, становясь все шире и шире. Пожалел, что под рукой нет цветов. Он бы дарил ей цветы каждый день.

КРЯСЬ!

Купава сжимала авоську, где лежали банки с закрутками, консервы, варенье. Сунула ему в руки, буркнула:

– Вот, бери. Шоб там с голоду не помер. И тетрадку с заговорами возьми, забыл…

– Дзякуй, милая. Ты меня, гэта, прости за «дуру»…

– Коль еще раз милой назовешь – по лбу получишь, – сказала она вроде бы строго, но не в силах сдержать улыбку. – И не звиняйся, я тебя тоже обозвала.

– Ну шо, значит, прощаемся? Ты про меня матери скажешь?

– Скажу… А ты не забывай, где твой дом. И где тебя всегда ждут.

– Не забуду, Купавушка, никогда не забуду, вот те крест. Дзякуй тебе за все…

– Ладно, беги уже, обормот, – она вытерла слезы ладонью, толкнула его в плечо – иди, мол, а то разревусь.

На негнущихся ногах он повернулся к Макарке, который с открытым ртом наблюдал за прекрасной незнакомкой. Но тут внезапно знатка подбежала сзади, обняла ученика крепко-крепко, уткнулась в затылок и прошептала:

– Акулиной меня звать. Это мое имя настоящее.

Всучила ему что-то незаметно. Дема взглянул: фотокарточка, а на ней – мужик какой-то кучерявый. И стишки какие-то на обороте.

– Гэта хто?

– Есенин. Мама шибко его любила, батька аж из Москвы автограф выписал. Окромя этого, у меня от них ничего и не осталося. Драгоценность семейная. А коли ты теперь моя семья, получается, то пусть у тебя хранится…

– Да я ж на войну, куда…

– Вот и вернешь. Сам вернешься – и фотокарточку вернешь.

И теперь в самом деле ушла прочь, пряча глаза.

ХРУСЦЬ!

Короткими перебежками, на полусогнутых, а иногда и ползком, застывая и выглядывая из травы в сторону постового, они с Макаркой добрались до опушки леса. Там уже выпрямились и зашагали спокойно сначала по дороге, а затем и по петляющим звериным тропам, постепенно углубляясь во влажную от дождя чащу, заваленную мокрым валежником. Макарка вручил ему кобуру с пистолетом, сам щелкнул затвором винтовки – щелчок отозвался в тишине леса угрожающе, глухо, как закрывшаяся крышка гроба. Дема поежился, ухватился покрепче за авоську с продуктами от Акулины. Идти до партизанского полка им предстояло еще сутки.

– А чаго дальше-то, дядько? – воскликнул Максимка.

– А дальше, э-э-э… Погодь, давай глянем, чаго там вышло у нас.

Демьян взял получившийся снаряд для рогатки. Это был миниатюрный «Спутник-1» – они сначала наварили шариков из свинцовой дроби, потом приплавили к ним оловом мелкие ножки, и получился сателлит. На корпусе каждого Максимка, щурясь, накалякал красной краской звезду. Вышли натуральные маленькие Спутники. Хоть сейчас в космос запускай.

– Запуляй-ка за порог. Вон, по бутылке целься. Як раз дождь кончился.

Максимка открыл дверь и выглянул на улицу – и впрямь дождь прекратился, а он за прослушиванием сказки даже и не заметил. Собрав «усики» снаряда вкруг резинки, он натянул жгут и прицелился; высунул краешек языка. Отпустил резко: миниатюрный Спутник ударил о бутылку на плетне, та с громким звоном расшиблась в осколки, рассыпавшиеся по лужам. Полкан тявкнул из своей будки, как бы одобрив выстрел. Демьян тоже одобрительно кивнул:

– О, брат, глазомер у тебе отличный! Тебя бы к нам в полк – снайпером бы стал. Собирай таперича – шоб Полкан не поранился.

– Дядька Демьян, так чего там дальше-то было с Купавой и Демой? – спросил Максимка, засовывая рогатку за пазуху. – И каким Дема партизаном был?

– Ну, Дема годным партизаном стал. Он же таки всю нечисть лесную знавал. Да и знает до сих пор… А Купава… – Зна́ток пальцами причесал бороду, отвел взгляд. – Так она померла потом!

– Как померла? От чего вдруг? – Ученик даже удивился такому резкому повороту событий.

– Немцы… – Демьян пожал плечами – он явно не хотел это обсуждать.

– То бишь вы… Дема потом домой вернулся, а Купава уже мертвая? – Максимка прищурился – чего-то наставник недоговаривал.

– Агась, так и было. Вернулся, а она померла ужо. Тут и сказочке конец, кто дослушал – молодец.

Спрятав глаза, Демьян повернулся к своему драгоценному церковному куполу, продолжил начищать его тряпкой, хотя дальше, казалось бы, некуда – тот и так блестел, будто сделан из чистого золота. Максимка попробовал спросить:

– Так и чего это, вся история? А клюка у вас откуда?

– Все, больше нечего сказывать. А клюку я позжей состругал. Не мешай, хлопчик. Лучше поди вон, Полкана накорми.

ХРЯ-Я-ЯСЬ!

– Ну вот и все! Вот и сказочке конец, – Акулина отложила на поднос окровавленные щипцы, – а кто дослушал – молодец! А ты молодец, Женечка, ой какой молодец! Ох как ты мне помог!

– Как вше? А што дашше? – спросил Кравчук, тараща стеклянные глаза. Меж его губ сочилась на подбородок алая и вязкая, как варенье, кровь; Акулина заботливо промокнула ее полотенцем. Кровь стекала и на подушку, пропитала весь матрас, капала багровыми вязкими каплями на пол.

– А дальше вернулся сучонок с войны, побитый да поломанный… Через год, седой наполовину, выполз из леса. Я же любила, понимаешь? У меня никого до него и не было. Я его выходила, выкормила, все ради него сделала, дура. Отблагодарил он знатно, спору нет… Обманул он меня, Женечка, бросил с тяжким бременем, одну оставил супротив всех. А за платеж, Женечка, спасибо, век помнить буду. Зубки у тебя – ну просто чудо, не простые, а прямо-таки золотые. Думается, пользы от них много будет…

Акулина бросила в карман последний, тридцать второй зуб, и широко улыбнулась, обнажив розовые голые десны. У нее самой не имелось ни единого зуба – а председатель раньше и не замечал. Странная медсестра вытерла окровавленную ладонь о полотенце. Алая кровь забрызгала все вокруг, будто кто разбил банку вишневого варенья.

– Хто ты? – закричал внезапно прозревший Кравчук и задергался в ремнях. – Хто ты тахая? У-а-а-а, памаги-ите!

На него наваливалась пульсирующая боль, окрасившая мир в красный цвет – и белые стены палаты, и жуткое существо напротив. Стали багровыми кровати со спящими дураками, тумбочка, потолок, коридор, виднеющийся из «наблюдалки», ежели башку с койки свесить. Горло рвало острыми когтями, из разодранного, пустого рта наружу рвался вопль. Кравчук распахнул красную пасть, внутри которой трепыхалась глотка с булькающей, клокочущей кровью. От истошного крика на соседней кровати пошевелился до того крепко спавший Быков.

– Я еще вернусь, Женечка, – с грустной улыбкой Акулина поцеловала председателя в щеку. – У нас же уговор, помнишь? Ты мне плату, а я тебе – свободу. Скоро ты выйдешь отсюда…

На вопли дурака в палату ворвались двое санитаров. Не обращая никакого внимания на медсестру, они нависли над кроватью, удивленно переглянулись:

– Слышь, у него зубов нема…

– Э, олухи, подъем! – заорал санитар на двух спящих психов – Тимоху и Быкова. – Кто это сделал, сознавайтесь!

– Вош ше она, это она шделала! – пялился в пустоту бывший председатель.

Когда он шамкал, изо рта у него густым потоком стекала кровь, брызгала мелкими капельками в лицо склонившемуся санитару, что испуганно пучил зенки.

– Совсем очумел уже, шиза… Ты кого там бачишь? А ну просыпайтесь! Вставай, Быков! – Санитар в приступе ярости взялся тормошить проснувшихся дураков; те моргали в недоумении. – Он сам себе зубы, шо ль, выдрал? Где зубы, суки ляснутые?

Махнув ручкой напоследок, Акулина вышла из палаты. В кармане она сжимала полную пригоршню зубов – здоровых, не гнилых, за каждый из которых черти пол-Пекла продадут. Резцы, моляры, клыки – и все целые. С широкой улыбкой Акулина направилась к выходу из дурдома, приплясывая немного и даже подпрыгивая от радости. По дороге ей попался дурак Васелюк. Он замахал руками:

– Акулинка, ты! У меня сало забрали! Дай сала!

– Не дам! – Акулина игриво показала язык. – Нету сала!

– Ну да-ай!.. Не жадничай, кусочек всего! – кричал Василюк ей в спину. Под возгласы сумасшедшего, болтающего с пустым местом, черноволосая да синеглазая красавица покинула психиатрический диспансер. На улице она расхохоталась и, как школьница, запрыгала по лужам, отражающим тысячи бликов июльского солнца. Дождь давно кончился, и в голубом небе плыли какие-то когтистые, изорванные грозою облака, похожие на злорадно хохочущих, рогатых чертей.

Зоотехник

Зоотехнический участок находится всего в пяти километрах от Нового Задорья, так что работники добирались туда на велосипедах. Доярок подвозил обычно поселковый почтальон Федорыч, который подсаживал их в кузов своей полуторки в семь утра у клуба, а вечером забирал обратно; а если не забирал, то идти все равно недалече, главное – дорогу не сокращать по Вогнищу, посреди которого амбар сгоревший. Или через болото, где того и гляди – ухнешь по самые уши. И Млын стороной обходи… В общем, шагай себе по дороге, в лес не заворачивай, коли бед не хочешь. Год назад, как приехал с города новый участковый зоотехник, скотоферма ожила; подтянулись люди, местные и набранные по распределению из райцентра, а дохлые коровки окрепли, внезапно начав приносить молока столько, что все в деревне диву давались. Зоотехник, правда, не всем по нраву пришелся – строгий однорукий дядька в очках и с красным носом картошкой, вечно сердитый и всклокоченный, часто ночевавший на участке, хоть ему и выделили угол при бараке. Звали его Остап Власович Полищук. Девки-доярки его Профессором кликали; шептались в деревне, мол, у Профессора целый учебник есть по животноводству. Сам написал!

Профессор по утрам, как все работники соберутся, любил организовать летучку. При бывшем директоре такого не было, все приходили да работали, а тот, бывало, на службе и носу не казал. Полищук сразу взял быка за рога: потребовал ежеутренней явки у себя в кабинете. Приходили ветврачи, младшие зоотехники, иногда даже бригадиры трактористов с близлежащего МТС – больно им нравилось послушать, как Профессор подчиненных распекает да про планы разглагольствует. Планы партии никого особенно не волновали, только вот красноречивый Полищук мог такую речугу задвинуть, что потом весь день думаешь, как же так получается: стало быть, Юрка Гагарин в космос полетел благодаря животноводству? Ледокол «Ленин» исключительно стараниями животноводов на воду спущен, атомную электростанцию они же создали? В устах Остапа Власовича все звучало логично. В последний июльский день так все и было – и ругань, и монолог про партию.

В кабинет администрации участка битком набились отраслевики, селекционеры, среди них затесалось несколько человек с машинно-тракторной станции. Кто выше по должности, те сидели на стульях, а остальные – рядком вдоль стенок.

Остап Власович одернул серый костюм левой рукой – культя правой безвольно висела в подвязанном рукаве. Поправил на носу бифокальные очки, из-за которых его глаза казались неестественно круглыми. Этими самыми глазами уставился он на заместителя:

– Иванец, где племенная книга?

– Дык это, Остап Власович, у вас ведь была… – Зам поежился под взглядом, сглотнул слюну и, не спрашивая, налил себе воды из графина на столе, отчего начальник вмиг рассвирепел.

– Воду поставь, растратчик! Новая книга где? – рявкнул главный зоотехник. – С четверга допроситься не могу!

– А, дык пишется яшчэ, Остап Власович! Сёдня трошки подрихтую, вот вам крест…

– Отставить крест! – Полищук заорал так громко, что все в кабинете вздрогнули, а трактористы заухмылялись – шибко они это дело любили. У них-то свой начальник был, не такой строгий.

– Мракобесия не хватало! Я табе, Иванец, неделю прошу мне новую книгу принести! Не-де-лю! Иль мне к твоей шкуре санкции применить, вредитель?

– Н-не надо, Остап Власович, сегодня будет го…

– Надо не сегодня, а вчера! Позавчера! – Полищук грохнул кулаком по столу, отчего зазвенела пробка в графине. – У меня вот товарищ есть, Новожилин, с завода нового в Витебске. Он знаешь як кажет у себя? Все полимеры просрали!

– А полимеры – гэта шо за беда? – спросил кто-то из трактористов.

– Неважно! Главное, что просрали! А просрал кто? Кто мой заместитель?

Иванец по-черепашьи спрятал голову в узких плечах.

– Остап Власович, – вступился за зама один из младших зоотехников, Петруха по фамилии Землянин, – там дело-то в новом загоне, на него описи нет. Ну который третий, у леса. К нему не ходять, люди палохаются… Вот мы их поголовье сосчитать и не можем толком, они тама брыкаются все, кусаются, копытами машут – пол у них якой, не разберешь. А здоровые якие, сволочи! Вчера Таньку один чуть за руку не тяпнул!

– Да гэта шо за бычки такие? – спросил из угла ветврач. – У них бешенство, мабыть? Агрессивные шибко. Як волки якие! Тяжко с ними работать, товарищ директор, тяжко.

– Отставить бешенство! Все с ними в порядке! Так, Петр, тебе партийная задача – сегодня же всех сосчитать, где телки, где бычки, и мне принести на стол к вечеру. Весь приплод шоб был, вся нумерация! Зразумел?

Петька Землянин горестно кивнул. В третий загон ему явно идти не хотелось.

– Схожу зроблю…

– Отставить! Не «схожу зроблю», а «так точно»! Вас бы в мой полк, оглоедов, я бы вас научил Родине служить! – Полищук потряс обрубком конечности, отчего рукав пиджака развязался, упал мятой кишкой вдоль тела. – Я за вас на войне руку отдал! Кровь проливал, паскуды! – Еще один хлесткий удар по столу, и тут даже трактористы попятились к выходу – а ну как швырнет стаканом в морду? – Я вам на участке за год приплод втрое поднял! Удой вдвое повысился! Я, инвалид, пашу тут за вас всех, днюю-ночую! Рабочие места есть, деньги государство плотит, скотина вся здоровая, сильная! Чаго яшчэ треба, а? Уважение ваше где? Где, я спрашиваю, уважение к ветерану?

– Да уважаем мы вас, Остап Власович… – глухо сказал один из зоотехников.

– Незаметно! Хочется про настоящее уважение услышать? А? Хочется? Ну зараз я вам покажу, как меня ученые с городу уважают!

Разбушевавшийся директор полез в ящик стола, достал оттуда бумажный лист. Театрально потряс им в воздухе и кинул провинившемуся заместителю:

– На, читай! В голос читай, шоб усе слышали! Из Минского НИИ прислали год назад, мне, лично в руки, с бандеролью! Громче читай!

Заместитель разгладил листок, прочистил горло и начал читать для присутствующих:

– Кхе… «Уважаемый Остап Власович! Пишет вам аспирантка Минского НИИ животноводства и сельского хозяйства Чернявская А. М. Кхм… Прежде чем писать официальное обращение, мне хотелось бы лично выразить Вам уважение и благодарность за Ваш эпохальный труд – учебник «Племенное животноводство» за 1935 год. Ваш учебник зачитан мной до дыр! И благодаря Вашей книге, Остап Власович, я и увлеклась такой замечательной наукой, как селекция животных. Кх-кхе… А официальное обращение заключается вот в чем. Для Вашего нового места работы у нашего НИИ есть экспериментальный семенной материал, который значительно улучшит количество и качество приплода. Не пугайтесь слова «экспериментальный» – в нашем НИИ он уже опробован и дает отличные результаты; при использовании данного материала повышается не только отел, но и удой при лактации! По распределению рассылки семенного материала Ваш зоотехнический участок стоял сто четвертым в очереди, но я, увидев Вашу фамилию, решила внести Вас в числе первых. Я искренне считаю, что именно Вы – тот ученый, который сумеет применить на деле инновацию нашего государства. Кхе… Семенной материал высылаю вместе с письмом, он в термосе при бандероли. Жду ответного письма с отчетом о результатах».

Люди уважительно кивали, слушая заместителя. Отложив письмо, Иванец вытер платком вспотевший лоб. Полищук забрал листок, бережно сложил и сунул обратно в ящик стола.

– Видали, якие мне письмы пишут с институтов? Мне, сюды, в Задорье! Инвалиду! А все почему? Да бо я вот этой рукой все зробил, один, сам!.. Все сам! Я вам про партию, думали, сказывать буду? Да нам партия все дала, партия за ради нас, крестьян и рабочих, все делает! Но это все, покудова мы сами не покладая рук трудиться будем! Работать, а не прохлаждаться, аки буренки на выпасе. Работать надо – такова наша зарука! Так что все, все свободны, в смысле не свободны, а вольно! За работу! Петр, а ты шагом марш в третий коровник, книга шоб к вечеру была готова!

Люди потянулись на выход из кабинета, Петруха горестно почесывал затылок.

Полищук сел, налил себе из графина воды, которая не была водой, опрокинул полстакана. Фыркнул и скушал огурец из ящика стола – там у него завсегда закуска припасена. В том же ящике лежала стопка писем от аспирантки Минского НИИ Чернявской А. М. С ней у Профессора завязалась живая переписка про методы селекции, гибридизацию и искусственный отбор. Больше всего Полищуку нравилось, когда Чернявская начинала хвалить его старый учебник, написанный еще до войны. А семенной материал и правда дал свои результаты, Чернявская не обманула. Приплод втрое повысился, где такое видано? Телята как на подбор! Непривычно, конечно, что семя в термосе присылают да бандеролью, но оно и ладно. Главное в науке – результат! На душе полегчало, как всегда после утренней выволочки. Полищук довольно крякнул, подлил себе еще из графина и глянул в окно – из администрации видны здания скотофермы, МТС и соседней агротехнической станции. Год тому назад все виделось совсем в других тонах, куда более мрачных.

Однорукий инвалид, ветеран войны, он приехал в Задорье в прошлом июне, бросив квартиру в Минске и жену-изменщицу. Думал здесь спиться, в глухой деревне-то, утопить тоску в горилке. Ан нет, по приезде получил письмо, прислали материал, деньги выделяют на скотину. Сам того не заметив, деятельный по натуре Полищук втянулся в работу, начал развивать местную отрасль.

– И на Марсе будут яблони цвести! – произнес он маленький тост и уже взялся за стакан, как в дверь постучали.

– Остап Власович? – В приоткрывшуюся щелку сунулась голова заместителя.

Тот явно был испуган, аж позеленел весь от бледности.

– Да, слушаю! Чаго табе, Иванец?

– Там у нас гэта, ЧП случилось…

– Шо-о-о?

– ЧП у нас! Петрухе Землянину теленок пальцы отхватил!

– Чаго-о-о? – И так кажущиеся огромными за очками глаза зоотехника увеличились еще больше.

– Его уже в больницу в райцентр собрались везти, перевязали чем нашли!

Полищук выскочил во двор. От третьего коровника двое работников вели, поддерживая, Петруху – тот стонал, подгибая локоть перевязанной бинтами руки, покрасневшими и наложенными наспех. Полищук выругался при виде увечья. Петруха-то теперь, как и он, леворучка: пальцы у парня отсутствовали начисто, окромя большого. Уже подъехал один из трактористов, вопящего от боли младшего зоотехника принялись грузить в кабину. Бинты разбухли от крови, на землю падали ярко-красные капли.

– Петька, Петро! – Полищук схватил подчиненного за грудки. – Что случилось, как ты так?!

– Да я, Остап Власович, просто сена ему кинул в стайку, а он хвать! – и пальцы мне отгрыз, что твою моркву, – слабым голосом отвечал Петруха. – Я назад, а они все давай из стаек ломиться, як ополоумевшие. Еле убег…

– Гэта як же ж, это чаго ж… – бормотал Полищук.

Петруха ойкнул, баюкая забинтованную руку. Трактор завелся и поехал по полю, фыркая выхлопными газами. Стоявший рядом Иванец сказал:

– Инвалид же буде, дай Бог ему здоровья… Остап Власович, а кто буде в третьем загоне работать? Туда ж никто ходить не хочет.

Не ответив, Полищук отправился обратно в кабинет – допивать содержимое графина. Настроение, такое солнечное с утра, оказалось в край испоганено.

Труп бычка в курятнике выглядел странно. Максимка подумал, что таких он и не видал ни разу – лысый весь, без шерстки. Кожа лоснится, под ней бугры мышц, хотя еще и не бычок даже, а так, теленок малый. И зубья торчат острые, что у твоего котяры. Голова вся раскромсана, в темной засохшей крови. Сидевшие на насестах куры кудахтали, хлопали крыльями. Демьян ерошил бороду, как всегда делал в раздумьях. Максимка уже угадывал его мысли – теленок вломился в курятник? Где такое видано?

– Учора, гришь, подстрелил его? – спросил Демьян у колхозника Сеньки. – И он куру жрал?

– Вот те крест, зна́ток! – Сенька размашисто перекрестился. – Я и сам глазам не поверил! Ночью завопили, всполошились все. Я ружжо схватил и сюды, а тут гэта сволочь курицу жует, дверь вынесла! – Колхозник показал на сломанную дверь курятника. – Ладно бы волк, но теленок? И на меня так зырк глазищами страшно… Ну я и пальнул со страху сразу. С дуплета не завалил его, пришлось топором добивать, он кричал яшчэ так, як бы не бык он вовсе, а дите малое. Я чаго тебя и позвал, зна́ток. Шо за диво такое?

– Тут покумекать треба… Но с тем, что диковина гэта, спорить не стану.

– Дядька Демьян, гляди! – Максимка указал на хвост – будто крысиный с виду.

В курятнике стояла густая полутьма, лишь с улицы через дверную щель падал солнечный свет. И вот аккурат там, где ложился луч солнца, лежал телячий хвост и будто бы дымился, что бикфордов шнур.

– Глазастый ты мой! – Демьян привычно потрепал ученика за волосы. – Ну-ка, Сень, подсоби мне! А то я намедни руку обжег, болит малясь.

– А чаго робить-то?

– За копыто бери, я за другое, да потягали на вулицу. Надобно на солнце его повялить.

Вдвоем зна́ток и колхозник выволокли бычка, оказавшегося довольно тяжелым, из курятника во двор, на солнечный свет. Тут-то труп и задымился весь; на глазах у всех лысая шкура зашипела, как если б на сковороде пеклась, начала съеживаться. Завоняло так противно, что все трое отшатнулись.

– Чуешь, серой несет, яйцами тухлыми? – закрывая нос рукавом, спросил Демьян. – Не к добру гэта…

А труп тем временем разлагался настолько быстро, что Максимка едва успевал замечать все изменения. Вот кожа вся скукожилась, лопнула в нескольких местах, провалилась вдоль ребер сухими лохмотьями. Внутри быка зашипели органы, распространяя еще более мерзкий смрад, отчего вокруг трупа повисло зловонное облако; тут же в глазах зарябило от налетевших на пиршество мух. Следом и кости начали распадаться, превращаясь в пыль, как дрова, сожженные в пепел. Не успел Максимка и моргнуть пару раз, как телячий труп уж истлел, лишь осталась на земле булькающая и неимоверно вонючая лужа блевотного цвету.

Побледневший Сенька перекрестился три раза, зашептал молитву.

– Да святится имя Твое… Да избави нас от лукавого…

– Верно делаешь, что молитвы читаешь, – помрачневший зна́ток ткнул в лужу клюкой, тут же брезгливо вытер ее о траву. – Шо ж за напасть такая знову, откуда?

– Стал быть, не ведаешь ты, зна́ток?

– Понятия не имею. Но доведаюсь, ты уж не сумлевайся. А откуда у вас тут телки-то могут быть?

– Дык то знамо – со скотофермы, откуда ж яшчэ, Демьян Рыгорыч?

– С участка зоотехнического?

– Да, я ж на окраине живу, тута до участка километра два, коли прямо идти, по лесу. Оттуда он, верно табе кажу. У мине у всех соседей две буренки, и всех телят их я знаю – нету там такой пакости, и быть не может. А про скотоферму слухи всякие ходют!

– Знаю я твои слухи, – отмахнулся зна́ток, – но на участок прогуляемся, глядишь, есть и в слухах правда. Ты давай-ка, Сеня, про то, что бачил зараз, больно не распространяйся никому, зразумел?

– Да ни в жисть! – Сенька снова перекрестился, возбужденно кивая, и стало ясно: сегодня же про жуткого бычка узнает все Задорье. Демьян только вздохнул. Пошли к зоотехническому участку прямо – через лес, ничего не боясь. Зна́ток в пути сетовал на то, что и нечисти, и пекельных тварей, и проклятий в Задорье стало столько, что не развернешься – вона, люди уже боятся по грибы-ягоды ходить, и это посередь лета. В лесу ни души не видно, а подосиновики под ногами гниют.

– А чаго оно так, дядька? Мы, когда в Сычевичи ездили, там на всю вёску один анчутка был. И тот полудохлый, в печку заховался.

– От табе и вопрос на засыпку, ты будущий зна́ток или кто? Думай, Максимка, думай! Сдается мне, треба кому-то, шоб мы тут с тобой бегали, то одних спасали, то других. Там починишь – сразу здесь сломается. Думаешь, ведьмину скрутку на свадьбе кто подкинул, а? А кто ручьем поле размыл и немчика разбудил?

– Кто?

– Дед Пихто! Пришли уже. Слыхав я, тут директор новый, шибко строгий, ты стой да помалкивай, покуда я балакать буду.

Максимка грустно кивнул. Он уже привык, что зна́ток его то и дело затыкает, слова не дает сказать. А он разве чего плохого хоть раз сделал? Только помог – вон хотя б с тем же Сухощавым.

Демьян вошел в одноэтажное административное здание, огляделся и грохнул кулаком в самую солидную дверь с золоченой табличкой.

– Хто там? Войдите, чаго долбитесь?!

Прокашлявшись, зна́ток отворил дверь и вошел. Максимка тенью юркнул следом.

По центру обширного кабинета в кресле восседал вдрызг пьяный однорукий мужик, взиравший на гостей сквозь толстые линзы очков. Водки на столе было не видать, но разило в помещении так, что даже привычный зна́ток сморщился.

– Гэта… Товарищ директор?

– О-остап Власович я! Полищук!

– Остап Власович, ага… У мине тута вопрос к вам, по животноводству.

– По жи-вы-тны-вы-дству? – пьяно прожевывая слова, переспросил Полищук. – По нему можно, товарищи! Я всю жызь вложил… вложил… или вклал? В общем, всю жизнь этому жы-вы-тны… посвятил! Ради партии, науки для, во!

– Да я слыхал, про вас много доброго в деревне кажут.

– А ты сам хто такой? – прищурился пьяница в пиджаке. – А то тута ужо приходил один… ик!.. с утра, допытал мине.

– Меня Демьян Рыгорыч звать, я ветеринар с деревни, коллега ваш. Вопрос к вам важный, говорю.

– Якой вопрос? Задавай! – Остап Власович потянулся к графину, где явно не вода была налита. – У вас, случаем, бычок с участка не сбегал? – хмуро спросил Демьян.

Директор ему явно был неприятен, да и Максимка чувствовал себя здесь неуютно – будто бы дома оказался, в компании с перебравшим лишку Свиридом.

– Бычок? Якой бычок?

– Лысый такой… до курятины охочий.

Опрокинув стакан горилки и даже не поморщившись, главный зоотехник выдохнул и воскликнул:

– Нема у нас таких! Ошиблись вы!

– Ага, ошиблись, значит?..

– Да! Давайте-ка, т-варщ-щи, кру-угом и шагом марш на выход! Ходют тут, ходют, работать не дают… С утра спозаранку приходил ужо один! Вон отседа, я сказал!

Демьян молча покинул кабинет, Максимка скользнул следом, бросив взгляд на пьяницу-инвалида. Тот бормотал что-то себе под нос, копался в ящике стола, перебирал помятые бумажки. Во дворе зна́ток огляделся, будто ища кого. Из ближайшего загона доносилось коровье мычание, на бревне у крыльца сидели и курили несколько работников. Демьян махнул им рукой.

– Иванец, ты ли это? Подь сюды, родной.

К ним засеменил маленький сгорбленный человечек в грязном от навоза переднике.

– Демьян Рыгорыч, вы у нас какими судьбами?

– Да дело есть одно, срочное. Чаго гэта у вас начальник такой окосевший, кстати?

– Дык третий день ужо квасит. Как Петрухе Землянину пальцы оторвало – так он и начал.

– Пальцы оторвало? – Зна́ток вопросительно изогнул бровь.

– Ну да, теленок откусил.

– Теленок откусил?!

Будто поняв, что явно сболтнул лишнего, Иванец засуетился, опустил голову.

– Так гэта, ЧП у нас было. Участковый приезжал с райцентра, сегодня поутру еще приходили с проверкой, важный человек один. Нам гэта, предприятие остановить хотят… До конца разбирательства.

– А чагой-то за теленок такой, что человека за руку тяпнул?

– Обычный теленок, голодный был, мабыть…

– Ну ты мне покажь хоть, шо за телята у вас тут такие оголодавшие. Не кормите, шо ль?

– А вы… гэта… официально, да? – Иванец мял в руках передник и старательно отводил взгляд.

Демьян схватил его за воротник, притянул к себе и поглядел в глаза. Максимка услышал зловещий шепот:

– Ты, Иванец, забыл, шо ль, кто я такой? Ну дык я напомню, за мной не заржавеет!

Иванец громко сглотнул.

– Та як не помнить, помню… Ну пойдем, покажу телят, чаго б и не? Сапоги не загваздайте тольки.

Все вместе они прошли в загон. В стайках мотали рогатыми бошками буренки, пахло сеном и навозом. Иванец подхватил ведро корма.

– Ну пройдемся, шо ль, телята да быки в конце самом. Покормлю заодно.

– Тут постой. Смотри кругом, все запоминай, – коротко приказал Демьян ученику.

Максимка остался в одиночестве у входа. Прошелся до стайки, подкинул сена косящей фиолетовым глазом корове. Под ней сидела на стульчике доярка в фартуке и платке. Не сразу признал он в ней Таньку, соседку, она в ту же школу ходила на несколько классов старше.

– Малой, ты, шо ль? – воскликнула девушка, ловко сжимая корове соски – в цинковое ведро бились струйки парного молока. – Ну привет!

– Дзень добры. А ты тута робишь?

– Агась. Хошь молочка? На, угощайся!

Танька приподняла ведерко, протянула мальчику – он с удовольствием глотнул и вытер «усы» с верхней губы.

– Летом подработать устроилась, на каникулы, – говорила доярка, продолжая доить корову. – А чаго б и не, коли платят хорошо? И стаж трудовой. У нас предприятие передовое стало, люди с самого Минску приезжают! Машка вон рекордсменка! – Девушка шлепнула буренку по крупу.

– А-а… А я, гэта, на ветеринара хочу учиться поступить.

– Ага, слыхали мы, якой ты ветеринар, со знатком заякшался, – хохотнула Таня. – Слышь, малой, а какой он из себя, Демьян Рыгорыч?

– Такой… Своеобразный, – запнувшись, чтоб не ляпнуть лишнего, подытожил: – Хороший мужик, не обижает мине…

– Ну раз не обижает – то добре. А тут вы чаго забыли?

– Бычок у вас сбег, кусачий такой, лысый весь. Не бачила таких?

Улыбка у Таньки пропала, она серьезно посмотрела на Максимку.

– Ну бачила разок… Кусачие – это да, один меня ухватить пытался. Тольки вы не там пошукать решили. Нема их тута, они в другом хлеву – у леса который, тайный.

– Тайный? А где?

– А вон тама, не ошибетесь. Но вы туда не ходите, нехорошее то место.

«Знала б ты, скольки раз я гэта слышал», – с какой-то взрослой усталостью подумалось Максимке.